Текст книги "Улыбка Лизы. Книга 1"

Автор книги: Татьяна Никитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Думаю, что человеческая любовь бывает дружественной, родственной и плотской, – вступил в разговор Лоренцо Медичи, – но в основе каждой лежит любовь к себе. Разве не стремимся мы к собственной пользе в привязанности к ближнему, преследуя лишь собственный интерес?

– Даже к родным детям? – удивился Бенчи.

– Но разве не через них мы хотим достигнуть собственного бессмертия? – вопросом ответил ему Лоренцо и удалился. Пройдя под аркадой Сан-Антонио в сопровождении верного Полициано, он скрылся в капелле Медичи.

Домой, в боттегу Вероккьо, Леонардо возвращался весьма смущённый свободными суждениями Марсилио, но ещё более – его игривыми взорами, от коих по позвоночнику бежали мурашки, к лицу и чреслам приливал жар, а ноги делались ватными. От одних только мыслей.

Глава двенадцатая
Смерть поэта

МОСКВА. ИЮЛЬ 1980 ГОДА.

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Он долго искал её под другой фамилией, но первый же студент в вестибюле института, посмотрев распечатку фотографии, охотно сообщает ему:

– Богуславская Елизавета Андреевна. Факультетская терапия. Второй этаж, налево по центральной лестнице.

Пол с чувством лёгкой досады, которое возникает в непредвиденных ситуациях, останавливается на площадке между лестничными пролётами у высоких витражных окон под полукруглыми пилястрами. Преодолеть двадцать восемь ступеней, оказывается, не так просто. Все эти годы его целью было: добиться разрешения на въезд в Россию, получить визу, узнать адрес, но теперь, когда самое сложное преодолено, когда нет между ними ни океана, ни границ, когда их разделяет всего несколько стёртых ногами и временем гранитных ступеней, он не знает, как объяснить ей все те нелепые случайности…

* * *

Раскалённый июльский воздух колыхался, вибрировал, плавно струился вдоль зданий, искажая контуры. Прозрачным гелем плыл над мягким, как пластилин, асфальтом, а вскоре исчез и он. На площади и прилегающих улицах остались люди и цветы. Очень много людей, но ещё больше цветов. Тротуар у театра напоминал гигантскую клумбу. Он скрылся под пурпурными розами и кроваво-красными гвоздиками. Худощавая женщина с проседью в элегантно уложенных волосах прикрывала зонтами (неизвестно откуда в такую жару взявшимися) увядающие под солнцем цветы. Люди стояли повсюду, а с крыш домов свисали головы и ноги.

Вокруг зависла неподвижная, плотная, почти осязаемая духота. Парило от стен домов и неприлично тесно сгрудившихся потных тел. Последнее – особенно напрягало Пола. Страшно хотелось пить, но нечего было и думать пробиться к киоскам. Пол боялся потерять в толпе Лизу. Одной рукой он крепко держал её за запястье, а другой щёлкал, не переставая, кнопкой новенького CANON. Он торопился сделать как можно больше снимков для репортажа: площадь, здание театра, люди на карнизах домов – плотными рядами, как птицы на высоковольтных проводах. Прощание с поэтом превращалось в политическую акцию гражданского неповиновения. Причёсанная и умытая, вычищенная к Олимпиаде Москва взъерошилась тысячами непокорных.

На площадь, раздвигая толпу, гусеницей вползла колонна грузовиков с брезентовым верхом. Откинув бортики, из них посыпались люди в белых форменных рубашках и в кепи с красными околышами. По-военному расторопно сгрузили металлические решётки, выставили конвой, оцепили площадь, отгородили театр. Внутрь теперь пропускали по два человека. Толпа возмущённо загудела, волной качнулась вперёд и снесла металлические заграждения, а малая часть её, как паста из тюбика, вдавилась в распахнутые двери театра. Металлический голос из рупора, сопровождаемый шумом и треском, настойчиво призывал всех разойтись.

