Текст книги "История Вэги Томасона (СИ)"

Автор книги: Татьяна Клявина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Его

Его обещание вернуться через год не сбылось. Стоило мне возложить руки на шею моей любимой, как дверь распахнулась и Смердящий Рыцарь ворвался в комнату.

Прости, что внезапно оборвал то письмо и попросил тебя прибыть. Нельзя доверять слов бумаге, а уж всяким разносчикам и подавно. Нет, я не тороплюсь, но чую, что пора бы истории этой меня покинуть. Да и ты, как сердце мне подсказывает, не просто так прибыл в наше захолустье. Что же... Что тебя привело?

... и я возвращаюсь в своей памяти к тому безумному дню, что стал ярким тревожным закатом перед долгой, очень долгой ночью.

Понимаешь, это проклятье на шее моей милой будто бы звало меня, подсказывало, что и как нужно сделать. Я понимал, что стоит дать волю тем светящимся рукам-щупам, они это проклятье сорвут с родненькой, снимут, как густую пенку с молока.

Вот так я думал. Но знал, что любимая проснётся и будет против. Оттого из опасения, что она мне помешает, я и хотел её придержать во сне. Но меня прервали!

Ворвался этот ходячий скелет и принялся меня от неё оттаскивать. Зашипел на меня, а из щелей его лат огонь так и плескал, руки жёг, но не опалял, что странное.

Я его отталкиваю – никак. Я на него ругаюсь – и он на меня. А любимая уже пробудилась, воззрилась испуганным взглядом, сжалась бедолаженька в комочек.

"Отпусти, – говорю, – дай с роднулечкой переговорить!" А он мне: "Ты пытался её задушить! Я всё видел!" Ну как? Ну что он мог видеть? Не верю! Я всего лишь держал её за шею, обхватил покрепче, чтоб не проснулась! Как он мог решить, что я – Я! Тот, кто любит мою тростиночку всем сердцем! – мог её задушить?! Глупости!

А мне ведь всего и надо было выпустить эти руки из света, чтобы содрали проклятый покров. Принялся я объяснять, долго, настойчиво, аж умаялся весь, что, мол, есть у меня теперь сила великая, способная проклятие снять, и зрение, что увидеть его может.

"Вот же, – говорю, – проклятие, как ржа на твоих латах, сковало шею моей любимой, на грудь ползёт, по лицу просверкивает! Дай же мне его убрать!"

Выслушал он меня, но верное сделать не дал. Отвёл мои руки, что аж тряслись, как в горячке, на тростиночку мою указующе, и сказал: "Сила твоя велика, не спорю. Да и кто бы спорил, если бы узнал, что ты ею с того света животину вернул. Да вот какова цена твоей силы? Мне Луи поведал, что нет в том лесу более тварей живых: повымерли. Вся их силушка жизненная ушла в корову".

Ах, этот треклятый Луи! Всю жизнь я за ним волочился, а стоило мне силу обресть, так на зависть изошёл, на желчь прожигающую! Нагле-ец!

Поведал я, на крик срываясь, волосья свои выдранные топча, что брал я силу у людей, да всё с ними хорошо стало! А он мне, едрить его тупой палкой, знаешь что в ответ?

А вот что: "Не для оживления ты силу брал у людей, а на работу физическую, на тело своё поддержание, чтоб ни сон не сморил, ни жажда с голодом не одолели. Оттого и не такие для них последствия!"

Наглец! Сам этого не видел, а меня обвинял! Представляешь? Как же мне стало обидно, что скелет ходячий меня так унижает, схватил я плошку, что у печи стояла, да плеснул в него. Тут-то он и зашипел, заплевало пламя, коняга его костяная громом заржала, череп свой просунула в дверь, позвала хозяина. А тот зарычал на меня: "Не смей сам проклятие снимать! Я вернусь к вечеру!" И был таков.

А я обрадовался, что сгинул этот глупец, к родненькой моей бросился, обнять хотел. Да только она – от меня. Я – за ней! Молю её, увещеваю, а сам вижу, как проклятие её шейку стягивает, аж лицо почернело, и понял, что медлить нельзя.

Тогда выхватил я кочергу из печки, обжёгся, конечно, да перетерпеть после огня Рыцаря и вовсе не больно. Кинул я кочергу в любименькую. Попал, она и упала. Я сразу же на неё навалился, руками своими настоящими шейку ей сжал, чтоб не брыкалась – я ж как лучше хотел.

И вот когда дыхание любимой моей остановилось, я выпустил световые руки из груди своей и принялся ими то проклятие вырывать. Драл его, драл, а оно, треклятое, всё ползло и ползло.

