Текст книги "Хозяйка чужого дома"
Автор книги: Татьяна Тронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Если тебя посетило настоящее чувство, то о муже можно не думать, – фанатично произнесла Гелла.
– Да, да… – грустно согласилась Лара. – Но все равно – очень его жалко… Кстати, купила перед выходными босоножки, как тебе? – Она отставила ногу в сторону.
– Очень славные. Не слишком ли высок каблук?
– Нет, я привыкла… Я это к чему – у его жены точно такие же. Когда я пришла из магазина, мне Игорь сказал.
– Невероятно, – Гелла опять посмотрела на босоножки, но теперь уже совершенно другими глазами. – А Игорь к этой соседке… как?
– Никак. То есть хорошо. Он ко всем хорошо относится, он ведь гуманист.
– Понимаю, – кивнула подруга. – Очень распространенный тип мужчин сегодня – слюнтяй и размазня, не способный к жестким решениям. А так хочется стать хоть на минутку слабой и беззащитной, почувствовать себя как за каменной стеной! С этими гуманистами очень неуверенно себя чувствуешь…
– Я хотела отнести босоножки обратно в магазин – был такой порыв, но потом передумала, – Лара закинула ногу на ногу. – Мне они очень идут – невесомые, незаметные… Как только соседка увидит меня в них, то свои выкинет – у нее сложный характер. Обязательно выкинет – характер сложный, но предугадать, что она сделает, легко.
– Я тоже таких знаю, – энергично поддакнула Гелла. – А ты не боишься, что она…
– Что она выцарапает мне глаза, когда узнает, что Костя меня любит? Нет, она мелкая, как моська, ручонки не дотянутся, – Лара вдруг почувствовала, что ненавидит Елену. – Фу, зря мы о ней заговорили – она вредная, гадкая, ничтожная, а плюс ко всему зазнайка… Бедный Костя!
– Представляю себе. У нас на прошлой работе была одна такая.
– Гелла, но все-таки – что же мне делать? Я говорила с матерью – та за развод. Но это можно было предугадать, Игоря она терпеть не может…
И тут разговор вынужденно прервался.
– Девочки, уложите меня? – впорхнула в салон посетительница – беспечная юная особа из тех, кого интересует только результат, а не средства. – Вы ведь не заняты? Я была в Серебряном бору, купалась, ветер в окно машины – теперь не волосы, а кошмар!
– Ты возьмешься? – спросила коллегу Гелла. – Твоя очередь.
– Лучше ты, – попросила Лара. – Девушка, вы вот к этому мастеру садитесь.
Довольная Гелла занялась работой – она всегда чувствовала, когда «светят» чаевые, а Лара, заложив руки за голову, медленно повернулась в кресле к окну. За буйно разросшейся внизу зеленью не было видно ни домов, ни людей, деревья закрывали весь мир.
Она не узнавала себя – в ней все переменилось, в теле была какая-то особая легкость, на душе тревожно и спокойно одновременно. «Зря я Гелле все разболтала – к завтрашнему дню даже охранник у входа будет знать, что я мужу изменила. Впрочем, какая разница…»
Их роман с Костей долгое время действительно носил романтический оттенок. Даже смешно – третье тысячелетие, а они, как первобытные Дафнис и Хлоя, бродили, держась за руки, и вздыхали. Про Дафниса и Хлою Ларе рассказал Костик, история показалась ей чрезвычайно трогательной. Но чем туже закручивается пружина, тем острее чувства, невыносимее ожидание, и когда наконец свершается то, ради чего, собственно, весь огород городился… Лара до сих пор не могла понять, хотела она этого или нет, словно сама судьба, сложившиеся обстоятельства толкали ее в объятия Костика…
– Обожаю тебя! – сказал Костя накануне воскресенья, целуя беспорядочно руки, лицо, плечи Лары, когда они стояли в закоулке возле соседнего гастронома. – Ты такая красивая…
– Пожалуйста, нет… Вдруг нас увидят?
– О, сколько можно бояться! – Он затряс стиснутыми кулаками, обращаясь куда-то в небо. – Я честный человек, я не могу лгать! Сейчас приду домой и скажу Елене, что ухожу от нее… А ты – своему мужу!
