Текст книги "Не совсем мой, не совсем твоя"
Автор книги: Татьяна Воронцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 8
Ясный субботний день. День накануне отъезда. Взявшись за руки, они гуляют по набережной Монтебелло, где букинисты под навесами и прямо под открытым небом торгуют старинными и современными гравюрами, книгами и картинами. Отсюда же открывается великолепный вид на Нотр-Дам.
Ксения останавливается, чтобы сфотографировать южное окно-розетку. Витраж XIII века изображает Христа в окружении апостолов и мучеников, благословляющего как мудрых, так и неразумных дев. Очень символично… Тем временем Ник рассказывает ей о вкладе, который внес в строительство собора Виолле-ле-Дюк.
– …центральный ярус с ажурным окном-розеткой, а выше, видишь – галерея из узких, переплетающихся аркатур, объединяющая две боковые башни, которые, кстати говоря, так и не были завершены… именно здесь Виолле-ле-Дюк дал волю воображению: он создал ирреальный мир химер – гротескных фигур чудовищных монстров и птиц, иронично взирающих с высоты на копошащееся внизу человечество.
– Ник, – внезапно произносит Ксения.
– Что?
– Как ты думаешь, мы сможем быть вместе?
Он смотрит на нее не мигая. Делает шаг, еще шаг и медленно наклоняется к ее лицу. Его поцелуй с легким привкусом табака кажется ей неописуемо сладким. И в то же время именно этот искусный поцелуй пробуждает в ее душе самое недостойное из чувств – ревность. Мы вернемся в Москву, и он снова окажется в постели Илоны. Снова будет целовать ее (пусть не так же точно, но все же!) и раз за разом доводить до оргазма… Боже! Это невыносимо.
– Мы и так вместе, Ксюша.
– Не совсем, – произносит она с печальной улыбкой.
И минуту спустя уже жалеет о своих словах.
Разжав объятия, закуривая на ходу, Ник направляется к мосту. Его неторопливая походка исполнена достоинства. А что остается делать? Только идти вот так, с развернутыми плечами и приподнятым подбородком, зная, что вслед тебе смотрит НЕ СОВСЕМ твоя девушка, которой ты готов отдать всего себя. Всего, но НЕ СОВСЕМ.
Он стоит, облокотившись на каменный парапет моста, и сосредоточенно курит сигарету, не обращая внимания на заинтересованные взгляды проходящих мимо женщин. Ксения подходит и останавливается в двух шагах. Глядя вниз, на мутные воды Сены, оба молчат, сознавая бессмысленность всяких слов.
* * *
Монмартр. Узкие улочки, маленькие магазинчики, бесчисленные кафе… вращающаяся карусель, сахарные купола базилики Сакре-Кер… А лестница, знаменитая лестница – кого там только нет! Безработные художники с папками на коленях, легкомысленные студенты, любознательные туристы. Сидя на ступенях, они болтают, рисуют, курят, едят, читают газеты, убивают время.
Солнышко пригревает совсем по-летнему, так что Ник сбрасывает с себя куртку и перевешивает через плечо. Его темно-синяя рубаха в тонкую полоску полощется на ветру. Ксения раздеваться опасается, все-таки начало апреля. В Москве сейчас в лучшем случае плюс восемь, все ходят в демисезонных пальто и грустно вздыхают, если забывают дома перчатки.
– Конец XIX века, византийский стиль, – говорит Ник, стоя у подножия лестницы и почтительно разглядывая высящуюся на холме базилику. – Центральный купол на высоком барабане и вокруг него четыре небольших – явно восточного происхождения… Там, с другой стороны есть еще колокольня высотой 84 метра с одним из самых больших колоколов в мире. Он называется «Савоярд» и весит 19 тонн.
Ксения слушает и не слышит. В голове ее безостановочно крутятся слова, которые прозвучали час назад на мосту.
– Ты бывал здесь раньше?
– Да.
– С подружкой?
– С сестрой.
– О! Так у тебя есть сестра?
Пауза и затем:
– Была.
Холодный пот на лице. Стук в висках.
– Неужели и она тоже…
Короткий кивок. Голос, упавший до шепота:
– В сентябре прошлого года. Она долго болела… Инфаркт у отца случился после того, как ей поставили точный диагноз.