Два милиционера, выполняя приказ, вскарабкались по фронтону театра. Расколотив дубинками стекло, сбивали чёрно-белый – тупоносыми ботинками в лицо поэта – фотопортрет в окне второго этажа.

– Что же вы, сволочи, делаете?! Оставьте его в покое! Фашисты! – выкрикнул из толпы мужской голос.

Сначала десятки, а потом всё больше голосов подхватили последнее слово и скандировали его с упоением, с ненавистью чётко проговаривая три слога. Появились пожарные машины. Людей разгоняли водой из брандспойта. Мощной струёй цветы смыло с тротуара. Раздавленные бутоны красных гвоздик и пурпурные лепестки роз поплыли под ноги толпе – в тусклом свете угасающего дня стекали кровавыми ручьями. Люди не расходились. Вынужденные топтаться по цветам, они превращали их в грязное месиво, скользили и падали на колени в свою растерзанную любовь к кумиру, подарившему им запах свободы.

Пол, приподняв Лизу, поставил её на подоконник высокого окна барочного особняка, увитого причудливыми барельефами. Девушка стояла в оконном проёме во весь рост – босая, в соблазнительно облепившем фигуру мокром платье. Тёмно-русые волосы потемнели от воды и змейками струились вдоль лица на плечи и спину. Блики света от уличных фонарей и автомобильных фар скользили по ней, выхватывая то блестящие медовокарие глаза, то восхитительно изогнутый кверху уголок рта. От стен, раскалённых дневной жарой и залитых холодной водой из пожарных шлангов, едва заметно парило, создавая вокруг неё чарующую дымку – волнующее марево таинственности, знаменитое пресловутое леонардовское сфумато. Арочный оконный проём в кудрявых завитках лепнины напоминал дорогую раму, в обрамлении которой стояла юная Джоконда, попавшая под дождь. Джоконда, шагнувшая с полотна сквозь века, но не та, всем известная, заточённая в саркофаге Лувра под бронированным стеклом, а другая – Айзе-луортская, которую Пол ещё подростком видел в доме Генри Пулитцера. Такой он и запомнил Лизу навсегда.

И все последующие семь дней в Москве существовала только она, словно не было больше никого вокруг. Она пахла травами, и ландышами, и солнечным лугом. Он запоминал её губами. Ночи были упоительно-бессонными, и дни тоже – переполненные счастьем. Неделя пролетела в сладком бреду. Он не задумывался о дальнейших отношениях, отдавшись лёгкому и пьянящему чувству, оставаясь, как всегда, верным себе: никаких планов и обещаний. Ему казалось, что он знал её всегда, ещё до Москвы. Сыграло ли здесь роль загадочное сходство?

Иногда Пол задаёт себе вопрос: в кого же он тогда влюбился – реальную Лизу или незнакомку, пленившую Леонардо? Ни подписи, ни имени, ни эскизов, нет упоминаний в записях – только портрет, с которым не захотел расстаться. Может, Пол, как и другие, оказался под гипнотической властью романтизированной легенды? «Улыбка, в которую опасно влюбиться, но не влюбиться нельзя», – подумал он чужими словами. Но неужели тайна обаяния женщины, её вечная суть шифруется мимикой, особенным сокращением лицевых мышц? Пол осознаёт абсолютную случайность их встречи. Если бы не загадочное сходство Лизы с той женщиной, в которую когда-то был влюблён средневековый художник, вряд ли бы он обратил на неё внимание. «Благословление Леонардо, – усмехается он и спрашивает себя: – А если бы повстречалась другая, похожая на… да хотя бы на Чечилию Галлерани?» Но он не любит сослагательное наклонение, предпочитая утвердительную форму.

Их семидневная любовь оборвалась внезапно. Они случайно встретились, но также и расстались. Оба случая, как близнецовая пара, как двойники, как Лиза и Джоконда.