Лара страшно испугалась.
– Нет, не сейчас, немного позже, – она прижалась к нему, спряталась у него на груди. – Я еще не готова.
– Ты что, сомневаешься во мне?
– Нет…
– Еще хуже – ты сомневаешься в себе? Ты меня не любишь?
– Люблю, люблю, люблю… – теперь уже она беспорядочно целовала его, забыв, что находится в опасной близости от дома.
– У нас же все не просто так, у нас все серьезно… Со мной это вообще в первый раз! Кажется, что уже любил не единожды, что в жизни уже все было, а потом – вдруг! И все становится иначе.
– Помнишь, в апреле, когда мы с Игорем приходили к вам на новоселье, ты сказал, что счастья нет? Ты и теперь так думаешь?
– Ужасное, мучительное счастье… Знаешь, чего я больше всего хочу?
– Чего?
– Провести с тобой хотя бы один день. Один день! И ночь… Я бы потом даже согласился умереть…
– Можно завтра… Только не вздумай потом умирать! – засмеялась счастливо Лара.
– Что – завтра?
– Проведем завтрашний день вместе. Я скажу Игорю, что поехала к маме, – он никогда не проверяет, да и мама не выдаст, а ты…
– Стоп! Это уже мои проблемы, – закрыл ей рот быстрым поцелуем Костя. – Завтра утром встречаемся на платформе и едем ко мне на дачу. Надеюсь, теперь она тебе не покажется неприятной.
– А… Елена? Она туда не приедет?
– Гарантирую!
– Хорошо, – наконец согласилась Лара. – Завтра утром. Господи, как я тебя люблю. Не подозревала даже, что такое может со мной случиться…
С тех самых пор, как она поняла, что мысли ее занимает совсем другой мужчина, она почти перестала замечать Игоря. Говорила с мужем, делала какие-то домашние дела, ложилась с ним в одну постель – но все как-то безразлично, словно в тумане. Странно, что обычно чуткий Игорь ничего не замечал, а может быть, уже давно обо всем догадался… Лара не хотела об этом думать. Она сказала ему, что в выходные едет к матери, он не имел ничего против.
…Ранним утром следующего дня, в черных джинсах и черной майке с изображением какой-то модной рок-звезды, с небольшим рюкзачком, Лара прибежала на станцию. Огляделась – народу на платформе было много, из знакомых – одна тетка из соседнего подъезда, толстая надменная особа, которая никогда ни с кем не здоровалась, ее можно было не бояться.
«Но где же Костя? Неужели он передумал!» – заволновалась Лара.
Костя появился через мгновение.
– Я билеты покупал! – радостно сообщил он, обжигая Лару сумасшедшими глазами. – Ты такая красивая…
– Нет, не целуй меня, – прошептала Лара. – Сделаем вид, что мы случайно здесь встретились. Ах, Костя, как же я рада тебя видеть!
Волосы уже отросли, но вид у него все равно был чрезвычайно мужественный – ни следа от прежнего богемного разгильдяйства. И это тоже почему-то убеждало Лару, что все у них серьезно, по-настоящему.
Они втиснулись в переполненную еще в Москве электричку, стояли целый час у окна с порыжелыми стеклами, рядом с какими-то гражданами в пахучих кирзовых сапогах и телогрейках на голое тело. Но сегодня Лару это не трогало, она изо всех сил прижималась к Костику, чувствуя себя одним с ним существом.
Потом они шли по лесу, по той самой дороге, по которой Лара с Игорем возвращались весной домой, когда она решила сбежать с пикника. Теперь Лара не узнавала ее – акварельный апрельский пейзаж исчез под густыми яркими летними красками.
– Как хорошо! Как ты здорово придумал, что именно сюда надо отправиться!
Вокруг не было ни души, лишь откуда-то издалека, от реки, доносились людские голоса.
– Мы первые люди, мы Адам и Ева, только ты и я! – Костя подхватил ее на руки, закружил.