– Что за диагноз?
– Лейкемия. С начала февраля до начала июня – ровно четыре месяца я провел с ней вместе в одной из лучших швейцарских клиник. И когда они сказали, что не могут помочь ей жить, мы остались, чтобы они помогли ей умереть. В этой клинике разработаны специальные программы для безнадежных больных – методики, аналогичные методикам доктора Левина и доктора Кюблер-Росс. Слышала о таких?
– Читала кое-что.
– Значит, ты понимаешь.
– Ник, я хочу спросить.
– Спрашивай.
– Эта девочка, твоя сестра…
– Дочь Каталины. Лада.
– А сколько ей…
– Шестнадцать лет.
Я не прошу избавить меня от страданий;
дай мужество, чтобы их превозмочь.
– Она… это случилось там же, в Швейцарии?
– Нет, позже, в Москве. Но к тому времени мы были уже готовы. Я прошел весь этот путь вместе с Ладой. Я обещал, что буду с ней от начала до конца… или до нового начала. На это мне и понадобились деньги. Проживание, медицинское обслуживание, занятия в группе доктора Маргарет Келлер… К тому же Каталина потребовала, чтобы мы, как дети одного отца, прошли одинаковое обследование.
Не дай мне изнывать от страха и тревоги,
спасения безвольно ожидая;
дай мне надежду и терпение —
и я добьюсь свободы.
– И что же? Что показало обследование?
– Я здоров.
– А Илона, она об этом знала? Ты ей рассказал?
– Конечно. Когда я начал работать на Илону, Лада была еще жива.
– О господи…
Не дай мне трусом жить и уповать
лишь на твою спасительную милость;
но дай мне ощутить поддержку
Твоей руки, когда я буду падать.
* * *
Присев на ступени рядом с худым длинноволосым парнем в джинсовой куртке и вытертых до дыр голубых джинсах, Ник о чем-то говорит с ним вполголоса. Перебирает сложенные стопкой рисунки. Одобрительно кивает. Потом поворачивается и окликает Ксению, нацеливающуюся объективом на купола Сакре-Кер.
– Ксюша! Иди-ка сюда.
Растрепанный художник пробует повторить ее имя, но быстро сдается и с улыбкой манит ее рукой. Все ясно. Ник заказал ее портрет. Что ж, ладно, она ничего не имеет против.
Ее усаживают на маленький складной стульчик, и через четверть часа портрет готов. Прелестный рисунок мелком на картоне. Длинная, ровно подстриженная челка… огромные глаза, как у девочек из японских мультфильмов… Сходство потрясающее.
Ник расплачивается с художником, но тот не отпускает их, а принимается с жаром что-то объяснять или, может, просить, то и дело сбиваясь с английского на французский. Тем не менее Ник его понимает.
– Чего он хочет? – спрашивает заинтригованная Ксения.
Ник выглядит смущенным, но к смущению примешивается лукавство.
– Он хочет нарисовать мой портрет. Но не для меня, а для себя. Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда.
– Черт! Ну ладно… пусть рисует. Оставить вас наедине?
Пока мальчики развлекаются, она прогуливается вдоль балюстрады, фотографирует то одно, то другое, с любопытством разглядывает француженок (кто во что одет) и приходит к неизбежному выводу, что по возвращении домой нужно срочно менять весь гардероб.
Телефонные трели прерывают ее грезы. К счастью, это не Игорь.
– Да, мама… Да, все в порядке…
Повернувшись к лестнице, она смотрит на Ника, который встает со складного стульчика, расправляет плечи, потягивается и делает шаг вперед, чтобы взглянуть на портрет. Художник тоже вскакивает со ступеней. Протягивает ему папку. Минуту они смотрят друг на друга. Затем одновременно переводят взгляд на рисунок.
– Завтра в шестнадцать двадцать… да… А Игорь тебе звонил?.. Я говорила с ним вчера вечером. Я сказала: в двадцать один ноль-ноль… как мы с тобой договаривались… А на самом-то деле есть такой рейс? Ты уточнила? Отлично… Я понимаю, мама, но и ты тоже пойми. Мы же не хотим, чтобы он приперся в аэропорт и устроил там какую-нибудь кошмарную сцену…
Внезапно, поддавшись какому-то внутреннему порыву, художник протягивает руку и дотрагивается до лица Ника. Робко, чуть ли не виновато, словно опасаясь какой-нибудь грубости с его стороны. Тот что-то говорит, стоя перед художником в непринужденной позе, засунув руки в карманы, щурясь против солнца.
