Текст книги "Двое (рассказы, эссе, интервью)"

Автор книги: Татьяна Толстая

Соавторы: Наталия Толстая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Возбуждение от разговора с Америкой еще не улеглось, а американский путеводитель по Петербургу уже лежал на моем столе. Это была толстая книга, составленная журналистом-советологом Марком Ахалтекинским. Марк писал путеводитель по принципу: на знакомство с городом у вас есть один, три, пять, десять дней. Кто приехал на один день, тому советолог предлагал следующий маршрут:

"После завтрака в гостинице "Астория" отправляйтесь пешком

мимо мемориального здания ЧК (впоследствии КГБ) на Дворцовую

площадь, где в любую погоду вы ощутите ветры истории, сдувавшие

царей и их слуг с насиженных тронов. Подойдите поближе к

Александровской колонне, чудом не опрокинутой рабочими и

казаками, посланными Троцким штурмовать покои царевен.

Ульянов-Ленин, переодетый в женское платье и в парике, скрывался

в это время от юнкеров на конспиративной квартире. Вы

проголодались? Хороший кофе можно получить в гранд-отеле

"Европа", поэтому поверните направо, под арку Главного штаба, до

сих пор занятого военными, землистые лица которых иногда мелькают

в окнах, заставляя прохожего ускорить шаги. Политруков в русской

армии, кажется, больше нет, но в любой момент они могут снова

понадобиться государству. Впечатление от изумительного Невского

проспекта бывает омрачено из-за назойливых цыганских женщин,

хватающих вас за рукав. Русские гиды советуют не вступать с

цыганками ни в какие контакты. Однодневную экскурсию закончите в

Никольском соборе, где вы убедитесь, что Россия встретилась

наконец с богом. Прелестные девушки, украшающие цветами свою

любимую икону, останутся в вашей памяти, и вам снова захочется

приехать в этот город былого величия, столицу империи".

Туриста, приехавшего в Питер на десять дней, отправляли не только в Пушкин – Павловск – Петергоф, но и в Гатчину, с глаз долой. Стиль изложения оставался тот же: смесь исторической галиматьи и лирического журчания.

"Думаю, что вы не откажетесь, после незабываемой прогулки по

набережным, заглянуть в ресторан "Калинка". Одетые в камзолы

официанты угостят вас сперва бутербродом с икрой и осетриной на

вертеле. А после огненных щей и ледяной водки пронизывающий ветер

с Балтики покажется вам освежающим дуновением".

Первым желанием было пойти на почту и послать господина Ахалтекинского туда, откуда он пришел – в Нью-Йорк. Но жаль было денег на отсылку. В чем, собственно, моя задача? Включить в список новые гостиницы и убрать закрывшиеся рестораны. А исправлять сами тексты меня никто не просил.

Я почувствовала прилив энергии, как бывало всегда перед невыполнимой задачей.

Начать я решила с музеев. Указанные в путеводителе улица Красной связи и Аллея Пионеров-юннатов теперь наверняка называются по-другому. До десяти утра учреждения культуры не отвечали. Я составила список дворцов-музеев и пошла от пригородов к центру, сужая круг.

– Здравствуйте. Это Павловский дворец?

– Это научный отдел музея.

– Скажите пожалуйста, какой у вас адрес?

– Зачем вам адрес? Нас с вокзала видно.

– Мне нужно точное название улицы.

– Не морочьте мне голову. Любой прохожий вам покажет.

Больше в научные отделы я старалась не звонить. Так же бесполезно было выспрашивать вахтеров.

– Ой, я не знаю. Я сутки дежурю, два выходной.

– Да вы сделайте пять шагов. У вас на двери должна быть табличка "Время работы".

– Не имею права отлучаться. У нас строго.

Что этот старый хрыч стережет в Музее гигиены? Экспозицию "Здоровый образ жизни"?

К вечеру первого дня я стала сдавать. Каждый третий звонок – мимо.

– Я звоню в Дом офицеров?

– Вы звоните в буддийский храм.

– Скажите, это консульство?

– Это курсы переподготовки охотников.

Однажды – уж не помню, куда я звонила – взяли трубку и, по-европейски, сами представились: "Клизменная".