Лара визжала, вцепившись ему в шею, болтала ногами. Но его руки держали крепко, Костя был надежен, как танк. Лара вдруг вспомнила свою мать, которая только за такими мужчинами признавала право любви. «Теперь я ее понимаю, – согласилась она с матерью. – И дело даже не в физической силе, а в чем-то неуловимом, естественном, природном, что присуще только таким мужчинам, как Костя…»
Дача по-прежнему была пыльной и неуютной, но теперь это не имело никакого значения. В холодной темной комнате с одиноко стоявшей тахтой они целовались как сумасшедшие. Все произошло быстро, судорожно, остро. Лара в первый момент, когда в зеленом зеркале увидела отражение своего и Костика обнаженных тел, почувствовала ужас. У нее мелькнула мысль, что она совершает самый настоящий грех, но потом мысль исчезла сама собой, лопнула, как мыльный пузырь, когда Лара длиннейшими, под черным же лаком, в тон сегодняшней одежде, ногтями провела по стене, оставляя глубокий след на побелке.
– Вот это да! – произнес Костя, глядя на нее огромными блестящими глазами. – Что это было?
– Что?
– Ты, ты… – Он опять сгреб ее в охапку, стиснул так, что стало больно. – Наконец мы вместе!
Они еще час кувыркались на тахте, потом, лежа на скомканных простынях, Лара поняла, что не в силах больше терпеть этот ураган, что ее нервы не выдержат напряжения. Она заставила Костика одеться, и они вышли прогуляться.
– Зачем? – спросил он, бредя рядом с ней в сторону реки, улыбаясь блаженно. – Нам и в доме хорошо было. К чему этот светский променад?
– Вот в том-то и дело, что слишком хорошо! – горячо возразила Лара. – Мне даже не по себе стало. Костя, что же с нами происходит?
– Разве ты не поняла? Мы просто любим друг друга!
– У меня сердце до сих пор еще колотится. Вот, послушай…
– Вернемся!
– Нет, дойдем вон до того поворота…
Попадавшиеся им на пути селяне с любопытством разглядывали бредущую навстречу парочку. Они и в самом деле смотрелись рядом особенно – высокие, сильные, какие-то чересчур, не для среднерусской полосы, яркие. Словно существа с другой планеты.
Возле реки было целое столпотворение из отдыхающих.
– Почему они так на нас смотрят? – удивилась Лара. – Тут нет твоих знакомых?
– Вроде нет… А чему ты удивляешься – ты такая красавица… Лучше всех!
– Мне кажется, у нас на лицах написано, что мы только что занимались любовью! – засмеялась Лара.
– Пусть завидуют!
– Нет, вернемся…
– Ура, возвращаемся! Лара, но где же ты была раньше?
– Когда?
– Всегда, всегда…
– Помнишь, как ты купался здесь весной?
Ближе к вечеру они проголодались, Костя сервировал стол – шампанское, ананас, свеча на столе, хрустальные бокальчики, предусмотрительно привезенные из дома.
– У нас ведь праздник, да? – спросил он.
Лара едва не заплакала от умиления.
Они сидели в тишине старого дома, при свече, пили шампанское – весь этот антураж был довольно банален, Лара это осознавала, но любовь Костика искупала все. С Игорем у нее тоже было много романтических моментов, к которым так чувствительно женское сердце. Он, пожалуй, даже отличался большей изобретательностью, но Ларе казалось, что никогда еще ей не было столь хорошо. Костя шептал ей такие безумные, страстные слова, что она уже не понимала, от чего у нее шумит в голове – от его слов или от шампанского.
– Я хотел бы взять тебя в ладони и спрятать у себя на груди. И не отдавать тебя никогда и никому.
– Я слишком крупная для того, чтобы целиком поместиться в ладонях, даже в твоих…
– Нет, ты маленькая и прозрачная, с крылышками, как фея из какого-то голливудского фильма, не помню названия… ужасно хорошенькая и стремительная… Ты порхаешь, неуловимая, тебя невозможно поймать, а я очень хочу поймать тебя, чтобы никогда и никому ты не досталась, кроме меня…
– Я и так вся твоя.
– Нет, завтра ты уйдешь от меня!
– Костя, ты такой собственник.
– Уедем куда-нибудь, бросим все?
