Текст книги "Уйти нельзя остаться"

Автор книги: Татьяна Гармаш-Роффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Молодой». Алексей, которому перевалило за сорок пять, для ударного плана по деторождению полагал свой возраст не самым подходящим.

…Прошло с полчаса, не меньше, прежде чем Дмитрий Львович позволил Алексею заговорить о деле. Сыщик изложил суть вопроса: что может выглядеть похоже на инфаркт, естественную смерть, но при этом быть спровоцировано чем-то?

Дмитрий Львович с ходу выдал перечень веществ – Алексей едва поспевал записывать, – которые могут очень быстро разлагаться в крови, через час-два.

– Обычные растительные яды, способные вызывать паралич мышц, – в том числе и сердечной мышцы, – отпадают. Экзотические яды тоже отпадают. Их следы остаются в крови, в тканях, в печени. С другой стороны, добыть их не так-то просто! Хотя и кардиостимуляторы, убийственные в больших дозах, достать непросто! Ты бы с этой стороны поискал, Леша: со стороны связей с аптеками. У кого из твоих подозреваемых имеются такие связи?

– Дмитрий Львович, в нынешнее время не нужны связи – дал взятку и получил то, что нужно! И предлог благовидный найдут: мол, рецепта нет, некогда к врачу сходить за ним, сделайте любезность, выручите…

– А вот еще, Леша, – задумчиво проговорил Дмитрий Львович, – вот какой финт мог убийца твой учинить: ввести в вену воздух. Пузырь воздуха блокирует легочную артерию и вызывает картину, весьма похожую на инфаркт! В городском морге вскрытие делали, говоришь?

– В городском.

– Там судмедэксперты, конечно, да не те! Не наша братия, на криминал натасканная! Могли и пропустить.

– А на такой случай, если вдруг «пузырь воздуха», не существует разве стандартной процедуры исследования?

– Существует, как не существовать! Водой надо залить грудную клетку и, прежде чем резать, прокол сделать… Потому как если разрежешь, так пузырь уйдет, а потом искать поздно… Но так то ж теория! В рядовом городском морге из трупов очередь, родственники нажимают, начальство прижимает, холодильников не хватает. Да в основном у них идет бытовуха или мирные смерти, приключившиеся дома. Не до процедуры им! Получили труп с подозрением на инфаркт – ну и никаких лишних мыслей. И никаких лишних процедур. Сколько я желчи изводил, бывало, когда мы забирали труп из городского морга…

Дмитрий Львович пустился в воспоминания. Алексею пришлось прервать старого эксперта: время поджимало, пора было ехать на встречу со старостой.

…Михаил Пархоменко оказался жизнерадостным староватым мальчиком. Кис вспомнил старую игрушку: гуттаперчевую рожицу, у которой сзади имелись четыре отверстия, чтобы вставить пальцы и затем, шевеля ими, придавать рожице различные выражения. Об этом он думал, глядя на Мишу, бывшего старосту.

Выслушав серию искренних соболезнований умершим, обойму бодрых фраз о готовности сотрудничать со следствием в лице Алексея Кисанова и вязанку пространных пафосных рассуждений о падении нравов, Алексей наконец достал фотографии.

– Михаил, где-то в середине года ваши учителя пересадили учеников вашего класса… С чем это связано? Кто принял это решение? Директор? Классный руководитель?

– Уже не помню. Осерчали наши учителя, довела их Компашка, – вот и пересадили!

Алексей рассчитывал на более конкретный ответ, но да делать нечего. Он указал пальцем на два лица:

– Что вы знаете об этих учениках? Почему они ушли из вашего класса?

– Людочка Козлова… Ее семья переехала в другой район. Хорошая девочка, отличницей была.

– А вот этот, Зиновий Шапкин?

– Зина… Мы его так все звали… А что, вы действительно подозреваете, что кто-то из наших бывших одноклассников мстит сегодня за старые обиды? И что эти смерти не случайны?!

– Я пока ничего не подозреваю. Просто собираю информацию. Так что насчет Зины?

– Не знаю, куда он исчез… Или не помню?