Эрмитаж и основную регату на Неве Пол планировал заранее. Оказалось, Лиза никогда не бывала в Ленинграде. Накануне события, перевернувшего их жизнь, он купил два билета на вечернюю «Красную стрелу» до Ленинграда. Лиза уехала утром в Химки забрать кое-что из вещей, оставленных у родственников. За час до отправления поезда они должны были встретиться на перроне Ленинградского вокзала.

Ресторан отеля, куда Пол спустился позавтракать, был почти пуст, а его ожидал сюрприз. За крайним столиком у окна сидел перед рюмкой коньяка и что-то быстро строчил в блокноте Иржи Скорцела – вечно взъерошенный синеглазый чех, злой, непримиримый ко всякой лжи. На Олимпиаду Иржи приехал с аккредитацией журналиста от французской «LE FIGARO». Он эмигрировал из Праги во Францию двенадцать лет назад. Пражская весна определила его судьбу. Унижение, испытанное им в те дни от беспомощности перед танками на Староместской площади, он так и не смог простить. Несмотря на то, что в эмиграции всё у него сложилось чудесным образом – получил университетское образование в Сорбонне, работу в престижном журнале и жил в лучшем городе Европы, – Иржи ничего не забыл.

Пол, напротив, был миролюбив. Заснеженная и загадочная «одна шестая часть суши» давно будоражила его воображение. Он немного знал о советской империи – только то, что освещалось в американской прессе, но хорошо понимал, что такое пропаганда. И ещё он привык безоговорочно доверять только своим глазам и ушам. Будучи человеком мыслящим, считал необходимым критиковать правительство и президента. Объявленный Картером бойкот Московской Олимпиады, разумеется, не поддерживал. Поэтому в Москву приехал как рядовой американец, искренне веря, что железный занавес может рухнуть, если народы будут встречаться в честной спортивной борьбе, не замешанной на политических интригах. Ну чем не «посол мира»? Во всяком случае, ещё вчера он ощущал себя таковым, а сегодня, неторопливо потягивая грузинское вино в ожидании бифштекса нужной прожарки, рассказывал другу об увиденном на Таганской площади. Привыкший полагаться лишь на собственные ощущения, он получил наглядный урок расправы над инакомыслием, впитал его всеми чувствами, включая осязание и обоняние.

– Я понял, люди могут простить многое, но только не своё унижение, – делился он с Иржи. Тот снисходительно подтрунивал над его политической наивностью, но Пол не пытался протестовать и обижаться, всё ещё пребывая в плену эмоций. – Никто не забывает и не прощает унижения, – повторил он.

– Да, но не рабы, привычные целовать свои кандалы… Хочешь новых впечатлений? – засмеялся Иржи.

Профессиональное любопытство победило – Пол не устоял перед возможностью запечатлеть на фото и другие факты попрания свободы, а по возвращении домой сделать пару громких репортажей.

– К вечеру вернёмся, – заверил его чешский друг.

Двое молчаливых русских, Сергей и Слава на раздолбаном авто, которое они называли «шестёркой», подхватили их с Иржи у отеля. Они долго ехали по Ярославскому шоссе, миновали коробки скучных новостроек и промзону с подстанциями электроустановок, разрушенные корпуса завода, дымящие жерла тепло-станции, башни элеватора и золотистые барханы зерна. Потом пошли нищие деревни. Ни газонов, ни клумб, ни асфальта. Вокруг приземистых, вросших в землю домов, почерневших от времени (и беспробудного пьянства хозяев), только ряды окученного картофеля. Пол заметил, что дома в России старятся также некрасиво, как и люди – до срока превращаясь в рухлядь.

– За сто первый километр, – усмехнувшись, ответил ему Сергей на вопрос, куда они едут. Хотя по спидометру уже отмахали все двести, удивился Пол, а Иржи пояснил:

– Советская метафора. Русские так называют выдворение за пределы Москвы нежелательных элементов.