– Уедем… Куда?
– На край света, в солнечную жаркую страну, где люди целый день поют песни, где наплевать на условности. Устроим себе медовый месяц… Ты потрясающая женщина!
И он едва слышным шепотом стал рассказывать Ларе, какая она замечательная. Именно шепотом, хотя никого рядом не было, потому что такие слова можно произносить только шепотом. И она обмирала, краснела и бледнела, слушая Костины излияния.
– Я сейчас умру! – одними губами произнесла она. – Молчи. Нет, говори еще!
За окном переливался вечерний свет, плыли какие-то тени. Они сидели за столом. Костя целовал ее руку, губами двигаясь все выше, и Лара вдруг действительно почувствовала себя крошечной, способной поместиться в его ладонях. Она растворялась и таяла в этом человеке, он заслонял весь мир.
– Мне страшно, – вдруг сказала она. – Мне кажется, что мы не одни.
– А кто еще?
– Послушай, это же старый дом, в нем призраки не водятся?
– Возможно, – улыбнулся он. – Здесь когда-то жило столько людей…
– Куда же они подевались?
– Время, дорогая, жестокое время…
– А как же мы? Мы тоже когда-то исчезнем?
– Нет, мы с тобой бессмертны.
– Так не бывает. Но все равно – у меня такое чувство, будто за нами наблюдают. Призраки опасны?
– Нет, они абсолютно безвредны. Ты ничего не должна бояться, ведь рядом с тобой я…
– Или в окне мелькнул кто-то?
– Чушь, мы совершенно одни!
Костя становился все больше и больше, Лара уже полностью растворилась в нем, воздух пах шампанским и нагаром со свечи. Лара была так счастлива, что ей хотелось плакать…
Она и в самом деле заплакала – уже глубокой ночью, когда они, кутаясь в простыню, стояли у распахнутого окна при свете луны – дивное тепло наплывало на них из сада, такое тепло, что не звенели даже комары в густом ночном воздухе. Они уже столько раз занимались любовью, что Лара перестала ощущать свое тело – оно казалось пустым и легким, и в ней уже ничего не было своего, все было заполнено Костей. Это было более чем странно, потому что тот говорил, будто она теперь внутри его, будто он сумел ухватить фею за маленькое крылышко и теперь держал ее на своей груди.
– И нельзя разобраться, где ты и где я. Мы уже одно целое, мы срослись мясом и кожей, – шептал он, неуловимо легкими движениями водя пальцами по ее спине.
– Щекотно! – тихо засмеялась она.
– Ты меня любишь?
– Да, – ответила она, поражаясь, что совсем недавно говорила это слово совсем другому человеку.
– Ты меня никогда не бросишь?
– Нет.
– Честное слово?
– Честное-честное.
– Если ты меня бросишь, то я умру, – произнес он таким серьезным голосом, что она тут же поверила ему.
– Никогда, – ответила она, чувствуя, будто что-то душит ее. Весь мир для нее заключался теперь в этом мужчине. – У тебя такая нежная кожа, – сказала она, проводя ладонями по его предплечьям. – Нежная и крепкая, мне даже хочется тебя укусить…
Она и вправду слегка куснула его.
– Я вкусный?
– Очень.
– А ты тогда, наверное, как малиновая карамель, как зефир в шоколаде, как ванильное мороженое… – Он тоже куснул ее за плечо. Они уже дурачились и шутили, и вот именно тогда, обратив лицо к ночному небу, Лара обнаружила, что у нее по лицу текут слезы.
– Ты плачешь? – испугался Костя. – Я не сделал тебе больно?
– Мне хорошо! Мне так хорошо, что можешь убить меня прямо здесь, вот на этом месте, потому что я не верю, что в моей жизни потом будет что-то лучше.
– Будет!
Они настолько потеряли голову от любви, что утром, не таясь, доехали до дома вместе и так же, не прячась, рука за руку, дошли до подъезда. Если б попались им в это время Елена или Игорь, они не стали бы ничего скрывать. Но почему-то никто им навстречу не попался.