Миша посмотрел на детектива так, словно тот мог ему дать подсказку. Его ожидания, естественно, не оправдались, и Миша, чуть подумав, продолжил:

– Над ним немного издевались в классе. В смысле, Компашка наша издевалась. Но, по-моему, ничего такого особо обидного. Он мальчишка был самолюбивый, вечно что-то пытался вякнуть поперек Юрки Стрелкова. Но не получалось у него. Шика не хватало, блеска. Так, жалкое гавканье. «Ай моська, знать она сильна, что лает на слона!» Понимаете, о чем я?

– Понимаю. А что значит «издевалась»?

– Ну, срезали его, когда он высказывался на уроках.

– Били?

– Нет, что вы, они же все интеллектуалы у нас, из Компашки! Рук никогда не распускали. Да и вообще у нас директор держала всех в кулаке. Драк не было почти совсем. А если случались, то ЧП! Сразу к директору на ковер и угроза исключения. А школа наша на хорошем счету была, за нее многие держались. Ой, вспомнил! Зину вроде из школы исключили. Такой слух ходил.

– За что?

– А вот не знаю. Учителя ничего не говорили.

– Ну, может, морду набил кому-то? Разве за это исключали?

– Зина? Да куда ему, смотрите, – староста ткнул пальцем в фотографию, которую принес с собой на встречу детектив, – какой щуплый… Нет, драчуном он не был. Он все пытался умом блеснуть, но очень, как бы сказать, настырно, что ли… Все время лез вперед. Да и ума не особо у него водилось. Вроде и не дурак, но и не то чтоб умный… Зануда, одно слово, знаете таких? Если кто-то его соглашался слушать, то он немедленно распускал хвост и начинал критиковать современное прогнившее общество номенклатуры – слышал звон, что называется. Тогда это словечко гуляло по «левым»… Причем он недвусмысленно намекал на ребят из нашего класса как на его самых типичных и ничтожных представителей.

– И как реагировал Юра и остальные?

– А Юра его так легко, даже изящно, с юмором опускал каждый раз… Все смеялись. Зина от этого еще больше заводился, снова лез на рожон и снова получал щелбан. Словесный, имею в виду.

– Думаете, он за это ненавидел Юру?

– Ненавидел? Не знаю… Скорее завидовал. Хотел быть, как он. Или хотя бы дружить с ним, войти в Компашку.

Алексей задумался. При таком раскладе Зина не тянул на мстителя… Либо там было что-то еще?

– Мог ли Юра или кто-то из Компашки унизить Зину так сильно, что у него возникло желание мести?

Староста только головой покачал осуждающе: эк вы, мол, детектив, неужто Зину подозреваете в этих смертях?

– Допустим, Зина был влюблен в какую-то девочку, а Компашка его унизила на глазах у нее?

– Да Зину каждый день унижали на глазах у всего класса! Хотя он сам лез и сам виноват. А девочка… Не помню я. Двадцать четыре года ведь прошло!

– Его адреса у вас нет, как я понимаю?

– Нет. Я остальных-то с трудом разыскал, и то благодаря тому, что в выпускной вечер обменивались адресами и клялись в вечной дружбе… Где родители все еще живут, где у новых жильцов нашелся номер телефона прежних… Некоторые оставляют координаты новым жильцам своей квартиры – мало ли что… Да в прошлый классный сбор ребятки наши уточнили свои адреса и адреса тех, кто не пришел, но с кем они не потеряли связь… Но Зины не было ни на прошлой встрече, ни на выпускном – он ушел от нас где-то в начале весны, кажется. В школе его адрес сохранился, возможно. Хотя хранят ли они архивы?

– Я поинтересуюсь. Михаил, вы уверены, что не было никакого события, которое объяснило бы исключение Зиновия из школы? Сами говорите, двадцать четыре года прошло, вы могли и забыть…

– Знаете что? Я завтра позвоню нашим, поспрашиваю. И насчет девочки, и насчет исключения из школы… Хотя с ним, по-моему, никто не дружил, вряд ли он доверял кому-то свои секреты… Но вдруг?

