Текст книги "Сыскарь чародейского приказа"

Автор книги: Татьяна Коростышевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава четвертая
В коей вершится наказание невиновных и награждение непричастных

Кто тебя наказует, тому благодари и почитай его за такого, который тебе всякого добра желает.

Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению…

Среда, десять утра, третье число месяца. На время недееспособности начальника приказа господина Крестовского его обязанности тяжким бременем легли на плечи Зорина. Иван Иванович командовать не умел и не любил, но повинность свою исполнял даже с некоторым блеском.

Семушка в порядке, ну, насколько может быть в порядке чардей в крайней степени магического истощения. За ним присматривают. И Матвей Кузьмич, главный волшебный лекарь – или лекарь-чародей? – Мокошь-града, заверил их, что здоровью дражайшего Семена Аристарховича как телесному, так и душевному более ничего не угрожает.

Иван Иванович поставил себе мысленно жирный плюсик.

Петухов покинул присутствие в самых расстроенных чувствах. По крайней мере, об этом поведала Зорину Ольга Петровна, которая со вчера еще побледнела и осунулась, а также стала пользовать ароматную нюхательную соль, чтоб унять свои нервические припадки. Расстроенные чувства обер-полицмейстера Зорина волновали постольку-поскольку. А вот то, что его высокородие Эльдара под стражу не взял, – это тоже плюсик, за который надо суфражисточку благодарить. Вот ведь Гелечка, вот ведь актриска!

Иван Иванович прошелся по кабинету, оправляя чиновничий мундир, заглянул в окошко, полюбовался пустым по случаю раннего времени каретным двором и тронул стеклянный колокольчик:

– Ольга Петровна, голубушка, принесите мне, будьте так любезны, новые данные с самописцев.

Ляля поправила на переносице очки с задымленными стеклами, которые только-только входили в моду среди мокошь-градских томных барышень, сменив загадочные вуалетки, и прошелестела:

– Сей момент. Там в основном текучка всякая.

Зорин кивнул:

– Да-да, голубушка, именно мелкие дела меня сейчас и интересуют. Хочу хоть немного Семену Аристарховичу помочь, прибраться, так сказать, мелкий сор вымести.

Ольга Петровна развернулась.

– И Евангелину Романовну ко мне позовите.

– А ее нет еще. – Ляля прижала к груди планшетик. – Видимо, вчерашние события…

Зорин взглянул на часы, покачал головой – пунктуальность господин исполняющий обязанности начальника ценил превыше иных талантов.

– Ну что ж, как только явится, велите ей зайти.

Ляля готовила документы с полчаса, затем еще минут пятнадцать доводила стопочку бумаг до совершенства, так что в кабинет начальства вернулась уже в одиннадцать.

– Попович на месте? – первым делом спросил Зорин.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Та-ак… – Иван Иванович раздраженно постучал кончиками пальцев по столешнице. – А наш… гм… Эльдар Давидович?

Ляля опять ответила отрицательно:

– Может, он в своем кабинете? К нам он не заходил.

Иван Иванович отпустил Лялю и погрузился в работу. Мелкие дела потому и мелкие, что усилий требуют немного, а времени – вагон. Зорин со вниманием ознакомился со сводками за прошедший день, отмечая, какие из происшествий могут пройти по их ведомству, зачел жалобу, в которой мещанка Оботрестова обвиняла соседку в колдовстве, наведении порчи на оботрестовского сына-шалопая, а также оботрестовских кур, которые отказываются нестись, и петуха, который перестал выполнять свои супружеские обязанности по отношению к означенным курам. Иван Иванович мстительно назначил ответственным за это дело Мамаева и придвинул к себе следующий документ, оказавшийся допросным листом купца Жихарева, составленным Е.Р. Попович, о чем свидетельствовала первая графа формуляра. Здесь он задержался подольше, по мере чтения выражение лица Ивана Ивановича менялось, затем, расхохотавшись, Зорин решительно поднялся из-за стола и вышел из кабинета, прихватив бумаги с собой.

– Я в наш с Мамаевым кабинет наведаюсь, заодно Эльдару Давидовичу порученьице передам, – сообщил он Ольге Петровне, проходя через приемную.

Помещение, где Иван Иванович с приятелем коротали немногое свободное от исполнения заданий время, находилось на первом этаже. Зорин спустился по лестнице, проверил книгу приходов и уходов, уверился, что Геля сегодня не отмечалась, а Мамаев был на месте уже в половине десятого, и прошел в кабинет. Эльдар писал что-то на казенном формуляре.

– Я с утра Крестовского навещал, – сообщил Эльдар Давидович, поднимая голову от бумаг. – Он в сознании и очень тревожится, справимся ли мы здесь без него. Просил с курьером допросные листы Жихарева передать.