И тогда я своими настоящими руками принялся его выдавливать, вот только не шибко помогло. Мелкие брызги этой гадости по её телу разнеслись. Ну нельзя же так – решил я. Но тут увидел я тонкий ножичек, что всегда в хозяйстве пригождался. Вот и теперь сгодился. Сколько же у меня радости было!

Схватил я его и ну вырезать с тела тростиночки моей эту дурь проклятущую, пока всё не искоренил...

Что смотришь? Злишься? Злись. Я и сам на себя потом злился... Когда заметил, что не дышит она, глаз не открывает, на ласки мои не отвечает. Тут-то сознание меня и покинуло. Но проклятие-то, проклятие! Избавился я от него своими силами! Оттого сон мой был чистым и праведным.

Ты... Оставайся сегодня у меня... Я тебе дорасскажу. Там недолго осталось. Только в подвал не ходи... Там крысы злые. Да, крысы. Тут ложись. Засыпай.

Здесь

Ты проснулся? Кхе-кхе... Хорошо спал? Говорят, когда спишь на новом месте, можешь в будущее заглянуть. Что снилось?.. Ничего? Ну-ну... Эх, молодость: крепкий сон – короткая память.

Готовь пока завтрак на кухне, а я тут... Надо в общем. Не заходи... Кху-кху... Х-хы-ы...

... О, как здорово пахнет! Нет, я не голоден... Ну, если ты старался, то маленький кусочек... Кровь на моей щеке? Да не волнуйся, это не моя... А... Моя моя! Что это я в самом деле...

На чём там я остановился? А... Самая тёмная пора перед рассветом... Только был ли он, тот рассвет?

Я очнулся на полу в своём доме, связанный по рукам и ногам, да не простой верёвкой, а пылко сияющим шнурком, от света его болели глаза. И всё тело моё рвало и скручивало. Во рту так сухо было, будто песка наелся. Хотел воды спросить, да язык отнялся...

Так вот лежал я, глядел в потолок, даже не помню, моргал я или нет, и тут память ко мне начала возвращаться. И сделалось мне... Не страшно, не стыдно... Мне стало очень хорошо, что всё это наконец закончилось... Да, любовь к тростиночке в сердце моём осталась, но раз уж так получилось...

В момент великой моей радости, чистой и невинной, как улыбка младенца, тяжёлая поступь сотрясла всю мою суть. Подошёл ко мне Рыцарь, склонился, поднял и усадил на печку ещё тёплую. Сам молчал, и дух от него такой суровый, что всё упоение счастьем схлынуло.

Глянул, а на кровати, сияющим куполом накрытая, лежала девочка моя любименькая, изрезанная вся, искромсанная, но проклятья и следа не осталось. А рядом с ней стояла фигура невысоконькая, будто ребёнок лет десяти, в длинном плаще. Да только с головой у него беда какая-то была: раздутая, что аж капюшон топорщился.

И тут я присмотрелся и понял, что шнурок тот, меня опутавший, одним концом в сияние на кровать уходил, а другим через окно на двор свесился. Хотел было спросить, что это означает всё, да только горло не слушалось, голоса не было, будто во рту всё завалило, как камнями пещеру.

Смотрел Рыцарь на меня, смотрел, да сказал, тяжело вздохнувши: "Отчего ты не дождался меня? Я самого настоящего чудотворца привёз, что смог бы это проклятие снять, не передавая вашему дитя". А я – молчок...

Подложи мне ещё этих мяконьких картофельных оладий, будь добреньким. Угу...

И тут ко мне ребёнок тот обернулся, так сразу и голос у меня прорезался. Как же я кричал, пока кровь ртом не пошла. А всё оттого, что под капюшоном был череп огромный змеиный. А из глазниц его, сквозь них, на меня зыркали глаза обычные, человечьи. Света хватало в доме, потому всё видно и было.

И этот страшный ребёнок указал на меня пальцем и молвил: "Ты глуп, чародей, неопытен и слеп. Ты не видишь ни причин, ни следствий. Ты сотворил ужасное. Но, вынуждена признать, оно помогло. И я помогу, ибо отмучились, искупили вину".

Тут мне Рыцарь Смердящий к губам чашку с водой поднёс, напоил и сказал: "Мне пришлось отступить, покинуть тебя, ведь ты плеснул в меня воду. Тело моё – живой огонь – страшится воды. Уехал я от тебя в ближайшую кузницу, чтоб наполниться пламенем. Рано мне ещё умирать. Да и тебе тоже..."