* * *

…Школьное здание навеяло на Алексея легкую ностальгию – он учился в похожем: красный кирпич с белой лепниной, вход под белыми колоннами. Сразу вспомнился запах мастики, которой натирали паркет в коридорах, занозистые деревянные перила, гулкий спортивный зал со снарядами (он, Кис, был на них лучшим!) и торжественный актовый с тяжелым малиновым бархатом занавеса на сцене… И испещренный двойками дневник, чуть не по всем предметам, кроме математики да физики. Ну и физкультуры, конечно, – «физ-ры», как ее называли. А, да, и «гроба» – гражданской обороны: он стрелял лучше всех по мишеням!

И еще он вспоминал, поднимаясь по лестнице на второй этаж и ища кабинет директора, замечания красными чернилами по поведению в дневнике. И строгие папины разборки дома. И молоденькую училку, в которую был немножко влюблен. И другую, мегеру, которую отчаянно боялся. И светлые косички с бантиками, маячившие прямо перед ним весь урок, – как невыносимо хотелось их дернуть. Он, собственно, не особо сопротивлялся желанию, отчего и дневник его расцветал красным. Он забыл, как звали девчонку, но помнил ее косички!

Директором оказался мужчина лет сорока – ясно, что двадцать четыре года назад его в этой школе не было. Только если в качестве ученика.

…Директор сожалел. Тех учителей уже нет – осталась у него в коллективе лишь парочка женщин, которые в ту пору были начинающими, со студенческой скамьи, и вели младшие классы.

– И все же, – настаивал Алексей, – я бы хотел с ними переговорить!

Директор выразил готовность поспособствовать и предложил дождаться перемены, в которую он самолично проводит детектива в учительскую и представит дамам.

Такой расклад Киса полностью устраивал, а в ожидании перемены он изъявил желание получить адреса покинувших школу учителей.

– Сожалею, – развел руками директор, – но и здесь я вряд ли сумею вам помочь. Дело в том, что в середине девяностых школу пытались отобрать, – я тогда еще здесь не работал, но эту историю знаю, – какая-то фирма позарилась на наше здание… Устроили ночью пожар, а потом хотели здание отбить под предлогом инвестиций в капитальный ремонт. Сами знаете, какой беспредел тогда творился. Школа долго стояла закрытой, некоторые учителя вышли на пенсию досрочно, – невостребованы в то время они были, и зарплаты все равно крошечные; иные нашли новую работу… В огне сгорела часть школьных архивов, а другие выбросили, считая, что они уже никому не пригодятся… Что-то, кажется, передали в РОНО, но и у них неважно обстояли дела, их помещения тоже оттяпывали, хоть и по кускам… Боюсь, теперь все эти бумажки не найти!

Алексей понимал, что директор говорит правду. Разбойные девяностые, лихие, бандитские… Они прошлись по многим его друзьям и знакомым, близким и менее. По жизням прошлись, по судьбам. Некоторые так и не оправились.

– Но хотя бы прежнего директора координаты у вас сохранились? Должны сохраниться, вы ведь дела принимали, было что обсудить, думаю?

Директор согласился и полез в ящики своего стола.

Он долго в них копался, ворошил бумаги, открывал и закрывал очередные ящики. Ничего не обнаружив, он нажал на селектор и призвал секретаршу. Строгая дама – молодая, но очень строгая! – возникла на пороге.

– Телефон и адрес прежнего директора нашей школы?

Она кивнула и исчезла. Появилась через три минуты, и Алексей записал под ее диктовку координаты бывшего директора. Точнее, директрисы. Той самой, которая держала школу в кулаке, как выразился староста Миша.

Подоспела перемена, и Алексей в сопровождении директора направился в учительскую, из которой слышался смех. Обстановка… нет, атмосфера учительской поразила его. В ней не было ничего от его детско-школьных воспоминаний, приправленных страхом перед училками : там находились модно одетые, ухоженные женщины и несколько мужчин. Во времена Киса мужчин в школе было раз-два да обчелся: физрук да учитель труда.

Похоже, что они обменивались впечатлениями от только что закончившихся уроков и при этом смеялись. Надо же! В его времена учителя почему-то не смеялись…

…Увы, две дамы, которым директор представил сыщика, ровным счетом ничего не знали о событиях двадцатичетырехлетней давности. Или запамятовали?