– Эти, что ли? – Зорин картинным жестом опустил листы на стол. – Нет-нет, ты внимательно зачти.

Эльдар вчитался, фыркнул и расхохотался, закинув голову.

– У меня любимое место там, где про кровавые сопли, – поддержал приятеля в его смехе Зорин. – И еще там, где «ять» западает.

– Ну что ты, вот этот пассаж и «два раза провернул» тоже неплох.

Отсмеявшись, Мамаев достал из кармана белоснежный платок и промокнул им испарину со лба.

– В нашей Гелечке погибает великий мастер прозы.

– Да уж, погибает… – Иван Иванович присел на свое обычное место. – Ты ее навещал?

– Когда? Вчера – поздно уже было, а сегодня – вон, с бумагами разбираюсь. Сейчас закончу и на второй этаж поднимусь…

– А Гелечки нету. – Зорин покачал головой. – И не предупредила никого.

– Может, больна?

– Ну, тогда вот тебе задание: проверь жалобу мещанки Оботрестовой, а на обратном пути суфражисточку нашу навести.

Мамаев, скривившись, зачел ламентацию, прикинул, что заставить петуха исполнять супружеские обязанности можно под угрозой наваристого петушиного бульона, а оболтус-сын лечится розгами, и решительно поднялся из-за стола:

– Будет исполнено, ваше высокоблагородие.

Приятелей в должностях разделял всего один чин.

Зорин вернулся на второй этаж и работал в кабинете Крестовского до самого обеденного времени, когда Ольга Петровна, заглянув в приоткрытую дверь, сообщила, что собирается прогуляться по набережной.

Тогда Иван Иванович достал из стола завернутый в вощеную бумагу сандвич и толстенький блокнот. В блокноте Зорин записывал все, что касалось «Дела паука», как он для себя обозвал чудовищные убийства, и занимался им только в свободное от основной работы время. Но сейчас ни заняться делом паука, ни откусить от захваченного из дому сандвича Ивану Ивановичу не удалось – в кабинет вихрем влетел Мамаев:

– Геля исчезла!

– Как так?

– Совсем. Абсолютно. Домой она не являлась со вчера, я с ее хозяйкой побеседовал.

– А мещанка Оботрестова?

– Что? А, это… Там все в порядке. Придет наша Аграфена Платоновна завтра к открытию, кляузу свою заберет. Там дело семейное, оболтус Оботрестов, сорока годков мужик, между прочим, к соседке чувствами воспылал. А матушка решила, что приворот, а соседка… Короче, там все к свадьбе сладилось, обвинение в колдовстве с будущей невестки снимается. Можешь звать меня «купидон чародейского приказа».

– Молодец, – решил Зорин и опять поставил мысленный плюсик. – Теперь Геля.

– Так пропала.

– Как искать будем? Оберегов на ней наших нет.

– Это проблема. – Мамаев зашуршал бумагой, откусил половину сандвича и вкусно зажевал. – Я мальчишек дворовых поспрашивал, никто ничего…

В дверь кабинета постучали, в приоткрытую створку просунулась голова дневального:

– Ваше благородие, не извольте гневаться, тут к вам человечек один просится. – Дневальный отодвинулся и впустил в кабинет нищего одноногого калику. – Говорит, дело чрезвычайной важности, нашей Евангелины Романовны касаемое.

Зорин кивнул, затем, рассмотрев посетителя, поморщился:

– Ты б, мил-человек, время от времени ногу-то менял, а то, знаешь, кровообращение нарушится, на самом деле конечность отсохнет.

Нищий, не чинясь, пошурудел под лохмотьями, картинно постучал по полу костылем и выпустил наружу вторую ногу.

– Благодарствуем.

– Что ты хотел про нашу барышню сообщить?

– Хорошая она у вас барышня, – с готовностью ответил нищий. – Денежку уже два раза мне давала, не хотелось бы такой источник доходу просто так вот терять.

– Ты ее когда в последний раз видел?

– Так вчерась. Место у меня напротив вашего присутствия, – он махнул костылем в сторону, – туточки, на самом угле. А вчера… Вы с вот этим господином в коляске уехали, а барышня ваша в каретный двор пошла. Я особо не смотрел, так, краем глаза зацепился, потому смотрю – неклюд следом. Ну не совсем следом, он сначала к ступеням подошел, потом головой повел вот так, – нищий показал как, – навроде как воздух нюхал, и тоже в каретный двор прошмыгнул. Потом слышу – крик, гвалт, ваш неклюд выбегает оттудова и барышню на руках волочет. Подозвал извозчика, барышню в коляску запихнул, сам следом уселся, и уехали они.

– Вчера почему не сообщил?

– Да в голову как-то не пришло. Мало ли, дело молодое. А утром барышня ваша не явилась, денежку мне, стало быть, не дала, я и встревожился.