Часа через полтора свернули с шоссе на просёлочную дорогу, километров десять проскакали по ухабистым рытвинам и вынырнули за лесом в чистом поле, заросшем бурьяном. Невдалеке три полуразвалившихся барака из красного кирпича, крытых чёрно-рябым замшелым шифером. Территория обнесена колючей проволокой в рост человека, но ни смотровых вышек по углам, ни конвойных с автоматами Калашникова и собаками Пол не заметил. Возле бараков бродили люди. Они здесь жили. Ветер полоскал брюки, трусы и рубахи, развешанные на провисших проводах между столбами линии электропередач. Из котелков над кострами поднимался пар. Рядом играли дети.

– Это и есть «сто первый километр», – подмигнул ему Иржи, указывая рукой на поселение.

– Кто они? Русские заключённые? – спросил Пол, расчехляя видеокамеру.

– Нежелательные элементы, собранные с улиц: пьяницы, проститутки, психбольные, бездомные, инвалиды, которых в Москве как бы нет. Вывезены сюда перед Олимпиадой.

– Они не преступники? – уточнил Пол, переключив рычажок приближения. Перемещая камеру, он снял на большом увеличении панораму, запечатлел крупным планом бараки и людей.

Завидев машину, к проволочной ограде направились трое мужчин в застиранных майках и трикотажных штанах, сучьим выменем обвисших на задах и коленях. Пахнуло густым перегаром. Сергей подошёл к ним поближе.

– Это иностранные журналисты, – кивнул он в сторону Пола и Иржи, – хотят вас сфотографировать. Согласны?

– А па-звольте полюбопытствовать, какие издания они представляют, – изрёк клошар с клочковатой щетиной на опухшем лице. Услышав ответ, придал важность обрюзгшему лицу и процедил через дырку в передних зубах:

– Передай, – кивнул он в сторону Пола, – русские Родину не продают, а ихнего грёбанного Картера мы в гробу имели б*…, много и неоднократно, – закончив длинным отборным матом. И ещё раз сплюнул, театрально развернувшись к ним спиной.

Иржи хмыкнул, отошёл к машине, вернулся с двумя бутылками «Столичной». Увидев водку, клошары оживились, не сводя глаз с продолговатых поллитровок с красно-золотыми этикетками.

– А теперь покажешь, где можно пройти? – спросил Иржи.

Патриоты суетливо рванули в заросли борщевика, раздвигая высокие мясистые стебли с белоголовыми зонтиками. Остановились невдалеке, жестами приглашая следовать за собой. Метрах в ста пятидесяти от машины ржавая проволока, перекушенная кусачками в нескольких местах, широко разогнутая по сторонам, позволяла пройти на огороженную территорию. Вход, он же выход, скрытый за высокой травой, был доступен, но люди почему-то не уходили, удивился Пол.

– По утрам менты перекличку проводят, – пояснил пожилой инвалид. Отталкиваясь омозолелыми, как старая кирза, кулаками, он перемещал на низкой деревянной тележке в тень барака обрубленное тело, с трудом передвигаясь по вздыбленному пересохшими комьями земли полю, когда-то вспаханному, но непонятно почему заброшенному, заросшему репейником и осотом. Безногий инвалид был трезв и дружелюбен, охотно позволил сфотографировать себя. Рассказал на камеру, как лишился ног в пятьдесят втором на лесоповале, замерзая под упавшим с платформы бревном, а сюда его вывезли из Москвы месяц назад, вместе с алкашами и проститутками.

– За что? Да, едри твою за ногу, вот за это самое… – он ткнул пальцем в пах с закатанными валиком штанинами, – чтобы, бля, не мозолил глаза иностранцам. Не распугал гостей столицы, раскудри твою черешню, – беззлобно засмеялся он.

– А что здесь делают дети?

– А живут с мамками. Вывозят-то семьями.

– Что будет с теми, кто уйдёт? – расспрашивал Пол, отъехав камерой, он вписал калоритную фигуру инвалида в «золотое сечение».

– Объявят в розыск. А куда бежать? Олимпиада закончится, и отпустят. На кой ляд мы им здесь сдались? – разъяснил мужчина.