Меж тем исключение из школы в десятом, выпускном классе – дело очень серьезное! И раз Зиновия исключили – значит, причины были вескими. Если эти две учительницы, тогда начинающие, не сохранили об этом даже смутного воспоминания, то, выходит, в школе предпочли молчать?

Ну что ж, посмотрим, как обстоит с памятью у Софьи Филипповны, директорствовавшей в те годы.

– …Юра Стрелков? Конечно, помню! Я помню всех своих детей!!!

Всех – не всех, но Софье Филипповне было явно приятно похвастаться тем, что и за восемьдесят она не утратила ясность памяти и духа.

Они расположились за круглым столом, покрытым скатертью с бахромой, в единственной комнате ее квартиры. В чашках дымился чай, к которому прилагались мармелад и халва. На свободном стуле спал старенький серый кот, одно ухо которого было лысым.

– Блестящий мальчик! Отличник! – Софья Филипповна энергично тренькнула ложечкой, словно для пущей убедительности своих слов. – И родители такие уважаемые люди! Отец у него дипломатом был! Хотя доставлял нам Юра немало хлопот. Но я его любила. Он сейчас видный политический деятель, вы знаете?

Кис кивнул. Он нарочно зашел с беспроигрышной карты, с Юры: такими учениками директора всегда гордятся. Отличник, из престижной семьи, да и сам стал престижным. Престижным бывшим учеником. Которого взрастила вверенная директору школа.

От этой сладкой темы он потом осторожно переберется на Зиновия, на его исключение из школы. Этим событием директор вряд ли гордится, так что тут нужно не шуршать, а легкими шажками подбираться, аккуратненько…

– В нем и тогда наблюдались задатки! – продолжала Софья Филипповна. – Он был лидером не только класса, но и всей школы! Такой талантливый ученик надолго запоминается, чтоб вы знали! Ему все прощалось. Наш баловень, если хотите…

– Прощалось ?..

– Вы мне так и не сказали, молодой человек, – поджала вдруг губы Софья Филипповна, – почему вы расспрашиваете?

Директор, даже выйдя давно на пенсию, до сих пор блюла реноме своей школы. Ничего не попишешь, старая закалка, воспитанная советской властью, когда в любой момент могли обрушиться на голову начальственные окрики РОНО вкупе с районными комсомольскими и партийными комитетами. Со всеми вытекающими неприятными последствиями. И потому, понимал Алексей, даже сейчас Софья Филипповна будет хранить старые секреты, уже не грозящие взысканиями по партийной линии. Привычка сильнее нас, тем более привычка, сложившаяся за многие десятилетия карьеры…

– Дело в том, что вскоре начнется… э-э-э… политическая кампания Юры Стрелкова. И мы, его политические сторонники, – Кис врать не умел и не любил и с трудом додумывал на ходу начатую фразу, – хотим собрать отзывы его учителей. Раз Юру все любили, то это только к лучшему! Значит, отзывы будут исключительно положительными. Очень пригодится для его кампании!

– Почему «учителей»? – ревниво обиделась она. – А мой отзыв, что же, для вас ничего не значит? Я Юру сколько раз выгораживала, от нападок защищала! И отец у него был такой уважаемый человек, дипломат, и мальчик сам был очень одаренный, как не помочь!

«И сколько ценных подарков вам сделал его уважаемый отец и дипломат, дорогая Софья Филипповна, чтобы вы помогали одаренному мальчику при малейшей его неприятности? – подумал Алексей. – Дипломат, по тем временам возможности у него были отнюдь не рядовые. В эпоху закрытых границ и тотального дефицита даже упаковка импортных колготок стоила целое состояние! А уж директору полагалось поболе, чем колготки…»

– От чьих нападок? – спросил он с простодушной улыбкой (легче, Кис, легче!). – Учеников или учителей?

– Учителей, конечно. Некоторых , – спохватилась она. – Юра очень умный был мальчик, но, на свою беду, шутить любил. К тому же, понимаете, в такой семье вырос… Образованнее иных наших преподавателей был… Случалось, на него обижались.