В программе пребывания, рассчитанной на три дня, была страничка "Где заняться спортом".

1. Спортивный клуб армии. (Сейчас, так вас туда и пустили.)

2. Ассоциация керлинга. (Первый раз слышу. Нет времени выяснять. По тому же телефону указаны шейпинг и бодибилдинг, поэтому менять ничего не будем. Наверное, американцу без керлинга дня не прожить.)

3. Секция спортивного ориентирования "Азимут". (Ну, это еще куда ни шло. По крайней мере турист не заблудится в Летнем саду и выберется по компасу из Уткиной заводи.)

В путеводителе было написано:

"Покатайтесь на коньках в Таврическом саду. Спортивную

экипировку вам выдадут тут же за символическую плату".

Насколько я помню, Таврический сад весь перекопан...

– Здравствуйте. С кем я говорю?

– С сантехником говорите.

– Помогите мне, пожалуйста. Мне нужно узнать, работает ли у вас каток.

– Какой, к черту, каток летом?

– Да, вы правы. А зимой каток заработает?

– Зимой мы тут сами коньки отбросим.

Больше всего хамили работники таможни и администраторы оперных театров. То "все справки платные", то "по телефону справок не даем". Но были и добрые голоса. Старушки, которым хочется поговорить, да не с кем. Звоню в солярий "Благовест", проверяю, по-прежнему ли третий четверг каждого месяца выходной.

– Гуленька моя, у нас заведующая с деньгами сбежала, а у главного бухгалтера опухоль нашли в голове. Прихожу сюда только цветы полить. Я ведь всю блокаду, от звонка до звонка...

Бабушка, миленькая, нет времени слушать твою биографию. Доллар ждать не будет. В график не укладываюсь.

Покончив с музеями, я вздохнула с облегчением: перехожу к ресторанам и гостиницам, а там уж немного останется.

В путеводителе я прочла:

"Гигантская гостиница "Прибалтийская", повернутая своими

пятнадцатью ресторанами к Финскому заливу, воспринималась

советскими балтийскими республиками как напоминание о том, кто в

доме хозяин. Сейчас, после распада СССР, гостиница опустела, но

обслуживание, по русским меркам, неплохое. Персонал бегло говорит

на том английском языке, на котором разговаривали герои Чарльза

Диккенса. Но не будем слишком строги к русским, вдруг открывшим,

что существуют другие страны, кроме матушки-России... Сообщение с

центром города отвратительное. Впрочем, вы можете взять напрокат

легковую машину и оставлять ее на гостиничной стоянке".

Так, подумала я, стоянка. Надо проверить. Пусть редактор оценит мою добросовестность.

– Здравствуйте. Это гостиница?

– Бюро обслуживания четырехзвездной гостиницы "Прибалтийская" слушает вас.

– У вас есть автостоянка?

– Есть, пожалуйста. Работает круглосуточно.

– Я надеюсь, что для туристов, живущих в вашем отеле, она бесплатна?

– Почему бесплатна? Очень даже платна.

– Сколько берете за сутки?

– Не знаю. Надо спрашивать прямо на парковке. Телефона там нет. Подъезжайте на стояночку и спросите Валерика. Он вам скажет расценки.

На часах было полпервого ночи. Мне советовали ехать в кромешную тьму по криминальному Васильевскому острову, чтобы узнать у Валерика, что почем. Я подумала и написала:

"Стоимость парковки вашего автомобиля – десять долларов в

сутки".

Это было мое первое с начала работы грехопадение.

Прошло три с половиной месяца. Один телефон сломался, и я купила другой. Но ни по старому, ни по новому не могла дозвониться до массажного салона "Стоик". То занято, то трубку не берут. А ведь полный список массажных кабинетов – вынь да положь. Я в сотый раз набрала осточертевший номер "Стоика" и услышала голос, который сказал кому-то:

– Вроде телефон звонит...

– Это массажный салон?– заорала я.

– Да... А как вы до нас дозвонились? У нас уже полгода, как телефон отключен. У нас и телефонного аппарата нет.

– А как же мы с вами разговариваем?