Перебравшись в тень барака, он поправил на костистом носу очки, обмотанные по центру дужки синей изолентой, вытащил из-под себя толстый потрёпанный журнал в голубой обложке. Пол опять включил режим панорамы, удерживая объект в кадре.

Он отметил, что происходящее не пробуждает в инвалиде ни негодования, ни протеста. Происходящее для него обыденно и привычно, а значит, совершенно естественно. Дела житейские.

К отправлению поезда Пол опоздал на сорок восемь минут. Лизы на перроне не было. Он нисколько не сомневался в том, что она долго ждала его, тревожилась, не находила себе места, потом развернулась и ушла. Он представил себе, как она, нервно накручивая прядь волос на палец, то и дело поглядывает на стрелки круглых часов, вмурованных над входом в здание, ещё не веря в его предательство. А что должна была она думать, не зная правды?

Когда раздосадованный на себя и Иржи, в большей мере – на него, Пол направлялся к стоянке такси на привокзальной площади, из толпы вынырнули двое в белых форменных рубашках и кепи с красными околышами. Крепко придерживая за локти, вежливо пригласили проехать с ними в отделение. Кратко пояснили: «Для установки личности». Личность его установили быстро. При досмотре вещей изъяли фотоаппарат, несколько непроявленных фотоплёнок и блокноты с путевыми заметками о жизни в Союзе.

Официальное обвинение ему предъявили через сорок восемь часов по статье «шпионаж». Оказалось, он посещал стратегические объекты, не имея на то официального разрешения.

Доказательство его невиновности заняло больше года. Дяде Джону пришлось привлечь лучших адвокатов Нью-Йорка и раскошелиться на солидные гонорары.

Но за семнадцать месяцев, проведённых в Лефортово, Пол неплохо овладел просторечным русским сленгом.

А сейчас, спустя почти тринадцать лет, он стоит на лестничной площадке парадной лестницы медицинского института в заштатном сибирском городе и не знает, как рассказать Лизе обо всём, что случилось с ним тогда, и – главное – объяснить, зачем он здесь теперь.

Глава тринадцатая
Возвращение

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Любой отрезок времени имеет свой вкус, запах и неповторимую мелодию. Июль восьмидесятого для Лизы навсегда связан с ореховым привкусом рокфора, терпко-кисловатым бордо Шато Сутар Сент-Эмильон из узкой бутылки с покатыми плечиками и ложбинкой для осадка, медовым ароматом цветущих лип и голосом Барбары Стрейзанд с её «Woman in Love». Это была её маленькая тайна: фото в старом учебнике анатомии и звучащее в ушах неповторимое серебристое сопрано:

 
«With you eternally mine
in dreams there is
no measure of time.
We planned it all at the start
that you and I
would live in each other’s hearts.
We may be oceans away.
You feel my love
and I hear what you say.
No truth is ever a lie.
I stumble and fall
but I give you it all…»¹
 

Фотография всегда лежала в старом учебнике анатомии на пятьсот седьмой странице, между гипоталамусом и промежуточным мозгом, куда она её засунула, вернувшись из Москвы. В книгу никто, кроме неё, не заглядывал. Цветное моментальное фото, сделанное уличным фотографом на фоне Большого театра у фонтана. Он – загорелый, в спортивной рубашке «поло», удлинённые волосы кажутся выгоревшими. Руки, занятые мороженым – эскимо «Ленинградское» – вытянуты вперёд. Стояла чудовищная жара, таяло не только мороженое – таял асфальт. Её волосы ветром отнесло назад. Они смеются оттого, что эскимо потекло и есть его совершенно невозможно. Вот оно – счастье, думает Лиза. На фотографии она смотрит не в объектив, а на Пола и улыбается широко и открыто, а не как обычно – уголком рта, не разжимая губ. Как никогда и никому больше… Она вообще тогда не сводила с него глаз, не верила, что смогла затмить других.