– Он и сейчас образованней многих будет, – польстил любимцу директора детектив. – И чувство юмора сохранил. Его политические противники тоже обижаются. Таков удел людей неординарных, не правда ли? Одноклассники, наверное, тоже не все от него в восторге были?

– Не все.

Голос ее сделался суше, и Алексей пошел на попятный. Спрашивать сейчас про Зиновия Шапкина было бы неосторожно. Он вытащил фотографии, указал на учительницу, которую запечатлел первый цветной снимок.

– Это их классный руководитель, преподаватель русского языка и литературы. К слову, она Юру обожала! Непременно навестите ее, она вам много хорошего расскажет о Юре!

– А я вот смотрю, – вкрадчиво произнес детектив, – ребяток всех пересадили в течение учебного года… Это с чем-то связано?

– Возможно, они просто в другом кабинете находятся? Знаете, они могли в разных кабинетах рассаживаться по-разному!

Хм, такая мысль не приходила в голову Алексея. Некоторое время он изучал снимки.

– Да нет, Софья Филипповна, это все тот же кабинет. Смотрите: на стенках портреты писателей.

– Ну, я такие мелочи помнить не могу. Классному руководителю виднее, как рассаживать учеников. Я в подобные вещи не вмешивалась, у меня поважнее дел хватало, как вы понимаете!

– Разумеется. Так в целом Юру все любили, правильно я понял? – вернулся он к приятной для директора теме. – А на завистников обращать внимание не будем. Поможете мне разыскать его учителей, Софья Филипповна?

Софья Филипповна купилась на его нехитрый прием и пустилась, гордясь своей несостарившейся памятью, перечислять учителей. Детектив записывал. Адресов у нее не сохранилось, но это не беда, Алексей разыщет их через своих друзей в милиции…

Закончив, он все же рискнул спросить о Зиновии Шапкине.

– Не помню такого!

Алексею показалось, что директор отреагировала излишне поспешно. Он внимательно посмотрел на нее. Лицо Софьи Филипповны сделалось неприступным, окаменело, даже морщинки разгладились, – надо думать, именно этим начальственным выражением она держала в страхе в былые времена учеников и учителей.

– Ну как же, – любезно ответил он. – Его еще исключили из школы в десятом классе. Наверное, ЧП – чрезвычайное происшествие – какое-то случилось?

– О чем вы? Откуда у вас такие сведения? Если бы у нас было ЧП, я бы запомнила. Но я никакого ЧП и Зиновия… Как вы сказали?

– Шапкина, Шапкина!

– …не помню, – закончила фразу директор так, словно поставила жирную точку в разговоре.

Э-э, нет, рано нам точку, Софья Филипповна!

– Об этом мне рассказали его одноклассники.

– Не понимаю, молодой человек, вы пришли ко мне, чтобы получить хорошие отзывы о Юре Стрелкове? Тогда при чем тут Зиновий?

– Я подумал, что раз было ЧП, то, возможно, Юра как-то себя проявил – может, даже геройски…

– Не было никакого ЧП!

Ладно, не было так не было. В конце концов, староста ведь сказал, что «ходили слухи». А слухи – не факты…

Он проглядывал список учителей, составленный под диктовку, размышляя, о чем еще спросить Софью Филипповну.

– Здесь все? – спросил он, складывая листок.

– Все.

И она отвела глаза. Всего лишь на какое-то мгновенье, но этого хватило Алексею, чтобы снова раскрыть список.

– По-моему, – проговорил он, изучая названия предметов, – здесь не хватает… Не хватает… Сейчас, минуточку… Учительницы истории и… и… как это называлось? Обществоведения?

– Разве? А по-моему, я продиктовала всех!

– Ну, смотрите сами.

Софья Филипповна поправила очки и устремила глаза в листок. Алексей был уверен, что она просто старалась выиграть время, чтобы придумать, как выкрутиться. Он ждал, великодушно предоставляя бывшей директорше эту возможность.

– Ах да… – заговорила она. – Я ее пропустила, наверное, потому, что она уже не работала с этим классом… Почти.

Честность не позволяла ей солгать, хотя со всей очевидностью ей очень этого хотелось. Алексей решил помолчать: хороший способ дать проговориться собеседнику.