В трубке невесело рассмеялись, и голос пропал. Я встала, открыла холодильник, достала остаток "Синопской", выпила и вырубилась.

Слава тебе, Царица небесная! Техническая часть работы позади.

Осталось написать, что мы поделываем в свободное время. Я открыла путеводитель – узнать, что об этом думают в США.

Итак, хобби русских:

1. БАНЯ.

"С незапамятных времен в России любят баню. Перед Пасхой

главным событием года – помещики парились вместе с крепостными в

знак примирения в день светлого праздника. Сейчас в баню ходят

как в клуб: пьют пиво, играют в шахматы, читают газеты. Тут же в

магазине можно купить Venik – букет, составленный из веточек

березы. Им русские выгоняют из организма токсины и шлаки".

2. ВОДКА.

"Если вы идете в русский дом, купите хозяйке в подарок

бутылку водки. Водку пьют двумя способами. Вариант первый:

сделайте выдох и выпейте водку с ломтиком семги на закуску.

Вариант второй: сделайте вдох, затем выпейте водку. У мужчин

старшего поколения считается шиком сразу же понюхать корочку

черного хлеба, не используя ее в дальнейшем в качестве закуски".

3. КУЛЬТПОХОДЫ.

"Откройте субботний номер любой газеты. Городских жителей

приглашают в культпоход, причем место сборов назначают у

памятников бывшим коммунистическим вождям. Горожане организуются

в группы, выбирают руководителя, и начинается коллективный поход

вокруг озера, или по местам кровопролитных сражений Второй

мировой войны, или просто по сказочному русскому лесу, иногда с

ночевкой. Культпоходы – это все, что осталось от идеологии

коммуны в современной России".

4. СЕМЕЙНЫЙ ОТДЫХ.

"На уик-энд петербуржцы любят выезжать с семьей в загородные

отели. Воскресным утром компания отправляется в лес и

возвращается с корзинами, полными шампиньонов. На ужин повара

отеля приготовят русской семье барбекю с только что собранными

грибами, и всю ночь напролет будут слышны то шутки и смех, то

раздольные русские песни. Воскресным вечером семья возвращается в

город, чтобы на следующее утро влиться в людские колонны,

шагающие на фабрики и заводы".

Мне понравилось, как мы отдыхаем. У нас тоже свободная страна: один идет в культпоход вокруг озера, а другой, попарившись в бане, выпивает сто грамм водки после глубокого вдоха. Зачем писать заново, подумала я. Пусть все останется как есть.

1998 год

Наталия Никитична Толстая

В рамках движения

Парусник "Степняк" стоял в центре города, у Дворцового моста. Завтра начинался круиз по Балтийскому морю. В рамках движения "Возродим народную культуру Кольского полуострова". Раньше Таня не понимала, какая разница, как поехать за границу – в рамках или попросту, туристом. Оказалось, что рамки это бесплатный проезд и трехразовая кормежка, викторины и выборы мисс Кривой Рог. Обязанностей немного: петь хором "Подмосковные вечера" и водить хороводы. Летом – на берегах водоемов, зимой – в крытых помещениях. Слева держишь за руку неуемную тетку, отдавшую молодость комсомольской работе, а справа – отставника, добродушного, но приставучего. В хоровод рекомендуется вовлекать публику принимающей стороны. Чтобы попасть в "рамки", нужны напор и обаяние. А если свекровь работает в комитете по культуре, то и обаяния не нужно. Прелесть рамок в отсутствии шаблона. В декаду Поддержки непородистых собак, проходившую в Германии, участникам выдавали набор поводков, шорты и сувенирное издание "Песни о Нибелунгах". Во время марша профсоюзов "Нет работе на сквозняках и солнцепеке!" ветераны труда получали ортопедическую обувь и панамки с символикой тредюнионов. На Всемирной ассамблее лиц, переживших летаргический сон, разыгрывали десять мотоциклов "Тошиба", а всем остальным – по комплекту постельного белья.