Огромный жёлто-мраморный вестибюль гостиницы «Космос» привёл её в оторопь. Сначала она споткнулась о непроницаемо оценивающий взгляд швейцара на синие джинсы, украшенную вышивкой льняную распашонку и босоножки на платформе. Ей не хватает столичного блеска, поняла Лиза. Пока Пол долго и терпеливо объяснялся с администратором – дамой, давно за пятьдесят, взглянувшей на неё с брезгливым интересом, она осмотрелась. У барной стойки толклись три ярко-раскрашенные девицы в вызывающе коротких юбках. Подавая ключи от номера, администратор изогнула губы в слащавой улыбке, с превосходством чопорной благовоспитанности. Лиза покраснела, запоздало растолковав оценивающие взгляды персонала. Ей захотелось стать незаметной: съёжиться, уменьшиться вдвое или даже вовсе исчезнуть. Пол, почувствовав её смятение, обнял за плечи и провёл в лифт. Рядом с ним она чувствовала себя маленькой и защищённой. Они поднялись на четырнадцатый этаж. Прошли по ковровой дорожке довольно узкого коридора в номер.

Пол медленно наклонился к ней, коснулся лица горячими губами, ненасытными и требовательными. Сердце Лизы отчаянно колотилось. Она умирала в его объятьях и вновь воскресала.

Охваченная нежностью, Лиза боялась наскучить ему, боялась, что эта неделя окажется одним из снов, которые заканчиваются ничем. Счастье переполняло её, но не покидало ощущение, что всё это временно, ненадолго. Так и случилось. Их семидневная любовь прервалась внезапно. Она вычеркнула его из жизни, но не смогла вычеркнуть из памяти. От того лета остаются яркие воспоминания, как вспышки протуберанцев, фотография и Пашка. Нестерпимо-жгучая обида отвергнутой женщины давно растворилась в истории с гэбистами, прояснившей внезапное исчезновение Пола, и только горьковатый привкус несбыточных ожиданий изредка бередит душу. Вчерашний звонок из небытия всколыхнул прошлое, но Лиза удивляется вялости своих чувств. Произошло то, о чём она запрещала себе даже мечтать: Пол умоляет о встрече, но его голос оставляет её бесстрастной, а просьба – безучастной. У неё совсем не осталось эмоций – даже на него. Она старательно избегает догадок о причинах его появления в Томске.

Тяжёлый, в твёрдой обложке мышиного цвета учебник анатомии изрядно потрёпан на сгибах и уголках. На пятьсот седьмой странице между гипоталамусом и промежуточным мозгом пусто. Она несколько раз перелистывает книгу, переворачивает и трясёт, удерживая за крылья обложки, но фотография не выпархивает к ногам. Отсутствие фото Лизу не огорчает – она сразу догадывается о связи между пропажей снимка и Пашкиным исчезновением. Это только подтверждает её вчерашнее предположение. «Если сын обнаружил фотографию, то не мог не заметить своего сходства с Полом. Он всё понял и захотел разыскать его, решил, что отец живёт в Москве. Но если Пашка его ищет там, а Пол появляется здесь, возможно, ему что-то известно о сыне? – рассуждает она. – Это нелепость: он даже не знает о его существовании», – говорит часть её мозга, но утренняя решимость – не встречаться с Полом – уже поколеблена. Через несколько минут она назначает ему встречу. Только ради сына.

Спустя полчаса раздаётся звонок. Лиза знает, что это Пол, и, прежде чем открыть дверь, идёт к зеркалу, подчиняясь извечному женскому инстинкту – поправить прядь волос при виде небезразличного ей мужчины. Приблизив лицо к зеркальной глади, она отмечает приметы безжалостного времени, рассеянно проводит расчёской по волосам, осознавая, что намеренно оттягивает минуту встречи. Повторный звонок звучит уже требовательно, и Лиза повинуется ему. Идёт к двери. Пол имеет на это право, решает она.