И впрямь, помучившись в тишине, Софья Филипповна добавила:

– Она уволилась из нашей школы, Юрин класс до аттестата не довела…

– Не довела? – Алексею срочно потребовалось уточнение, и он поднажал: – А сколько времени она проработала с этим классом?

– Не помню точно…

– Ну, скажите примерно!

– А почему вы расспрашиваете о ней?!

– Я же вам сказал: хочу расспросить учителей о Юре!

– Ну, по правде говоря, она проработала чуть больше, чем до середины выпускного класса…

Эврика! Предчувствие не обмануло детектива! Не зря он мучает бедную директоршу! Зиновий был исключен как раз примерно в то же время! Совпадение?! Посмотрим, посмотрим…

Он изготовил ручку.

– Этого достаточно, чтобы она помнила Стрелкова, я полагаю, – покладисто улыбнулся он. – Диктуйте.

– Анна Ивановна Деревянко… – неохотно произнесла директор. – Но я вам настоятельно не советую к ней ходить! Она не любила Юру и ничего хорошего вам не скажет! А вам ведь хорошее нужно, так?

Кис согласно кивнул.

– Ну вот, а Анна Ивановна… Она у нас парторгом школы была. На особом положении, если вы понимаете, о чем я. Ее ученики боялись и не любили. Да и учителя тоже, по правде сказать.

– С Юрой у них вышел какой-то конфликт?

– Да нет, ничего особенного. Юра у нас большой шутник был. А она шуток не понимала. Такие бывают, знаете, люди – без чувства юмора… Которые всех меряют одной линейкой и очень любят про мораль рассуждать.

– Прекрасно знаю такую породу, – кивнул детектив.

– А Юра ее не боялся. Дерзил, посмеивался на уроках… Ну и еще там вокруг него сложилась группа приятелей, так называемая Компашка, – и они тоже.

– А вам это нравилось, не так ли? – хитро посмотрел на нее Кис.

– Не без того, – усмехнулась Софья Филипповна, и ее щеки порозовели, – пожалуй, от удовольствия. – Помните, у Маяковского: «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!» Так вот, Юра давал ей недвусмысленно понять, что ее время заканчивается. Время парторга .

– Сильно она вас доставала? – догадался Алексей.

– У нас с ней шла тихая война, если хотите. Она пыталась под знаменем партийных лозунгов укрепить свое влияние в школе, подорвать мой авторитет… В общем, тянула одеяло на себя. Как вы понимаете, я допустить этого не могла! Но бороться с ней было непросто. Парторг, одно слово.

Юра, выходит, меньше всего заботясь об интересах директора, лил меж тем воду на ее мельницу…

– И в конечном итоге вам удалось ее уволить? Вам подвернулся повод… И вы им воспользовались! Да, Софья Филипповна?

– Вовсе не так! Она сама ушла. По собственному желанию!

– Как же она решилась на подобное? Выпускной класс – ответственный класс! Бросить учеников посреди года? Тем более такой морально ответственный человек, как парторг? – с несколько ироничной улыбкой поинтересовался Кис.

– Не помню, – заявила Софья Филипповна.

– А все-таки странно, что посреди года… – попробовал надавить детектив.

И был не прав, потому что Софья Филипповна немедленно отпарировала с суровостью в голосе:

– Вы о Юре пришли расспрашивать? Или вы меня обманули? Вы хотите о нем плохое найти? Вы из его оппозиции?

«О, какие грамотные у нас старики пошли», – порадовался Кис и поспешил ретироваться, заверив директора в лучших намерениях по отношению к любимчику и баловню всей школы Юре Стрелкову.

Все равно он узнал достаточно.

* * *

…Лера не захотела никуда ни лететь, ни ехать, ни идти – жалко было терять время! Она бы вообще предпочла не выходить из квартиры, чтобы быть рядом с Данилой, чтобы не упустить ни одной драгоценной минуты их общения, их близости. Особенно теперь, когда напряжение ушло и она вновь ощутила ту радостную свободу и полноту чувств, которой так пленилась в Тунисе…

Однако в обсуждение их планов вмешался телефонный звонок: друзья звали Данилу «с подругой» на дачу, на закрытие дачного сезона. И тут Лера не устояла: соблазн оказаться на подмосковной даче был слишком велик.