Зорин подошел к архивному шкафчику, порылся там, достал папку, развернул ее на столешнице:

– Этот неклюд?

– Так точно.

– Спасибо, голубчик, можешь быть свободен.

– Так а денюжка как же? Прибыток мой недополученный от вашей барышни?

Мамаев порылся в карманах и одарил нищего гривенником.

Когда посетитель, сопровождаемый дневальным, наконец удалился, Эльдар Давидович решительно сдернул с вешалки свою шляпу:

– Пойду я, Ванечка, на самом дне поищу. С кем-то же Весник в Мокошь-граде дружбу водит, значит, помогут мне его логово отыскать. Одного не пойму – зачем? Что ему за радость в пленнице?

– Чужая душа – потемки, – покачал головой Зорин. – Да только кто там тебе что скажет, такому франту?

– Меня в Мокошь-граде и так каждая собака знает, так что в маскараде необходимости нет.

– И время потеряем, – продолжил Зорин.

– У тебя есть мысли получше?

– А ты не помнишь, часом, мы неклюдский баронский пояс уже в государево хранилище отправили?

– Семушка не говорил, значит, у нас еще артефактище.

– Вот им-то мы и воспользуемся. Он нам поможет неклюда отыскать. А где Бесник, там и Геля. – Зорин достал из ящика стола литую серебряную печать. – А потом на место положим, как будто так и было.

Мамаев идею коллеги одобрил, и товарищи ушли. Когда Ольга Петровна вернулась на свое рабочее место после обеденного променада, она никого в кабинете не обнаружила.

Мне снились пауки. Много – маленькие, средние, большие, названий которых я не знала и знать не хотела. Пау-пау-паучок… А еще хотелось пить. Я пробиралась к журчащему на склоне ручейку, разрывала плотную шелковистую паутину, наклонялась к воде… Пау!

Я открыла глаза. Все было белым. Капала вода. Я поводила головой из стороны в сторону, поморщилась от боли в затылке, нащупала на груди скомканную ткань. Простыня?

– Пришли в себя, голубушка?

Я скользнула рукой под подушку, схватила очки и быстро надела их на нос. Жест был автоматическим, а то, что очки обнаружились именно под подушкой, – удачей. Рядом со мной на краешке кровати сидел благообразный старичок в блестящем пенсне и белоснежной шапочке.

– Вы кто?

Старичок быстро подал мне кружку, до краев наполненную водой.

– Попейте, голубушка.

Я стонала, проталкивая в горло шарики благодатной жидкости, отдуваясь, вытерла рот рукавом, тоже белоснежным. Меня переодели?

– Где я? Как я здесь оказалась?

– А на вопросы я могу отвечать только по порядку, – хихикнул старец. – Меня зовут Матвей Кузьмич и я, некоторым образом, начальник в сей обители.

Я пошевелила бровями, что вызвало новый приступ головной боли.

– Вы, голубушка, в клиническом чародейском лазарете Мокошь-града. Как зовут, помните?

– Матвей Кузьмич, – ответила я с готовностью.

Лекарь хихикнул:

– Не меня, голубушка. Вас как зовут?

– Евангелина Романовна Попович? – В этом я уверена как раз не очень была.

– Чудесно-чудесно. – Матвей Кузьмич выудил из кармана трубочку чародейского фонарика и посветил мне в глаза. – Извольте открыть рот, язык покажите! Вот так – а-а-а!

Я проделала все, что он от меня требовал, за что была вознаграждена улыбкой и еще одной «голубушкой».

– Годков сколько? Проживаете где? Служите?

– У вас же все на картонке записано? – Я повела рукой в сторону изножья кровати. – Чиновник восьмого класса…

– Сообразительная барышня. А маменька как вас кличет?

– Горюшко мое непутевое.

– Чудесно! Ну что вам скажу, Евангелина Романовна, здоровы вы, голубушка на все сто, всем бы такое здоровье. Удар прошелся по касательной, так что ничего в головушке вашей не сдвинулось. Рассечение я залатал, ни следов, ни шрамов каких не оставил. Вот какой я молодец! И еще хорошо, что вас вовремя в госпиталь доставили. Кавалер у вас очень замечательный – просто чудо, что за кавалер.

Я почему-то подумала про Мамаева, потом вспомнила гнумского орденоносца, потом…

– А лазарет-то ваш, Матвей Кузьмич, вы сказывали – чародейский?

– Именно.

– А тогда почему меня здесь пользуют? Я-то при всех своих талантах не чародейка ни разу.

– Так и за это кавалера благодарить надобно. Он, правда, про то, что вы не чародейка, не знал, вы б ему сами про то поведали, голубушка. А то нехорошо может получиться в будущем. Он-то – неклюд, сущность волшебная. Может, планов каких настроил. Спасите, говорит, ваше высокопревосходительство, невесту мою нареченную! И глазами так сделал!