Они долго – кажется, целую вечность – смотрят друг на друга, узнавая себя прежних. Он переступает порог, и только сейчас она замечает в его руках охапку ландышей, необычайно крупных. Пол сокрушался тогда, что в июле в Москве не достать её любимых цветов – нежно-фарфоровых колокольчиков эльфов, застывших жемчугом капель крови святого Леонарда, слёз Богоматери по распятому сыну. Он задаривал её розами, царственно-роскошными, всех оттенков красного. «Он до сих пор всё помнит», – думает она, и волна счастья захлёстывает её, почти как тогда.

– Лиза, у нас гости? – спрашивает Миша, появляясь в тесной прихожей. Лиза отступает в сторону.

– Знакомьтесь. Мой муж – Михаил. А это – Пол. Он вчера нам звонил, – говорит она Мише.

Он протягивает руку Полу, но тот не замечает его жест, продолжая разглядывать Лизу, потом спохватывается, одаривая всех широкой улыбкой, вручает ей цветы и пожимает руку Мише.

– Проходи в комнату. Я сейчас, – говорит она Полу, заметив удивлённый взгляд мужа – её фамильярное «ты» к незваному гостю озадачивает его.

Первым делом она ставит ландыши в вазу с водой, погрузив лицо в их прохладно-нежный аромат, и на секунду представляет себя в объятиях Пола, а подняв глаза, видит перед собой Мишу с немым вопросом в глазах.

Чайный столик Лиза сервирует в гнетущем молчании. Пол с любопытством разглядывает давно ожидающую ремонта её спальню-гостиную с этими ужасными обоями в «скромненький синий цветочек». Миша каменным изваянием застыл в дверном проёме.

– Как ты узнал? – спрашивает она Пола, успев нафантазировать с десяток вариантов загадочной связи между его появлением и исчезновением Пашки. Она почти уверена в чудесном завершении этой истории: Пашка каким-то образом разыскал Пола, и вот он здесь. Они оба здесь.

– Я нашёл твою фотографию в Интернете, и вот я здесь, – подтверждает Пол, бросая быстрый взгляд на Мишу, – в клинике, где ты работаешь мне дали твой номер. Я очень хотел тебя видеть.

– А где Паша? – она недоговаривает фразу, уловив промелькнувшее недоумение в его глазах, и мгновенно никнет, понимая всю безрассудность охватившей её надежды.

– Кто это? – спрашивает Пол.

Минуту она ещё сомневается, потом решительно направляется к книжному шкафу и кладёт перед Полом альбом с Пашкиными фотографиями. Не щадя ничьих чувств, отчётливо, почти по слогам проговаривает:

– Это Павел – наш сын, – обернувшись к Мише, бросает: – Пол – отец Паши. – И вновь Полу: – Пять недель назад он исчез, – Лиза намеренно делает паузу, давая время на осмысление сказанного. Выждав немного, продолжает:

– Теперь о самом важном – исчезла фотография, та, на которой я и Пол. Думаю, Паша мог отправиться на поиски отца, вероятней всего, в Москву – на фото ведь Большой театр, – неуверенно заканчивает она и растерянно замолкает. Обводит взглядом лица мужчин: непроницаемое у Пола, молча перелистывающего альбом и уныло-отрешённое у Миши, подпирающего плечом дверной косяк. Лизе кажется странным, что он совсем не удивлён. Прерывая тягостное молчание, она спрашивает:

– Миша, а ты что думаешь?

– Думаю, вряд ли… Про снимок Пашка знал давно, – сообщает он и минутой позже, не сумев справиться с уязвлённым самолюбием, добавляет: – Да и я тоже. Он давно откопал эту фотографию, интересовался, кто рядом с тобой.

– Когда? И что ты ему сказал? Не тяни, Бога ради…

– А что я мог сказать? Ровным счётом ничего! Было это месяца три назад, нет, постой, сразу после Рождества. Помнишь, я приезжал на конференцию?

– Он мог навести справки. Если спрашивал у тебя, значит, и у родителей тоже.

– Лиза, я всё правильно понимаю? Этот мальчик, – напоминает о себе Пол, удерживая альбом в руках, – есть мой… сын? И ты не знаешь, где он? Почему?