Они договорились о том, что встретятся в ближайшее время – или сегодня вечером, или завтра. Лара больше склонялась к тому, что завтра, потому что на сегодняшний день у нее не оставалось больше сил – она была так ошеломлена, так полна новыми чувствами, которые были непривычны и даже невыносимы… Ей казалось, что еще чуть-чуть, и ее сердце, заполненное до краев Костей, лопнуло бы.
К счастью, Игоря дома не было – она приняла душ, переоделась, и поехала на работу.
…Гелла уже заканчивала укладку, с помощью фена делала последние штрихи – затылок повыше, височки чуть скруглить… Клиентка безмятежно улыбалась, сидя в кресле. «Как все-таки прическа способна изменить человека – был один, а стал другой. Кажется, даже внутреннее содержание меняется. Из Золушки получилась принцесса. Хотя я сделала бы все по-другому, Гелла слишком стандартна».
Довольная посетительница упорхнула, оставив в кармашке Геллы щедрые чаевые, сама Гелла, тоже осчастливленная, послала подруге воздушный поцелуй.
* * *
Федор Максимович любил личные контакты. Он готов был лично встретиться с человеком и беседовать с ним тет-а-тет, даже когда для этого на первый взгляд не имелось особых причин. Но причины почти всегда были – в этом он убеждался не раз, такие встречи приносили больше плодов. Механическое, виртуальное общение – через посредников, через Интернет, через прочие средства связи, которые изобрели ленивые честолюбцы, – конечно, экономило время и нервы, но все дела делались людьми, и поэтому взгляд, интонация, жест, флюиды, которые посылались телом и душой, впечатляли и подчиняли больше, чем распечатка приказа или официальная рекомендация, вспыхивающая на экране монитора. Хотя, скорее всего, дело было в том, что Федор Максимович был приятен окружающим, и многие были рады стараться для него.
В этот раз случай был особый, и Терещенко тем более не стал доверяться помощникам и посыльным, которые справились бы с поручением и без его участия. Федор Максимович договорился о встрече с Еленой. Он хотел видеть ее и говорить с ней – накануне она сообщила, что картина готова.
К концу рабочего дня он послал за ней машину – Елена появилась в его офисе в половине шестого, ровно за полчаса до того, как заканчивался официальный рабочий день. Разумеется, никаких наличных – все, что полагалось, было уже отправлено на счет художницы, самой Елене оставалось только передать картину. Средних размеров сверток она вручила ему непосредственно в руки, и было в этом нечто интимное, доверительное, даже похожее на акт дарения.
В своем кабинете, очень уютном и простом, он сорвал бумагу, впился глазами в рисунок. Чего он ждал? Он и сам не знал, только сердце билось у него вдвое сильнее обычного, даже как-то нехорошо было. На бумаге было изображено нечто непонятное – бегущие тени, чья-то фигура… Ему предстояло разгадать странный рисунок, а потом опять посетить Леву Бармина.
Елена с интересом наблюдала за своим заказчиком.
– Куда вы посоветуете повесить? – спросил Терещенко, хотя в его распоряжении был целый штат талантливых дизайнеров, которые решили бы этот вопрос более профессионально, чем Елена, просто художница.
– Здесь? В кабинете? – спросила она, оглядывая стены холодными голубыми глазами.
– Я хочу, чтобы картина находилась рядом со мной. Чтобы в любую минуту я имел возможность посмотреть на нее, как в зеркало.
– Но это же не портрет в буквальном смысле слова, Федор Максимович! Впрочем, я повесила бы его здесь.
– Отлично. Сейчас скажу своему секретарю, а потом… Вы помните, о чем мы договаривались?
– Да. Вы пригласили меня в ресторан. Вы передумали, Федор Максимович?
– Ни боже мой! Я просто жажду с вами пообщаться…
Он спросил ее так потому, что слишком просто, не по вечернему она была одета – майка и шорты, делающие ее похожей на подростка. «Протестантка, – подумал он с легкой досадой. – Лишь бы не как у людей…» Впрочем, досада тотчас же испарилась – и все потому, что ее рисунок заинтриговал, даже взволновал его. А все остальное не имело значения.