Деньги на круиз дали скандинавские страны, взяв на этот раз под опеку Кольский полуостров, причем под культурой решено было понимать не только народные промыслы, но и быт, и экологию, и женское равноправие. Таня, взятая в качестве переводчика, видела список участников: библиотекарь, инспектор по организации досуга, два борца – один за сохранение заполярной фауны, другая за права женщин в северных гарнизонах. Всего пятьдесят человек плюс танцевальный коллектив "Хибинские огни" и вокальный дуэт из Кандалакши.

В июльский полдень парусник отошел от причала и бесшумно понесся мимо царя на коне, мимо филологического факультета, мимо церкви с открытыми дверьми. Таня стояла на пустынной корме – хотелось поскорее покрыться ровным загаром. Блеснул орел на обелиске "Румянцова победам". "Уезжаю,– сказала ему Таня,– но скоро вернусь. Буду скучать. Пиши".

Справа на набережной показалась знакомая булочная. Внутри было всегда сумрачно. Касса не работает, платить продавцу.

– Батоны свежие?

– Весь хлеб ночной.

Тане нравился этот мистический ответ продавщицы. И ведь знает покупатель, что хлеб привозят ночью, а все равно спрашивает: традиция. Выходишь с хлебом, и тугая дверь обязательно ударит тебя по попе, чтобы веселей было идти на работу.

Проплыли мимо Василеостровского районного суда, где Таню когда-то развели с мужем. "Я спокойна,– подумала она,– давление не повышается. А еще недавно видеть не могла этот дом, откуда однажды вышла полуживой".

Родной город кончился. Пошли какие-то неведомые каналы с мертвыми громадами военно-морского ведомства по берегам.

Тане как переводчице дали отдельную каюту. Она огляделась: койка под потолком, рундук и стул. Уборная и душ – на другой палубе. "Чтобы переводчика поселить без рукомойника... На какого лешего мне ваш рундук? Я вам не Васко да Гама. Буду жаловаться". Остальных расселили по шесть человек в комнате. Из женской каюты слышались голоса: "Девчонки, где колбаса? Кому колбасу поручали?" Из мужской тотчас откликнулись: "Женщины, ищите скорее, а то сейчас придем и будем вместе искать". В ответ раздался радостный женский смех. Были на борту и несколько иностранцев. Они жили в капитанском отсеке и питались отдельно.

Перед ужином участников круиза собрали в кинозале. Мужчин Таня насчитала семь голов, включая вокалиста и баяниста. Один мужчина на беглый взгляд был более-менее: шейный платок, замшевые туфли, волосы стянуты на затылке в артистический пучок.

Женщин Таня профессионально разделила на 1) добрых, 2) некрасивых и оттого начитанных, 3) несчастливых. Эти последние делились в свою очередь на две подгруппы: а) несущие свое несчастье в закрытом сосуде, не расплескивая, и б) ядосодержащие, способные превратить любой коллектив в террариум. За женщинами из подгруппы "б" интересно наблюдать из-за угла, но боже сохрани оказаться с ними на одной кафедре или соседкой на нарах.

По-видимому, сразу после общего собрания была назначена репетиция, потому что певец с баянистом пришли, обтянув тугие животы шелковыми рубашками с кистями, а девицы из "Хибинских огней", отчего-то возбужденные, в тельняшках и бескозырках. Руководительница круиза Роза Рафиковна, дама с неясными заслугами, объявила: "Утром и вечером иностранные лекторы прочтут вам доклады с синхронным переводом. После обеда все приглашаются на семинары и дискуссии. Вечером – танцы и свободное общение в кают-компании. Через два дня прибываем в Стокгольм, где осматриваем музей под открытым небом, место гибели Улофа Пальме и даем концерт на пирсе. В десять вечера всем быть на корабле, в полночь отплытие в Петербург".

На лекцию "Культура отношений в семье" пришли почти все, ждали откровений. Но через полчаса аудитория начала редеть. Шведский лектор повторял на разные лады одно и то же: в семье надо все, все обсуждать. Не молчите! Дискутируйте! Предметом дискуссии может быть пасмурное небо, птичка, севшая на ваш почтовый ящик, внезапно открывшаяся форточка на кухне. Женщины отрешенно слушали призывы лектора. Оживились только, когда докладчик начал в лицах изображать пьяницу-мужа и его жену, спасшую семью ежедневными разговорами.