И близко-близко голову свою к моей поднёс. И тогда я разглядел, что он и не скелет вовсе, а просто старик, чья кожа прилипла к черепу так плотно, что каждую косточку видать. А глазки махонькие, чёрные, а внутри огонёчки горят, будто прямо в самую суть меня смотрят. Жутко это, знаешь ли.

Взмолился я, правды узнать желая. Тогда это существо в змеином черепе ручкой своей, вполне человеческой, поддело шнурок, меня опутавший, и потянуло. Тут-то я носом с печки и полетел. Вся сила моя махонькая из тела ушла вмиг.

Заговорило оно вновь: "Сила твоя теперь к женщине этой перейдёт, да не чародейская, а жизненная. Коли захочет женщина твою жизнь сохранить, – тут она указала на конец, что в окошко свешивался, – возьмёт из мира. А не захочет – тебя убьёт. Согласен?".

Спросил я, есть ли у меня выбор. И череп змеиный покачался – нет. Присмотрелся я, как капля по капле силушка моя чародейская утекает, да зарыдал, виной придавленный. А Рыцарь усадил меня обратно и сказал ободряюще: "Дышит она теперь снова, не убивайся так".

Подлей чайку горячего... Ага, хорош.

Существо называлось Соломеей. Она рассказала, что её мать прокляла прамать моей любименькой такими словами: "Раз ты мне в помощи отказала, то будь ты проклята и все женщины в твоём роду. А коли полюбят кого, так проклятие возлюбленного со свету сживёт".

Тогда я понял силу любви моей девочки. Горько-радостно от этого мне стало. И тогда я глаза закрыл и принялся по нитям этим пульсирующим свою силу ей отдавать...

Жадно она хватала, ненасытно... А я так обмяк весь, спиной к стенке провалился, чувствовал, как руки-ноги отнялись. И тут нить заоконная затрепетала, по ней поползли комки силы чужой. Сначала ко мне, да по ниточкам, да вокруг тела, меня оживляя, а затем и к любимой моей, что дышала, очей не открывая, полной грудью.

Не хотела она меня жизни лишать... А я был готов... Так я думал.

А потом Соломея сказала, что для того, чтобы радость моя ненаглядная проснулась и жить могла, ей придётся любовь ко мне отрезать. И я дал согласие.

Тогда подняла Соломея серп с плаща Рыцаря, что тот на пол бросил, подошла к кровати, да разрезала хитрым образом что-то над головой моей милой. И тогда я вдруг понял, что не вижу купола и шнурка, но всё ещё ощущаю, как держал он меня.

Мы ещё долго говорили. Рассказала Соломея, что раз проклятие я вынул, то не передастся оно ребёнку, что очень меня воодушевило. А Рыцарь Смердящий поведал, что специально в детстве нашёл мою милую по просьбе Соломеи, чтоб держать её от людей подальше, чтоб не влюблялась. Но она, строптивая моя, сбежала из-под опёки его.

Не поверил я поначалу: мелкая девчонка эта Соломея, а Смердящий Рыцарь – высохший старик. Но оказалось всё ещё страньше: она его даже старше на несколько лет, только и сама связана каким-то проклятием. Да сути его мне не поведали.

Хорош, хорош, последняя кружка чая... А то булькаю весь уже...

Соломея вышла на двор и вернулась с полным ведром воды. Сказала, что воду она эту заговорила, и та нужна для последней части воскрешения. Но только самой девочке моей решать, как ею воспользоваться.

Я спросил, что же она должна с ней сделать или не сделать, а Соломея головой покачала, черепом своим змеиным, и не дала ответ.

Так мы и ждали, пока проснётся любимая. День прошёл, другой... Меня водой с размоченным сухарями прикармливали, дозволили пройтись, но путы на себе я всё ещё чувствовал.

Я в комнату к себе пойду. Почему-то устал, пока ел. Ты зайди ко мне попозже, доскажу.

Закончу

Проходи... Кх-кх... Прости, не убрано... кх... в спаленке моей. Садись тут, подле меня. Начинаю. Заканчивать.

Когда я смог вволю шевелить руками, более не чувствуя на себе пут, попробовал силу свою чародейскую пробудить. Не вышло. Но в тот момент вздрогнула моя ненаглядная и очнулась.

Рыцарь Смердящий с Соломеей рядом с ней стояли, говорили о чем-то, но сразу же замолчали. Я с печки слез и приблизился. Оглядела нас любимая спокойным взглядом, воды попить испросила. Хотел я было ответить, да рот будто зашит оказался, и руки не поднимались.