Она осознаёт, что надо сделать скидку на ментальность, на англоязычное построение фразы, но в словах Пола сквозят претензия и упрёк ей, не сумевшей сберечь их сына. Лиза не отвечает, опасаясь, что голос предательски дрогнет. Подхватив остывший чайник, она проскальзывает мимо Миши на кухню. Шум воды из открытого до упора крана заглушает уже несдерживаемые слёзы. Пока греется чайник, Лиза смывает в ванной ледяной водой следы обиды и потекшую тушь, припудривает нос, прислушиваясь к разговору, переходящему на повышенные тона. Зная Мишину запальчивость, торопится в комнату – сейчас не время для выяснения отношений.

– Чтобы обратиться в справочную службу, ему нуж-но знать фамилию и имя Пола, – продолжает она с того места, где прервалась, – наверняка он спрашивал об этом бабушку или деда. Так? – Лиза испытующе смотрит на Мишу, но он не отвечает. Закуривает новую сигарету.

Он явно ведёт себя неадекватно, даже принимая во внимание всю пикантность ситуации: нервничает сверх меры, смолит сигарету за сигаретой, причём в комнате, с досадой думает Лиза и, не дождавшись ответа, набирает номер родителей. При упоминании имени внука мама теперь всегда срывается на слёзы. Через несколько минут молчания, прерываемого её судорожными всхлипываниями, Лизе удаётся выяснить, что в январе Пашка действительно интересовался именем человека «на том самом фото».

«Почему же он не спросил меня?» – растерянно думает она.

– Не хотел обидеть, ведь он тебя обожал, – отвечает Миша, читая безмолвный вопрос на её лице.

Она вздрагивает и поднимает глаза, пытаясь понять, что именно так неприятно царапнуло слух. Он говорит о Пашке в прошедшем времени, понимает Лиза. Стилистически всё правильно, но последняя фраза должна звучать иначе. Всего лишь одно слово, но оно пугает. Не обожал, а любит и ждёт, где бы он ни был, её мальчик. Случайная оговорка Миши мгновенно отдаляет их: между ними возникает отчуждённость, словно этой фразой он расписался в своём неверии…

– Исключаете ли вы киднеппинг? – спрашивает Пол, изучая Пашкины фотографии.

– Думаю, да. Требований выкупа до сих пор не было, – отвечает Миша.

– Кто его ищет? Только полиция?

– Да.

– Но в милиции по сути прекратили все поиски, – добавляет Лиза.

– Надо привлекать детектива. Это возможно сделать в этом городе?

– Думаю, было бы правильнее обратиться в московское детективное агентство, если мы хотим…

– Это разумно, – перебивает Пол, – но надо скорее быть в Москве, если есть предположение, что мальчик отправился туда. Лиза?

– Я согласна с тобой, – говорит она.

– Но ты не можешь поехать сейчас, – заявляет Миша, – утром звонил следователь: в одной из больниц Барнаула объявился мальчик с амнезией, по всем приметам похож на Пашу. Нам с тобой необходимо ехать туда. Велика вероятность, что это он.

Он голосом так подчёркивает это супружеское «нам с тобой», что всем становится ясно: есть они, и есть Пол. Отдельно от них.

– А почему я узнаю об этом только сейчас? – удивляется Лиза.

– Балабанов сообщил. Информация прошла в утренней сводке. Ты ещё спала, а потом у меня просто не было возможности рассказать, – он кивает в сторону гостя.

– О-кей, – вмешивается в разговор Пол, – Михаил прав, надо проверять все версии. Я могу ехать в Москву один, искать хорошего детектива, но это возьмёт много времени.

– Так, в самом деле, будет лучше, – поддерживает его Миша, и Лиза не возражает. Ещё вчера в милицейском коридоре она леденела от полной безысходности, а сегодня у них сразу две версии – две надежды. Если Пашка не в Барнауле, то в Москве. Она верит: чудесное, почти мистическое появление Пола именно в тот момент, когда он больше всего здесь нужен – неспроста. Она… Они… обязательно найдут сына.