Перед выходом из здания Терещенко показал Елене большой зал на первом этаже, где висели ее картины, приобретенные им на недавней выставке. Странно и притягательно смотрелись они здесь, в светлом и просторном помещении, предназначенном, вероятно, для конференций или собраний, сюжеты графических работ были отвлеченны и приземленны. Они говорили совсем о другой жизни – о задворках, бедности и одиночестве, о жизни, ничем не напоминающей эту, которая кипела здесь, в здании компании, – деловую и солидную.
Появилась пара солидных господ, вероятно, руководителей компании – они были представлены Елене только по имени-отчеству, – но тоже очень приятных, вежливых и веселых, чем-то похожих на главу фирмы. Потом прибежал бойкий юноша, по виду – точно клерк, с ксерокопией одного из Елениных рисунков и с милым нахальством, как раз соответствующим его социальному статусу. Он попросил у художницы автограф.
Словом, визит в контору Терещенко прошел очень славно, по-дружески, что не могло не очаровать Елену, хотя где-то в самом дальнем уголке своего сознания она понимала, что все это не вполне искренне и сделано скорее для того, что так надо, так полагалось. Но она не придала такой мелочи значения. Она смотрела на Федора Максимовича почти с любовью.
– Идемте, – произнес он, протягивая ей руку. – Теперь предстоит вторая часть нашей встречи. Надеюсь, не менее интересная.
Ресторан был из тех, что у всех на слуху – не самый дорогой и помпезный, но один из хороших, уважаемый творческой интеллигенцией. Федор Максимович все рассчитал. И интерьер, и обслуживание были простыми и приятными, подростковый наряд Елены никого не шокировал. Или, может быть, никто не подал виду?
– У меня такое чувство, будто я пришел сюда со своей дочерью, – произнес Терещенко с улыбкой. – Вы, Елена, в самом деле похожи на мою младшую дочь. Чем будем подкрепляться?
– На ваше усмотрение, Федор Максимович. Я думаю, во всем этом вы разбираетесь лучше меня.
Они сидели у окна, выходившего на Тверскую, – вид был очень солидный и уютный, на такую улицу не грех и посмотреть.
– Вообще-то я из простых, из провинциалов, – мягко улыбнулся Терещенко, оторвавшись от меню в кожаном тисненом переплете. – Так вы говорите – на мое усмотрение…
– Вы аристократ, Федор Максимович, – рассудительно заявила она. – Самый настоящий русский аристократ. Барское благородство у вас в повадках, в словах, в крови, наверное, тоже – по всему видно… Я не обидно говорю?
– Нет-нет. На счет того, что в крови, – это уж комплимент, я сам себя сделал… Но это все… получилось само собой, вне зависимости от остального.
– Сомневаюсь…
– Вы о том, что у меня часы от Картье и все такое прочее? Напрасно, – грустно покачал он головой. – Каждый человек, не важно, каково его финансовое положение и каков социальный статус, должен быть человеком, а не свиньей.
– Я ни о чем таком не думала, – возразила Елена. – Хотя вы правы, бедность иногда так груба…
– А вы, милая девочка, принадлежите к совершенно особому слою. Вы художница, вы свободны. Я предлагаю заказать телятину по-провански.
– По-провански? – переспросила она. – Наверное, что-то из быта трубадуров… Прекрасно.
Он сделал заказ.
– А разве вы не чувствуете себя свободным? – спросила потом она, чтобы поддержать разговор.
– Нет. Да вы это и сами понимаете. Видите: я генеральный директор солидной фирмы, занимаюсь благотворительностью, я муж, я отец троих дочерей, я дедушка, в конце концов… Все это требует от меня многих жертв. Время малиновых пиджаков и золотых цепей уже прошло. Я думаю, скоро даже средний и мелкий бизнес остепенятся, исчезнет и станет немодным все блатное – повадки, словечки… Провинция – о, там все еще очень нескоро изменится в лучшую сторону, но тоже непременно, непременно!