Шашлыки в саду и чай из самовара. Вечером костер на участке из опавших листьев, терпкий дым. Толстый хозяин с длинными волосами и окладистой бородой – непременные атрибуты философа, неизменные от поколения к поколению. Гитара, терзая которую хозяин извлекал тройку аккордов и пел под них песни собственного сочинения с острокритическим содержанием, где небесталанная игра слов вполне заменяла глубину мысли… Восемь человек, включая их с Данилой, одетых в толстые куртки, – вечера были холодными, особенно за городом, – внимали ему и смеялись, подхватывая особо удачные остроты.

Лера будто вернулась в детство. Когда-то у них тоже была дача, и тоже самовар и шашлыки, и кто-нибудь из друзей ее родителей непременно пел под гитару, и толстый бородатый философ читал свои рассказы, и тоже острокритического содержания. С той несущественной разницей, что «острокритическое содержание» тогда было направлено против коммунистов, а теперь против «задемократившихся» новых политиков…

Тогда, в Лерином детстве, это самое содержание было важным, наиважнейшим, а дача не представляла никакой идейной ценности: она служила лишь местом для дружеской посиделки. Теперь же стало ясно: именно дача была непреходящей ценностью, подмосковная дача с ее ритуалами шашлыков-самовара-костра, с дымом и комарами, с ее неповторимой атмосферой…

Навернулись слезы. Ностальгия по утраченной родине? Или по навсегда ушедшему детству?

Их с Данилой приняли естественно и легко как пару. Его друзья не задавали лишних вопросов. Раз он пришел с ней, значит, так и должно быть. И Лере это понравилось.

И еще, никто не приставал к ней с Америкой. Никто не сравнивал, не критиковал, не толкал пафосные речи, никто ничего не пытался ей навязать. Просто они сидели поздним сентябрьским вечером вокруг костра, во дворе подмосковной дачи, слушали песни, рассказывали анекдоты и какие-то истории, смеялись, смотрели на огонь, и Данила обнимал ее за плечи.

Бородатый философ жил хоть и не шикарно, но отнюдь не плохо – во всяком случае, на каждую пару гостей в его деревянном доме нашлась отдельная комнатенка, хоть и малюсенькая. Центрального отопления в доме не имелось, а печь не смогла прогреть два этажа, и потому Лера согласилась хлебнуть водки, перед тем как в два часа ночи разойтись по «опочивальням».

Это она правильно сделала. Комнатка была ледяной. Пахло горьким дымком, пробравшимся со двора. Простыни оказались сырыми и холодными, зато одеяла были навалены щедро, все старенькие и не очень чистые… Но ничего, утешила себя Лера, зато простыня выглядела свежей.

Она успела замерзнуть, пока раздевалась, – два глотка водки ничем не помогли – и бросилась под одеяло, словно в прорубь нырнула. У нее зуб на зуб не попадал.

Данила подоткнул вокруг Леры одеяла, сам присел на край кровати. На нем еще были джинсы, но свитер и майку он уже с себя стащил. Лера тронула ледяными пальчиками его грудь: он был горячим, словно находился на пляже, под яростным солнцем Туниса, а не в студеной избушке Подмосковья!

– А почему ты не замерз?

– А нужно было? – засмеялся он, нашел ее ладошку и сунул себе под мышку. – Грейся! Дать тебе еще водки?

– Я опьянею, ты что!

– Крепче спать будешь.

– А мы собираемся спать?..

– Ну, если тебя сначала разморозить, то, может, еще на что-нибудь сгодишься!.. Давай другую руку! – Данила вытащил из-под одеяла и сунул себе под мышку ее другую ладошку

– Фу, как ты сказал! – Она сделала обиженную рожицу и, выпростав руку, царапнула его коготками по плечу. – Как будто собираешься приготовить меня на ужин и съесть!!!

– Почему «как будто»? Я стрррашно люблю маленьких девочек на ужжжин! Вот сейчас проверим, согрелась ли ты, и тогда…

Он запустил руку под одеяло. Лера со смехом отодвинулась.