– Конечно, поговорю. Я все ему объясню, но только не в присутствии Ника… Кстати, я видела тут в одном месте очень милую сумочку, замшевую, темно-бордовую. Мне кажется, она идеально подходит к твоим итальянским туфлям – тем, что ты купила осенью в «Олимпик-Плаза». Может, взять?.. Недорого, шестьдесят пять евро… Нет-нет, никаких бантиков и розочек… Ладно.
Подойдя, Ник целует ее в щеку. Потом оборачивается, ловит на себе восторженный взгляд художника и делает прощальный взмах рукой. Пока, парень. Приятно было познакомиться.
– Влюбился с первого взгляда, – подтрунивает Ксения на обратном пути к центру города. Они собираются пообедать в одном из ресторанчиков Лувра. – Ну-ну… И часто ты слышишь такие признания?
– Время от времени.
– Да ты что? – От удивления она даже приостанавливается. – Интересное кино… И как это было?
– Было что?
– То самое.
– Да никак! – Ник со смехом тянет ее за руку, принуждая идти дальше. – Глупая девчонка…
– Неужели ни разу?
– Ни разу. Хотя…
– Что?
– Однажды я был очень близок к этому, но… ничего не произошло.
– Расскажи, – тут же требует Ксения.
Почти как Илона. Почти… С той разницей, что Илоне хотелось заставить его говорить, а Ксения об этом просит.
– Ну, как-то раз я зашел в магазин джинсовой одежды банально купить себе штаны. И он был там, этот парень. Работал продавцом. Он помог мне с выбором модели, а когда я уже собрался расплачиваться, вдруг сказал, глядя мне прямо в глаза: «Парень, я от тебя без ума. Мы можем увидеться?» Руки у него дрожали. Он смотрел на меня, я – на него. Так прошло минут пять. В принципе у него были причины для беспокойства. То, что он позволил себе в рабочее время по отношению к клиенту… Я мог нажаловаться его начальству, а мог и сразу, с места не сходя, съездить ему по физиономии.
– Но ты не сделал ни того ни другого.
– Нет. То есть, конечно, первая реакция была именно такой: в морду без разговоров, а там пусть как хочет объясняет своему менеджеру, с чего это вдруг клиент взбрыкнул. Но, как ты уже догадалась, я этого не сделал. Почему? А черт его знает. Просто разобрало любопытство. Он был такой вежливый, такой обходительный, этот парень… И я подумал: почему бы нет?
– Ну а дальше?
– Вечером мы встретились на Пушкинской площади, и он повез меня к себе домой. Неплохая квартирка, приличный коньяк… Мы немного поболтали, но когда дошло до главного, он неожиданно сдрейфил. Может, с его стороны это тоже был всего лишь случайный экспромт, не знаю. В любом случае он не стал строить из себя коварного соблазнителя и честно признался, что чувствует себя полным идиотом. Поскольку я чувствовал себя примерно так же, мне было нетрудно его понять. Мы выпили еще по рюмочке и разошлись. Потом он еще звонил раз или два… вот, собственно, и все. Мое большое гей-приключение.
После обеда они долго бродят по египетским залам Лувра. Фотографировать разрешается, но желательно без вспышки. В благоговейном изумлении Ксения взирает снизу вверх на сокологолового Гора, а Гор с высоты своего постамента снисходительно взирает на нее. Длинный ряд стоящих вертикально саркофагов наводит на мысли о мумиях, которые возвращаются. А великолепная Сфинкс,[7]7
Сфинкс (Сфинга) – в греческой мифологии дочь Эхидны и Тифона (по другой версии Эхидны и ее собственного сына Ортра, пса Гериона, убитого Гераклом), чей образ символизирует загадку и страх. – Примеч. авт.
[Закрыть] когда-то возлежавшая у входа в чью-то гробницу, а теперь охраняющая переход из одной галереи в другую, все еще способна вызвать легкую дрожь ужаса, смешанного с восторгом.