Соломея указала на ведро с водой, что на полу стояло, предложила встать и испить. Любимая моя поднялась, заглянула в ту воду, руки ополоснула в ней и ответила, что вперёд должны другие попробовать. Я и девочка отпили, и сразу осели на пол, чуть дыша. Рыцарь в полушаге застыл на месте, когда родненькая моя обратила к нему ладошки, водицы полные.

"Теперь вы связаны со мной, кроме тебя, Рыцарь. Тебя я помню и знаю, пережили мы с тобой многое, и всегда ты был ко мне добр. А те двое чужие мне. Чую в них затаённую тьму. Не верю я им. Будто отняли они у меня что. Но, думаю, окажутся полезными..."

Слушал я её и не верил ушам своим. И голос переменился, и манера речи. Будто лёд в словах похрустывал. И тогда повеяло зимним холодом со двора, тучи чёрные ворчащие пригнало, домик наш ходуном заходил.

Скрипнула зубами моя милая, оскалилась, как лисица бешеная, и сказала тихо так, приторно: "Я стояла на пороге светлицы бога Солнце и говорила с ним. Я грелась в лучах его, открывая и сердце, и мысли, и чувства. Но протянулись ко мне две руки непрошенных, со спины, как враги-разбойники, схватили и поволокли обратно, будто суму пустую. Не совестно, а?"

Указала она на нас с Соломеей, мы плечо к плечу сидели, снизу вверх на красавицу воскрешённую глядючи. Едва мы дыхание выровняли, как вдруг тяжесть на грудь-плечи-голову навалилась, будто скорбь мировая, будто вся совесть, что погнана с земли нашей была.

Улыбнулась моя тростиночка и молвила: "Вы, неверные, прервали моё свидание с богом Солнце, он невестой своею меня нарёк. А тут вы. Не прощу! Не помилую паразитов! Но тянет меня, – схватилась она руками под грудью, – сидит во мне что-то, нашёптывает, будто то, что украли вы у меня, я вернуть могу. И что радует меня особенно: худо вам обоим от этого будет – сердцем чую. А оттого постараюсь я это вернуть в сроки кратчайшие. Жизнь на это свою положу. Да и вашу заодно".

Отпила воды после нас, окатила себя, меня, Соломею с того ведра, да, хохоча, на улицу выбежала, в чёрную дождливую муть. Девчонка фыркнула, сказала, что сполна моя ненаглядная и род её настрадалися от того проклятия, и теперь готова она принять такой исход. Моего же мнения и не спрашивал никто, больно надо.

Отбыли Соломея с Рыцарем посуху, а я дома один остался. Только вертелись слова девочки в голове: "Пока есть хоть одно любящее тебя сердце, ты будешь жить. Мы теперь во власти её".

Кх... Кху-кху... Тяжко вспоминать... Больно.

Вернулась моя ненаглядная, разодетая и хмельная через несколько дней, рассмеялась мне в лицо и снова ушла, отбыла в повозке роскошной. Руки тогда у меня опустились. Но тут соседка явилась узнать, что да как. Хотел ей покаяться, рассказать всё, да только ни словечка выдавить из себя не смог, будто нутро лапа когтистая сжимала.

Так и повелось: убегала моя родимая невесть куда, возвращалась прикорнуть, да уколоть меня острым словом и снова уезжала. А я снова к работе вернулся. Мало-помалу расположение к себе возвратил, доверие, к скоту пустили. А корова та, что с болота спас, за мной хвостиком ходила. Даже когда телята на свет явиться должны были, корова терпела, пока я к ней не подходил. Так вот.

Подай воды... Благодарю.

Так четыре годочка с небольшим и пролетело. Только однажды проснулся я от того, что тормошил меня кто-то. Глядь, а это брат мой Луи. Встревожен и хмур. Ночь сырым рассветом теплилась, запахи пряным ковром расстилалися. И лицо его, будто треснутое пополам горем серело предо мной.

Поведал мне Луи, что всё это время тростиночка моя в его театре передвижном выступала. Он писал мне, да только я как сомнамбула ходил, ни одного письма за это время из почтовой корзины у калитки не вынул. А она после каждого выступления, что в дне пути от дома, заказывала экипаж, да ко мне ехала. И каждый раз Луи говорила, что сердце её не на месте, коли меня не увидит.

"А теперь, – говорю, – почто приехал?" А он мне: "Рыдает она вторые сутки в кибитке театральной, белугой воет, никого к себе не пускает. Поди, утешь. Авось, тебя услышит".

Сорвался я к ней, ни на что не надеясь... А она...