– Ах, так? Не уйдешь, и не надейся!

Он просунул руку поглубже и грозно пошарил ею недалеко от ее тела – так взрослые играют с маленькими детьми, делая вид, что никак не могут поймать.

На Леру напал смех, и Данила приложил палец к губам: мол, разбудишь всех.

– Так приятно подурачиться… – произнесла она шепотом. – Я лет двадцать, наверное, не дурачилась… Данька, почему с тобой так легко?

– Я не знаю, Лер… Может, потому, что мне нравится все, что ты делаешь. А ты это чувствуешь, и потому тебе легко. Быть самой собой. Это ведь так приятно! Но так редко удается…

– Тебе тоже редко удается?

Данила посмотрел на нее. В свете ночника его глаза поблескивали – ей показалось, что немного лукаво.

– Мне, наверное, чаще.

– И как у тебя это получается?

– Я меньше думаю о том, как нравиться другим.

– И даже мне?

– Ты меня не так поняла. Я хочу нравиться, как все нормальные люди. Но я хочу нравиться таким, как я есть . А большинство людей, особенно женщины, стараются подать себя в каком-то лучшем свете… Поэтому они пребывают в постоянном напряжении. И редко бывают самими собой.

В голове у Леры сразу закрутились разные мысли, захотелось сразу и расспросить подробнее, и поспорить…

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Лера думала о том, что ее желание любовной близости вдруг сбилось желанием продолжить этот разговор, но Данила явно был настроен на сексуальную волну, и ей не хотелось так резко менять программу.

Хотя…

– Тогда, следуя твоей теории, я должна быть сама собой и не бояться показаться тебе эгоисткой? И сообщить, что мне хочется продолжить разговор прямо сейчас? И что ты мне на это скажешь?

– Как что? Спасибо скажу!

– За что? – удивилась Лера.

– Ты меня спасла, – ответил он серьезно, хотя глаза его посмеивались. – Представляешь, если бы тебе удалось меня обмануть, я бы сделался насильником! Заниматься любовью с женщиной, которая в данный момент этого не хочет, есть насилие!

Лера вглядывалась в его смеющиеся глаза и не понимала, он серьезно говорит или шутит.

– И… И что мы будем делать?

– Как что? Сейчас оденемся и пойдем вниз. Посидим на террасе, чаю себе горячего сделаем и пофилософствуем всласть!

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда! Давай, давай, вылезай из-под одеяла, одевайся!

– Дань…

– Или ты передумала?

– Да нет, я просто…

– Ты будешь вылезать из-под одеяла?

– Да….

Честно говоря, Лера уже не хотела ничего обсуждать! Она хотела, чтобы… О господи, она сама не знала, чего она хотела! И как тут быть «самим собой», когда не знаешь, кто ты сам есть и чего тебе нужно?

– Погоди, я помогу тебе одеться… А то холодно… А, вот, смотри, нашел твои трусики. Сейчас наденем… Где там твои ноги? – Он снова шарил руками под одеялом, и Лере показалось, что он с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться. – Вот, нашел!

Его ладонь крепко обхватила ее лодыжку.

– Это правая или левая, не пойму? – озабоченно спросил он и провел пальцами по ступне, выясняя форму.

Ей стало ужасно щекотно, и Лера принялась брыкаться и хохотать.

– Ты мешаешь процессу! – строго заявил Данила. – Ну-ка верни ногу! Верни, кому сказал!

Она снова попытался поймать ее за щиколотку, она снова смеялась и отбивалась. Тогда он поймал сразу обе ее ноги, но тут выяснилось, что ее трусики он безнадежно потерял под одеялами…

В общем, до философии в ту ночь дело так и не дошло.

Наутро вся дачная компания посматривала на них, пряча улыбки. Слышимость в избушке оказалась чересчур хорошей, и, похоже, они сильно развлекли дачный народ. Лера, чуть смущаясь, отводила глаза и розовела под взглядами, Данька улыбался ей глазами и пару раз сумел шепнуть, чтобы она не «зависала», – тут все свои…