Поклоняюсь тебе, о Амен-Ра, ты, кто опирается на Маат. Ты проходишь небом, и каждое лицо видит тебя. Ты непознаваемый, и никакой язык не может описать твой облик. Ты слушаешь ушами своими и видишь глазами своими. Миллионы лет прошли над миром. Я не могу назвать числа тех, через которые ты прошел.[8]8
Из «Папируса Хунефера», Британский музей, № 9901. Уоллис Бадж. Египетская религия. Египетская магия/Пер.: «Новый Акрополь».
[Закрыть]
Наконец Ник обессиленно опускается на широкую скамью в простенке между окнами.
– Ты не устала?
– Нет, – отвечает Ксения, продолжая кружить по залу. – А ты?
Взгляд Ника прикован к ее туфлям на высоком каблуке.
– А я что-то уже ни рукой, ни ногой…
– Слабак!
Горькая усмешка на его красивых губах.
– Мне уже приходилось это слышать.
– О! – спохватывается Ксения. – Извини. – Глаза ее жалобно округляются. – Я не то хотела сказать…
– Не важно. Иди сюда. Посиди со мной рядом.
Они сидят вдвоем в музейном зале среди саркофагов и каменных изваяний древних египетских богов. Скудное освещение способствует возникновению разного рода фантазий, от которых мороз по коже. Сгустившиеся по углам тени выглядят бездонными провалами, туннелями, ведущими в иные измерения. Шагнуть туда и оказаться неизвестно где, неизвестно кем. Отрешиться от реального настоящего с его суетой и бесконечными проблемами. Прожить чужую жизнь под покровительством чужих богов…
Ты проходишь через необозримые пространства, и требуются миллионы и сотни тысяч лет, чтобы их пройти; ты проходишь через них с миром и пролагаешь путь свой через водную пучину к месту, которое любишь; ты делаешь это в одно мгновение, а потом останавливаешься, заканчивая часы.
* * *
– Почему раньше не сказал?
– Не было необходимости.
– А сейчас?
– Сейчас мы с тобой… – Он сделал широкий жест, охватывающий весь гостиничный номер с набором стандартной мебели и развешанными, расставленными, разложенными повсюду личными вещами его обитателей. – Сейчас ты имеешь право знать.
– Понятно, – пробормотала Ксения, не понимая ровным счетом ничего.
И вот она сидит, поджав ноги, в большом мягком кресле и перелистывает толстую, изрядно потрепанную тетрадь в коричневом переплете. Не дневник, всего лишь тетрадь стихов. Поначалу она даже перепугалась, решив, что Ник вообще никогда не расстается с этой реликвией. Ничего себе братская любовь! Но он успокоил ее. Все совсем не так. Тетрадь хранится дома, в ящике письменного стола. Он взял ее, чтобы показать Ксении. Лада писала стихи с четырнадцати лет. И никто, кроме него и Каталины, этих стихов не читал.
Отпусти меня наконец на волю,
В плену я твоем уже тысячи лет.
Все тысячи лет с тобою я спорю,
Все тысячи лет мне спасенья нет.
Тысячи лет меня ты терзаешь,
Топишь в морях, на кострах печешь,
Тысячи лет ты мною играешь,
За грош покупаешь, за грош продаешь.
Ты резец, а я – молчаливый мрамор,
Ты рука, а я – податливый воск,
Я вулкан, а ты – бурлящая лава,
Я провод, а ты – электрический ток.
И каждый из нас обречен с колыбели
Пополнить ряды нерадивых рабов.
Ну что, не признала меня? Неужели?
Ведь я – Человек,
а ты – Любовь.
Обреченная девочка, пишущая о любви. Ксения почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. О любви… Да что она могла об этом знать в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет?..
Ник плещется в ванной. Его рубаха и джинсы, в которых он завтра отправится в аэропорт, висят на спинке стула. Его наполовину уложенная спортивная сумка стоит у стены. Его ботинки… Ксения пробует подавить вздох. Ей хочется видеть все это в своей квартире. Чтобы эти ботинки сорок четвертого размера каждый вечер стояли в прихожей. Чтобы эта рубашка и вон тот шерстяной пуловер тоже выходили из дома только затем, чтобы вернуться, и Матильда усаживалась бы на них всякий раз, когда усталый хозяин в рассеянности ронял их на кровать.