Мужчина с пучком на затылке, сидевший в первом ряду с непроницаемым лицом, подошел к Тане после лекции.

– Вас приятно слушать. Вы владеете иностранным языком в совершенстве. Люблю профессионалов.

Он протянул визитную карточку.

"Художественный руководитель народного театра, лауреат

премии "Полярное сияние" Леонард Клёст".

– Мне не нравится словосочетание "владеть языком в совершенстве". Что такое совершенство?

– С удовольствием поговорю с вами на эту тему после ужина.

За ужином Таня призадумалась. "Если Клёст будет охмурять меня интеллектом по схеме "помните, у Плиния Младшего..." или "вы, конечно, знаете, что Павел Флоренский писал об антиномиях...", то я его так обсмею, что надолго запомнит. Не на ту напал". Тарелка была раскаленная, а лапша на ней холодная, и Таня отправилась спать, так и не поняв, на что она разозлилась. Перед сном она сказала себе: "А перевожу-то я хорошо". Стука в дверь она уже не услышала.

На следующий день Таня переводила доклад "О психологической совместимости в женском коллективе". Этот предмет знает каждая женщина, хотя бесценный опыт выживания приобретается в одиночку и уносится с собой в могилу. Но послушать ученого человека всегда интересно. Американский психолог, седой и румяный, битый час чертил схемы и диаграммы. Потом повесил на стену изображения двух женщин. Одна, в плохих туфлях, смотрит на хорошие туфли другой. Стрелка: глаза – туфли. Обратная стрелка: туфли – мозг женщины в плохой обуви: возникла зависть.

– Женщины должны помогать друг другу, поддерживать, не давать в обиду. Я понятно объясняю? Вы согласны со мной, друзья?– обратился докладчик к аудитории.

– Согласны, спасибо, очень интересно,– встрепенулись двадцать законопослушных женщин.

– Тогда проведем тест,– обрадовался американец.– Все присутствующие опишут два самых счастливых дня своей жизни. Я проводил этот тест в разных странах, не смущайтесь.

Женщины сидели не шевелясь.

– Друзья, у вас ведь было много незабываемых счастливых дней. А я прошу вас описать только два. Это же просто. Вот вам бумага и ручки. Вы талантливы, пишите.

Когда женщины, сдав листочки, ушли, Таня сразу же погрузилась в чтение, удивляясь своему интересу. Почти все назвали самыми счастливыми событиями поступление в институт (у всех высшее образование!) и рождение сына (дочки). Только у трех-четырех были другие ответы – брат вернулся живой из Чечни, или потеряла кошелек с зарплатой, а добрый человек нашел и вернул. Напрасно американский психолог просил Таню читать повнимательнее – неужели ни одна не была счастлива в день свадьбы? Нет, мужья не упоминались ни разу. Извините.

В столовой женщины спросили Таню:

– Ну как наши ответы? Понравились лектору?

– Он поразился, что никто про любовь не написал.

За столом замолчали. А одна, умело накрашенная и вообще ухоженная, ответила, стряхивая крошки с плиссированной юбки:

– Может, кому-то и кажется, что счастье – это когда замуж выходишь, а я так не думаю.

В последний вечер перед Стокгольмом никто не спал. Стояли группами на палубах, курили, смотрели на воду. Таня в одиночестве бродила но кораблю, не напрашиваясь в чужие компании. Из одной окликнули: "Идите к нам, расскажите что-нибудь про Швецию". В другой – замолчали при ее приближении. На нижней палубе Таня увидела полуоткрытую дверь и заглянула. Шла репетиция. Посреди комнаты, на стуле, сидела женщина, закрыв лицо руками. А перед ней стояла на коленях другая и просила прощения. От стены отделился мужчина – Таня не сразу узнала его, он был в шляпе. Медленно прошелся по комнате, потом взял гитару и запел:

Капризная, упрямая,

Вы сотканы из роз.

Я старше вас, дитя мое,

Стыжусь своих я слез.

Это было необыкновенное пение. Таня никогда не слышала ничего похожего. У него был голос, который проникает прямо в душу, без промежуточных стадий.