– Вашими бы устами…
За окнами ходили красивые люди в стильной одежде – Тверская требовала соответствующего наряда. На противоположной стороне сияли хрусталем, огнями и бархатом витрины какого-то бутика, по проезжей части бесшумно мелькали глянцевые иномарки. «Как где-нибудь в Лондоне или Нью-Йорке», – мелькнула мысль у Елены, которая в тех городах никогда не была, но собиралась непременно побывать. Неожиданно ее охватила лихорадочная жажда деятельности, встреч и путешествий. Она почувствовала, что готова заниматься чем угодно и рядом с кем угодно, лишь бы то, что она видела в окне старой дачи, стерлось из ее памяти…
У окна вдруг остановился бездомный в лохмотьях и, задумчиво ковыряя в носу, уставился на Елену. Моментально охранник, стоявший у входа в ресторан, стал гнать его, но нищий упирался, выражая свое возмущение простыми русскими словами, – он тоже чувствовал себя свободным.
Федор Максимович подозвал к себе официанта.
– Вот что, голубчик, передай это тому бедняге, – он достал деньги. – И пусть уходит.
Понимающе и сочувственно просияв, официант тут же выскочил на улицу и протянул нищему купюру, словно поступок Федора Максимовича был ему чрезвычайно по душе. Бездомный отдал честь окну и печатным, хотя все равно не очень ровным шагом пошел прочь. «Как в Париже… – снова мелькнуло в голове у Елены. Будто какой-то клошар, ночевавший на берегу Сены, под мостом, вылез на свет божий, решив прогуляться по Елисейским полям… – Но как все точно – та сумма, которую достал из кошелька Терещенко! Если бы меньше – как-то несолидно для такого богатого человека, вдруг решившего подать милостыню, если больше – уже выпендреж и моветон, нечего развращать люмпенов крупными купюрами, а то перепьют и подохнут где-нибудь в ближайшей подворотне. Ах, как все точно и гармонично! – она даже почувствовала раздражение. – Интересно, а каким будет следующее, после Федора Максимовича, поколение? Идеальные люди, новые князья Мышкины? Кстати, если он такой хороший, этот Терещенко, то почему такой грустный? А вдруг его совесть за что-то ужасное, за какой-нибудь чудовищный грех в прошлом мучает?»
– Чему вы улыбаетесь, Леночка? Простите, Елена… – добродушно спросил Федор Максимович.
– А я, если подумать, тоже несвободна, – сказала она. – Хотя и считается, что богемная публика может позволить себе все что угодно.
– Положение обязывает?
– Да. Даже безумства и дурачества должны соответствовать общему стилю.
– Вы способны на безумства? – осторожно спросил Терещенко.
– Я? Вряд ли, – она саркастически улыбнулась, а голубые глаза сверкнули ярко и невинно. – Мне это неинтересно.
Им принесли заказанное. Официант предложил на пробу вино, Елене оно понравилось. Она не была голодна – в последнее время ей в голову лезли мрачные мысли, отнюдь не способствующие хорошему аппетиту, но сейчас желание отвлечься и забыться пересилило все, и Елена с наслаждением вдохнула запах стоявшего перед ней блюда.
Они выпили за теплое лето.
– Я вот все думаю о вашей картине, – сказал Федор Максимович, когда телятина по-провански была попробована и оценена, а чуть холодноватое, по закону гурманства, вино уже растворилось в желудке и приятно расслабило душу.
– О той, что я принесла вам сегодня?
– Да. Я думал о ней раньше, когда еще не видел ее, а тем более сейчас, когда она оказалась у меня…
– Подобных заказов у меня еще не было, – нахмурилась Елена. – Вы просили меня сделать портрет-ребус, а я в этой области специалистом не являюсь…
– Но я же подтвердил – изобразите все что угодно, любую ассоциацию, которая возникнет у вас при виде меня! И мне кажется, вы честно все выполнили.
– Да, сюжет, который вы сегодня получили, пришел мне в голову, когда я думала о вас. Хотя, если честно, я сама не знаю, что пыталась изобразить.
– Как? – удивился Федор Михайлович. – Впрочем, я вас понимаю, к искусству логика не применима. Ах, как жаль, что картины нет сейчас под рукой, я бы смотрел на нее и гадал, что же в ней зашифровано. Но завтра я непременно займусь этим, и…
Он говорил серьезно. Слишком серьезно, пожалуй.