Она все-таки вздыхает. Вздыхает раз, другой… Господи Иисусе! Ведь завтра снова начнется! Рассерженный голос Игоря в телефонной трубке, укоризненные взгляды матери, полный сумбур в голове.
Сказать ему?.. Да, и как можно быстрее.
Может, позвонить прямо сейчас?.. Ага, чтобы он с самого утра дежурил в аэропорту. Этого только не хватало.
Когда же это сделать?.. Да прямо по возвращении домой, как только переступишь порог! Ну, после того как разденешься, разумеется… И примешь душ… И разберешь чемодан… И…
Глава 9
– Господи, ну извини! Извини! Я просто перепутала! Дело в том, что мы с самого начала настроились на вечерний рейс, но билетов не оказалось, и агент…
– Перепутала рейс? – Игорь себя не помнил от бешенства. – Ты что, с ума сошла? Или меня считаешь идиотом?
– Да нет, Маринка-то знала, а меня что-то переклинило. Вчера вечером спрашиваю ее: «Мы будем в Москве в двадцать один ноль-ноль?» А она мне: «Ты что, спятила? В шестнадцать двадцать…» Да что ты так нервничаешь? Ведь все же обошлось.
– Я хотел вас встретить.
– Нас встретил папа. Мы прекрасно добрались…
– Ксенька! С кем ты летала в Париж?
– С Маринкой. Это моя двоюродная сестра. Я разве не сказала?
– О’кей. – Он перевел дыхание. – Но если у этой твоей сестры в штанах то же самое, что у меня…
Влажными от волнения пальцами Ксения плотнее прижала трубку к уху. Это что, угроза? И как на нее следует реагировать?
– Когда мы увидимся? – спросил Игорь после паузы.
– Ну… думаю, скоро. Я должна еще позвонить Ольге насчет работы…
– Жду твоего звонка.
Он бросил трубку.
Не поверил. Сто пудов не поверил. Ой-ой-ой, Ксенечка, ну ты и попала…
Матильда сидела в чемодане поверх пакета с бельем. Морда у нее за последнюю неделю стала еще шире.
– Ну что, зайка моя? – невесело улыбнулась Ксения. – Бабушка хорошо тебя кормила?
– Мр-р, – ответила зайка низким басом.
Через полчаса Ксения уже лежала в ванне и болтала со Светкой.
– На Эйфелеву башню? Конечно, поднимались. Ничего там хорошего нет, кроме ветра… Да, и в Лувре были. Слушай, там нужно жить месяцев шесть, чтобы все посмотреть… Да не в Париже, а в самом Лувре. Господи, там столько всего!.. Он сфотографировал меня рядом с Гором. И с Моной Лизой тоже. Эта Мона Лиза, между нами говоря, слова доброго не стоит. Какая-то замухрышка под стеклом, чуть ли не в вакууме, представляешь? Чтобы краска с нее не осыпалась… чтобы наши дети могли на нее полюбоваться… чтобы твой Гоша лет через двадцать с нее угорал… ага… Лично мне гораздо больше нравятся модернисты в Центре Жоржа Помпиду: Брак, Малевич… И импрессионисты в музее Орсе: Моне, Ренуар… и еще этот, который все время балерин рисовал… точно, Эдгар Дега. Слушай, а Ван Гог! Бог ты мой! В оригинале он бесподобен… Да, ну так мы пошли пообедать в ресторане музея Орсе, и я заказала рыбу. Знаешь, что мне принесли? Что-то полусырое, серого цвета, с запахом тины. Я не смогла проглотить ни кусочка. Они не знают, что такое жареная рыба! Европа называется. Жрут каких-то слизняков…
Наслушавшись про красоты, Светка перешла к личному. И тут уж стало не до смеха. Что слышно от Игоря? Вы до сих пор не объяснились?.. За целую неделю едва перекинулись парой слов?.. Но почему? Почему ты так себя ведешь? Не пора ли ему наконец узнать правду? По этому поводу Ксения не смогла сказать ничего вразумительного.