Актрисы обнялись. Простили друг друга. Та, что помоложе, только что просившая прощения, повернулась к режиссеру:

– Леонард Георгиевич, вы же сами этот романс забраковали. Лучше бы тот, первый.

– Ну смотрите.

Он снова запел, на этот раз еще лучше.

Время изменится,

Горе развеется.

Сердце усталое

Счастье узнает вновь.

Таня тихо отошла от двери, вернулась в свою каюту, села и заплакала.

Хохот и беготня наверху не давали сосредоточиться, и депрессия, готовая вот-вот навалиться, отчего-то не наступала. Таня скорбно посмотрела в зеркало: с таким лицом выходить к людям нельзя. Она накрасила ресницы и несколько раз пробно улыбнулась. "Много о себе воображаешь, опусти планку, иначе до пенсии будешь куковать одна". Таня надела туфли на каблуках и пошла наверх.

Взрывы смеха раздавались с правого борта. Леонард, окруженный женщинами, подбрасывал что-то в воздух. Таня подошла поближе. Режиссер бросал чайкам окурки, которые услужливо протягивали ему со всех сторон. Шведская чайка хватала окурок и начинала носиться над кораблем, не глотая и не бросая добычу.

Тане снова стало легко. Чудес не бывает. Бывает проникновенный мужской голос и русский романс, застигающий тебя врасплох,– только и всего.

Чем ближе к берегу, тем больше спрос на переводчицу. Она всем нужна.

– Танечка, вы мне не поможете в Стокгольме? Мне бы надо фен продать.

– Мы четыре бутылки "отборной" взяли. Где их можно толкнуть? Нигде? А обменять?

На берег выпускали по очереди. Сперва иностранных пассажиров, потом пищеблок и артистов. Сверху Таня увидела: по трапу весело сбегал Леонард, приобняв девицу из "Хибинских огней".

В музей под открытым небом пошло всего десять человек, музейщиков по специальности. Остальные быстро разбежались в разные стороны и правильно сделали – всего один день в Стокгольме. Таня бывала здесь много раз с тех пор, как начали пускать за границу, и могла себе позволить просто посидеть у воды на скамейке, вытянув ноги. "А что бы я написала про два счастливых дня?– не выходило у нее из головы.– Поступила на филфак? Пожалуй. А еще? Не знаю. Первый раз попала за границу? Не подтвердился плохой диагноз?"

Второй счастливый день никак не вспоминался. А может быть, за тридцать пять лет его и не было.

1999 год

Наталия Никитична Толстая

Свекровь

В семидесятые годы любили физиков. Как живут ученые, мы видели в кино. Утром в лаборатории физики ускоряют частицы, а после обеда – кофе с сигареткой – пишут на доске абракадабру. Один, вдохновенный, рассказывает о проделанной работе, а другие – в белых халатах – молчат, скрестив руки на груди. Потом споры, ироничные реплики. Поздно вечером ученые идут домой, дождь, одинокий трамвай, девушка смотрит вслед. Пошли титры.

Чтобы познакомиться с физиком, надо было ехать на каникулы в Карелию, на скалы. Там были обнаружены стойбища неженатых мужчин, по большей части с естественных факультетов. Мужчины часами висели на каменной стене, выбирая, куда бы поставить ногу. Рядом со скалолазами висели молодые женщины: хотели создать семью, для этого и приехали. На скалу я так и не смогла залезть. Все время промокали кеды, а ночью от холода болели зубы. Соседка по палатке, выбираясь наружу, наступала мне на лицо. Другие пели у костра и потом вспоминали это время как счастье, а я бродила в одиночестве и думала: тут неуютно, да и наскальным ученым я не нужна.

Когда тебе двадцать семь лет, то ты просыпаешься в недоумении, а засыпаешь в тоске: почему меня замуж не берут?

Был один доктор биологических наук, временно работавший на приеме стеклотары. Но тут пахло диссиденством и прослушиванием телефона. Начинать жизнь с приговора "невыездная семья" не хотелось.

Другой вариант был молодым прокуренным гуманитарием с небольшим набором софизмов на каждый день: "пустота генерирует структуру" или "я устал от мифологического континуума". Иногда этот культуролог спускался на землю и развлекал меня рассказами на тему: как убежать с Родины и чтоб не поймали.