– Федор Максимович, – вдруг прервала его Елена. – Вы уж простите меня за прямоту… – она хихикнула нервно, – но не слишком ли вы на этом всем зацикливаетесь?
– Вот как? – огорчился он. – Разве так заметно? Впрочем, отрицать не буду. Что-то меня мучает. Уже давно.
– Вы пытаетесь познать самого себя? – догадалась она запоздало.
– Пожалуй…
Елена вдруг засмеялась, глядя на его серьезное, взволнованное лицо. Вино приятно горячило ей щеки, а прохладный кондиционированный воздух будоражил.
– Я могла продать вам любой свой рисунок – а они у меня, как вы знаете, практически бессюжетны – и сказать вам, что именно он – моя фантазия о вас.
– Но вы же не сделали этого?
– Нет. Когда я рисовала, я видела вас.
– Слава богу. – Он вдруг взял ее тонкую детскую руку, теребившую бессознательно ресторанный проспект, и поцеловал ее. Вернее, не поцеловал, а прижал к губам, но само это действие неожиданно удивило Елену. Она вздрогнула и тут же отдернула руку, хотя по характеру своему недотрогой и ханжой не была. Ее поразило то, что спутник ее на какое-то мгновение потерял весь свой светский лоск, и она увидела его настоящего – немолодого, не слишком счастливого, странного человека. И поняла – его действительно что-то очень сильно мучит.
– Что-то не так? Простите…
– Все в порядке! – встряхнулась Елена, решив переменить тему. – Так, вы говорите, я похожа на вашу младшую дочь?
Федор Максимович вспомнил о чем-то, видимо, веселом, и принялся рассказывать о своей семье, о том, какие замечательные женщины его окружают. Он говорил подробно и даже образно, но как-то слишком складно, как будто диктовал секретарше мемуары, предназначенные для всеобщего прочтения. «Он поцеловал мне руку, – думала Елена, слушая спутника вполуха. – Зачем? И теперь он так спокойно рассказывает о своей семье, жене… Наверное, то был просто привычный жест галантного мужчины».
У нее есть муж, Костя, правда, в ближайшем времени собирающийся перейти в категорию «бывший», какие-то флиртующие поклонники вечно вертелись вокруг нее, заигрывали коллеги по творческому цеху, но сама Елена была довольно равнодушна к мужскому полу. Лишь только один-единственный, прекрасный, далекий – не человек, а призрак, мечта, вызывал в ней глубокие чувства. Гриша… Все остальные люди были только образами, достойными или не достойными быть отраженными в ее творчестве в виде облетевших деревьев, старых дверей или собачьих следов на снегу. Терещенко был меценатом, крупным заказчиком для нее, странным и одновременно привлекательным типом, но только сейчас, после дежурного и в общем-то ничего не значащего поцелуя, она обратила на него внимание как на мужчину.
«А он красив, – размышляла она. – Седина ему очень идет. И это печальное изящество… А что, если завести с ним роман? Он бы бросил свою замечательную, но уже дряхлую жену, мы бы поехали с ним в свадебное путешествие вокруг света, он помог бы мне открыть собственную галерею, делал бы мне рекламу в масс-медиа – это уже не чахлая благотворительность! Ужасно пошло, но как заманчиво…» Она засмеялась – как раз в тот момент, когда Федор Максимович рассказывал о каком-то особо изощренном озорстве своего не по годам сообразительного внука.
– Да, он у меня такой! – усмехаясь, кивнул Терещенко. – А как вы, Еленочка, относитесь к детям? Пардон, слишком нескромный вопрос, но вы с таким неподдельным интересом меня слушаете… не могу удержаться. Возможно ли совместить искусство с личной жизнью? У вас такой замечательный муж… Костя, да? Мы с ним встречались несколько раз на ваших выставках…
Елена, все еще смеясь, покачала головой.
– Замечательный! – повторила она с сарказмом. – Что ж, может быть, только не мне оценить это…
Распространяться подробнее она не стала, но, видимо, и этих слов хватило для того, чтобы Терещенко озадачился и даже как будто огорчился, словно и в самом деле был отцом родным для Елены.