Да и что она вообще могла? Только вспоминать залитые солнечным светом бульвары, теплый ветерок под навесами открытых кафе. Ник сидит, повернувшись боком к столу, положив ногу на ногу, и курит сигарету, время от времени лениво стряхивая пепел в принесенную официантом пепельницу. Его глаза серо-голубые на свету и фиалково-синие в тени. Вот он расстегивает две верхние пуговицы рубахи, так что становится видна поблескивающая на шее цепочка. Смотрит, щурясь против солнца, на сидящую напротив Ксению и неожиданно задает вопрос:
– Вы давно знакомы?
– Я и Игорь? – Она вздрагивает и некоторое время молчит. – Полтора года. А что?
– Ничего. Просто любопытно.
Только что они гуляли по примыкающему к Центру Помпиду пешеходному Кварталу Часов, который, по словам Ника, обязан своим названием знаменитому часовых дел мастеру Жаку Монестье, и разглядывали его часы из латуни и стали с электронным программным устройством. Каждый час можно слышать их бой, при этом фигура человечка, сжимающего в руках щит и меч, вступает в сражение с драконом, птицей и крабом, символизирующими три стихии – Землю, Воздух и Воду. Только что… А теперь он желает знать, отчего новая любовь с такой легкостью вытеснила из ее сердца старую.
– Не любовь, нет… Думаю, я никогда его не любила. Но поняла это только теперь. Все мои подруги с кем-то встречались, и мне тоже вроде как полагалось… ну, ты понимаешь.
– Понимаю. – Он делает глубокую затяжку и медленно сцеживает дым сквозь зубы. Смотрит ей в лицо тем же сонным, непривычно равнодушным взглядом, а потом спрашивает как ни в чем не бывало: – Еще по чашечке кофе?
Как же быстро пролетела эта неделя!
Церковь Сент-Эсташ недалеко от Центрального рынка – в высшей степени оригинальное и гармоничное смешение стилей. Планировка, аналогичная планировке собора Нотр-Дам… своды в стиле «пламенеющей» готики… и наконец фасад, декорированный колоннами тройного ордера, представляющими собой чистейший Ренессанс… Там Ник впервые позволил себе по-настоящему грубую выходку. Когда Ксения в очередной раз извлекла из сумки трезвонящий телефон и с отвращением уставилась на дисплей, не обнаруживая ни малейшего желания отозваться, он схватил ее за запястье и…
– Эй! Что ты делаешь?
Молниеносно, безо всяких усилий он разжал ее пальцы и завладел трубкой. Ее это поразило.
– Отдай!.. Не смей!..
Что еще она выкрикивала, ослепленная злыми слезами?
Не обращая внимания на ее вопли, Ник задумчиво смотрел на дисплей. Чего хотел? Ответить вместо нее? Запомнить номер? Неизвестно.
Вечером, после двух бокалов «Julienas», он был великолепен. Каким-то чудом он умудрялся улавливать самые глубинные, самые сокровенные ритмы ее тела. Сплетая его пальцы со своими, кусая губы от нетерпения, она ощущала нарастающий жар и ярость насилуемой варваром патрицианки. Чужой любовник – так, кажется, она его называла? Ах, подлец, и где только он успел научиться всему тому, чем радует ее сейчас?.. На гребне волны, возносящей обоих прямиком в небеса, он стиснул ее пальцы чуть ли не до хруста, так что вырвавшийся у нее крик был наполовину криком боли, и сам тихонько застонал от избытка чувств.
Этот слабый стон возбудил ее до крайности. Лежа на спине с тяжело бьющимся сердцем, она еще долго слышала его – страдальческий и чувственный стон неотразимого мужчины, на миг утратившего контроль над собой. Заодно вспомнился тот укус, которым она наградила его в теткиной ванной. А ссадины от наручников… боже! В эти минуты она чувствовала, что почти понимает Илону. Он способен пробуждать такие эмоции. О да, вполне.
Горю огнем – и не могу согреться…
Довольно причитать наперебой!
Я не умру, пока на месте сердца
Пульсирует спасительная боль.
Неотвратимы скорбные этапы.
Диагноз, как всегда, предельно прост.
Любовь. Неизлечимо. Снимем шляпы.
Лекарство от любви? Смешной вопрос.
Увы! Увы и ах!..
А ну вас к черту!
Не верю больше добрым докторам.
Пускай болит. Не больно только мертвым.
Все правильно, и нет причин для драм.