– Мы после войны жили в Прибалтике, я еще в школу не ходил. Когда Эстония стала советской, дядя Хуго и тетя Тамара начали запасать гусиный жир. В один прекрасный день они обмазались жиром, чтобы не замерзнуть, надули автомобильные камеры и переплыли в Финляндию. Всего сто километров, ерунда. Там и жили с пятьдесят первого года, их внуки и сейчас там живут... А одна чешская семья, родители и трое детей, сшили из плащей "болонья" воздушный шар, накачали газом, взяли велосипеды, еду – и перелетели в Австрию. Шар опустился где надо. Чехи – прыг на велосипеды, и в полицию, сдаваться. Домашние пирожки остыть не успели.

Эти сюжеты волновали моего эстета, и я подозревала, что от меня он тоже найдет способ сбежать. Что бы я ни думала про будущего мужа, мне никогда не приходило в голову, что у него может оказаться мама и с ней придется если не жить, то хотя-бы разговаривать.

Жених нашелся – так всегда и бывает – там, где его меньше всего ждешь, по месту жительства. Первый раз я увидела его в нашем проходном дворе. Он шел, погруженный в себя, загребая ногами листья, руки в карманах, под мышкой портфель. Мне он показался человеком одиноким и несчастливым. Но не безнадежным.

Тут можно было работать. Я отнесла его к группе высокоорганизованных позвоночных. Признаки: имеется череп, круглоротые. Глядя по утрам в окно, я установила: через наш двор он проходил к трамвайной остановке и уезжал на тридцать первом номере. Тогда и я стала выходить в половине девятого, и мы ехали в одном трамвае. Он доезжал до стрелки Васильевского острова, а потом исчезал во дворе Академии наук.

Через полгода мы поженились. Его мама, Вера Романовна, была в молодости вылитая Любовь Орлова. Когда я смотрела на ее фотографии сорокалетней давности, меня удивляло, что и в восемнадцать лет у нее была та же прическа, что и теперь: волосы на прямой пробор, и на висках – фестончики. Чтобы сохранить эти доисторические белокурые волны, она все время поправляла их, формировала. Вера Романовна часто доставала зеркальце и задумчиво гляделась в него: проверяла, не утратила ли чары. Она действительно была очень красивой, а для своих ровесников – идеалом. Про себя я называла ее "мисс тридцатые годы".

В тридцать седьмом году она убежала из Перми, чтобы тень от арестованных родителей не пала на ее молодую жизнь. Поплакав, Вера вычеркнула прокаженных стариков из своей биографии, захлопнула дверь, ведущую в преисподнюю. В том же году она поступила в институт в Ленинграде.

– На меня приходили смотреть с других факультетов,– говорила она, листая альбом с фотографиями. В этом альбоме лежала неприклеенная карточка, она всегда выпадала, когда кто-нибудь брал альбом в руки. Снимок был сделан в фотоателье, уже при советской власти. Молодой священник сидел у столика возле картонной колонны, а рядом, склонив головку на плечо, стоял херувим: моя свекровь.

Я выпросила этот снимок у Веры Романовны и через много лет показала его сыну-школьнику.

– Как ты думаешь, кто это такой?

– Поп Гапон. Нет? Тогда Распутин.

Первый раз я встретилась с будущей свекровью на нашей даче. Приехала на выходные и рано легла спать. Меня разбудила сестра.

– Вставай, там приехала мать этого... Как его... Ну, твоего, в общем.

Я накинула рваный халат и босая вышла на крыльцо. Передо мной стояла моложавая блондинка в шляпке с вуалью и розовом костюме в талию.

– Я мама Феди. Он мне срочно нужен.

– А Федора тут нет. Он сюда и не собирался...

– Но вы же ездите с ним сюда, он мне сам говорил.

И чего ты нервничаешь, думала я. Федора твоего я уже совратила. И вообще – не представилась, не поздоровалась...

– А как вы нас нашли?

– Мы с Ефимом Михайловичем приехали на машине. И застряли в болоте, одна беда за другой. У вас есть тут мужчины, чтобы помочь с машиной?