А она прежней стала... Знаешь, как в наши деньки счастливые. Влюблённая в меня. Сказала, что играла роль принцессы с ледяным сердцем, да только лёд тот принц растопил, и жили они долго и счастливо... Кхе-кхе...

И чудом ли, провидением ли, подействовала та сцена и на неё. Поселились мы вместе в нашем доме в любви и здравии, не убегала она от меня больше, но о прошлом ни слова, как отрезало... Кх-кх...

И родилась у нас дочка-красавица... Кх... Да вот беда непоправимая – рождение её унесло тростиночку... Только наказать успела отдать малышку в театр к Луи, а коли упустит, не видать ему счастья. Да имя дать с последним вздохом в честь цветов своих любимых – Лукреция...

Ты посиди со мной... Не уходи... Держи меня за руку...

Держишь?..

Здесь ты ещё?..

Держ...

Лукреция

Элджернон, сынок, твой дедушка умер. Нет, не только что. Дней десять назад. Я всё собирался с мыслями, чтобы тебе написать. Остался здесь привести в порядок дела, а дальше... Скажу в конце письма.

Тот медальон, который меня привёл к старику Вэге на третий день рассыпался в прах. И его тоже. Вэга так свой и носил на груди.

Страшно, страшно быть одержимым любовью. Страшно сходить с ума по кому-то. А ещё страшнее – проклятие от любимого человека... Сколько мы с твоей мамой перевидали всяких проклятий, но это было самое ужасное из всех.

Помнишь, я писал тебе, что на подъезде к этой деревеньке встретил твоего двоюродного дедушку Луи? Я всё удивлялся, почему его нет. Да уж...

Приехал Луи, пока я отлучался отсюда. Приехало последнее сердце, которое любило старика Вэгу. Кровный брат. Представь себе.

Я, право слово, до сих пор в себя прийти не могу.

В подвале Вэги, уж прости, сынок, сложно мне после увиденного называть его твоим дедушкой, нашёл я Луи. Видать, пока не было меня, старички подрались, а Луи крепко приложил Вэгу чем-то по руке, оттого она и отнималась постоянно.

Не стоит тянуть. Правых-виноватых нет. Искать даже не желаю. И тебе не советую. А уж маме и говорить не вздумай.

Распял на козлах в подвале Вэга Луи и сердце его ел понемногу. В утро, когда досказал мне свою историю, съел последний кусок любящего его некогда сердца, так я полагаю. И, если он верно мне всё рассказал, это было предначертано Соломеей. Не знаю, проклятьем ли это было для Вэги или внушением, да только с кусочком последним силы жизненные его и покинули.

Страшно. Врагу такого не пожелаешь.

Я обоих старичков схоронил, дом дочиста вымыл и деревенской управе отдал.

Страшно сходить с ума...

А ведь я тоже мог тогда, по молодости, так двинуться. Младше тебя был. Думал, сгорю от любви и ревности к твоей матери. И что она во мне нашла? Не шантаж же её тот подкупил... Ну ты это у неё лучше спроси. У мамы твоей память хорошая. Всё помнит. Жаль только, не ответит...

В доме нашёл семь жемчужин, о которых Вэга рассказывал. Отсылаю их тебе.

Безумный старик. А ведь в самую первую встречу показался нормальным. И принял меня сразу, знаешь, сердечно так. Хотя я ему ничего о себе не сказал. Ни о том, что женат на его дочери. Ни о том, что мы повинны в появлении второй луны.

Самое страшное, что я могу его понять. В каком-то роде его одержимость давала ему силы жить. Но тем не менее, Элджернон, жизнь его была больна, темна и полна печалей.

Я узнал из его дневника, что соседи его обвинили в убийстве жены. Видимо, не спокойно у них было в сердцах и умах с того раза, как он впервые применил свою силу, едва её обретя. Злобу копили. Отправили они старика на каторгу на долгих тридцать лет. Хотя, почему старика? Ему тогда всего четвёртый десяток шёл. Наверное поэтому мы его и не видели, когда навещали и тот город, и эту деревню.

Я хочу отправиться по его пути, увидеть то, что видел он, с этими новыми знаниями. Не сердись на меня.

Знаешь, тут снова петушиные бои проходят. Поставлю на самого сильного, возьму приз и отправлюсь в дорогу.

Не сердись. Мне действительно нужно немного проветриться. А то будто скорбь старого Вэги и сумасшествие его прилипли ко мне.

Целуй эа меня маму. И слово в слово ей передай, а письма не показывай: "Самые тёплые объятия для самой красивой женщины, для тебя, Лукреция".