Никаких мужчин поблизости не было. И мы с сестрой, взяв лопаты и резиновые сапоги, молча пошли к болоту. Серый "Москвич" лежал на боку в канаве. Никакого болота тут не было. Ефим Михайлович, Федин отчим, благообразный господин в берете, скорбно поздоровался с нами.

– Фима, ты был прав. Феди здесь нет. Лекарство принял? Галстук расстегни.

– Верочка, вот сейчас помолчи. Ты настояла, я поехал. Теперь машину без троса не вытащить, а у меня завтра утром ученый совет.

Оба бестолковые, но славные,– думала я, топая через лес в поселок, где стояла воинская часть. Когда я вернулась на грузовике с табличкой "Люди", было уже темно. Два добродушных офицера быстро вытащили "москвич", но Ефим не хотел расставаться с ролью страдальца: день потерян, брюки испачканы. Он вынул бумажник, чтобы расплатиться, и фары осветили горькую складку у рта опять бессмысленные траты.

Вера Романовна обняла меня на прощанье, решив, наверное, что я, увы, неотвратима. Я ей не понравилась, это было ясно. Ей бы в невестки застенчивую скромницу, аккуратную и послушную. Но интуиция говорила мне: общие интересы найдутся, дайте срок.

Когда я вышла замуж за Федю, Вера Романовна выбрала безошибочную стратегию: рассказывать знакомым и сослуживцам, как счастлив ее сын, женившись на мне. Так, наивно, она усыпляла мою бдительность. Я оценила ее великодушие и поклялась: отплачу тебе добром.

У Феди на маму была давняя тяжелая обида. В Ленинград его привезли только восьмиклассником, а до этого держали у дальних родственников в тихом городке за Волгой: куры в высокой траве, талоны на муку, библиотека давно сгорела, и не узнать, есть ли где-нибудь на свете другая жизнь. Отца он не помнил и говорить на эту тему не желал.

Мы поселились, слава богу, отдельно, в бывшей квартире Ефима Михайловича, у черта на рогах. Ни метро, ни магазинов. Оба – младшие научные сотрудники, и совместительство запрещено. Так, решила я. Буду работать, сколько хватит сил. А сил было много. Федя, оглядевшись вокруг, прилег на тахту. Пока я писала диссертацию, давала частные уроки, искала дружбы с мясником и директором книжной базы, он лежал на тахте, глядя в окно на пустырь. Когда родился Федя-маленький, муж пересел с тахты в кресло и уткнулся в книгу. Читал все, что попадалось под руку, даже газету, принесенную ветром на наш балкон.

– Послушай: "Женщина, сидя в ванне, провалилась через два этажа вниз, в квартиру холостяка..." А вот еще: "Поступил в продажу крем для лица "Стендаль"". Наверное, для женщин бальзаковского возраста. Смешно?

По воскресеньям Вера Романовна приглашала нас к себе, кормила обедом. Я и сейчас к ней хожу, хотя обедов больше нет. Мебель, телевизор – все здесь тридцатилетней давности, все изначально неудобное, а тогда, в начале шестидесятых, и полированный секретер, и кривоколенный журнальный столик казались восхитительными, доставались по блату. И книги у них были те же, что у всей служилой интеллигенции: Драйзер, "Книга о вкусной и здоровой пище", "Физики шутят". Тогда ученые впервые выехали за границу, некоторые даже с женами. Друзья приходили послушать про заграничные впечатления, благоговейно рассматривали раритеты: картонный кружок под пивную кружку, спичечный коробок с видом Плевны. Завидовали.

Ефима за границу не пустили – по медицинским показаниям. У него нашли плоскостопие, тогда с этим было строго. Вера Романовна купила мужу шагомер, и в плохую погоду вместо прогулки в парке Ефим шагал вокруг обеденного стола, пока жена терла ему сырую морковку.

Забота о муже у моей свекрови выражалась в ежечасной самоотверженной суете. Она не давала ему есть мучное и выключала телевизор. На его месте я бы осатанела и хлопнула ее по голове журналом "Наука и жизнь". А Ефиму это жужжание нравилось.