После мимической демонстрации сомнений у меня не осталось.

– Так меня господин Бесник в госпиталь доставил?

– Именно. А тут все одно к одному. Я только закончил начальство ваше пользовать, тут он, жених ваш. И глазами… – Матвей Кузьмич вторично показал как, но в этот раз на меня особого впечатления не произвел. – Хорошо, что я не успел еще со службы удалиться, сразу за вас, голубушка, принялся. Так кто, говорите, вас пришибить-то пытался?

– Лошадь? – ответила я вопросом, но с готовностью.

– Не похоже, – покачал головой эскулап. – И ожоги у вас были по шее и на плечах.

Я испуганно потянулась руками к вороту.

– Уже нет, – остановил меня Матвей Кузьмич. – Их-то я первым делом свел. Поганая штука, как будто крапивный след или гусеница по вас ядовитая ползала.

Я тряхнула головой. Ни про каких гусениц память моя ничего не сохранила. Я помнила, как пошла на каретный двор, осмотрела коляску, поболтала с лошадкой – серой глазастой красавицей, потом наклонилась к копытам… Не похоже, что меня лошадь треснула. Если бы она, удар пришелся бы вскользь от виска, а меня по затылку огрели. Ожоги опять же… Лошадь, что ли, ядовитая? И Бесник… Когда он там очутился? Или он самолично меня оприходовал, а потом испугался чего и сюда притащил? Может, силы не рассчитал, думал легонько стукнуть, а получилось со всей силы? Нет, глупости! Не тот Бесник неклюд, чтоб сыскных барышень калечить в подворотнях. Он бы один на один со мной вышел, да в личине беровой. Потому что сумерки уже были, он свою звериную ипостась уже контролировал плохо. Были сумерки, а сейчас? Я взглянула в сторону окошка, прикрытого прозрачной кисеей занавески, тоже белоснежной. Опять сумерки? Времени сколько?

Об этом я и спросила Матвея Кузьмича, обнаружив, что часики мои на сорочку, в коею обрядили меня неизвестные лекарские служители, не прикреплены.

– Около семи. И ежели вы, Евангелина Романовна, на службу решили торопиться, так бросьте. До вечера вам придется у нас побыть.

– Вы же сами сказали – здорова я?

– Порядок такой, – не пошел на уступки лекарь. – Засиделся я с вами, заболтался, голубушка. Вы отдохните пока, поспите. А через часик служители дневные явятся, так вас и покормят, и чаем напоят.

Я легла на подушку. Порядок, значит, порядок. Сказали лежать – значит, буду лежать. Покормят опять же. Есть хотелось. Потому что из-за службы своей я два дня питалась кое-как, и если не считать вечернего, позавчерашнего уже чаепития с Лукерьей Павловной и Мамаевым, маковой росины во рту не держала.

Поэтому я попрощалась с Матвеем Кузьмичом и стала ждать еды. Попросить лекаря отправить весточку в чародейский приказ я попросту забыла.

Соскучилась я быстро. С малолетства бездельничать была не приучена, так что и начинать не стоило. Я поднялась с кровати, убедилась, что голова моя уже в полном порядке – не кружится и не болит от движений, поискала в белоснежной комнатушке, куда мою одежду спрятали, не нашла и, секунды две поразмышляв, вышла в коридор. Решила идти на запах еды. Коридорчик, тоже беленький и чистенький, был абсолютно безлюден. Я подергала ручку ближайшей двери, оказалось заперто, и побрела дальше. Пахло хвоей, но не свежей лесной, а как будто свежедавленной. Выхода наружу из коридорчика не находилось. Была дверь моей комнаты, еще одна запертая и приоткрытая, следующая за запертой по правую руку. Я осторожно туда заглянула. Койка. Пустая и аккуратно застеленная, ширма плотной ткани, перегораживающая помещение, вешалка, столик. Из-за ширмы мне послышалось какое-то клацанье, будто кто-то пересыпал в руках речную гальку. Звук меня настолько удивил, что я вошла в комнату и заглянула за ширму. Там стояла ванна, массивная ванна на гнутых ножках, до краев наполненная колотым льдом, а в этом ледяном сугробе возлежал мой непосредственный начальник, Семен Аристархович Крестовский. Наружу торчала только львиная голова и немножко плеч – белоснежных и гладких. Глаза нашего льва были закрыты, из губ время от времени вырывалось облачко пара. Шеф всхлипнул, будто приснилось ему что-то неприятное, заворочался, отчего лед пришел в движение, издавая тот самый привлекший меня звук.

– Добавьте льда, – велело начальство, не открывая глаз.

Я поискала взглядом, около ванны стоял короб, до краев наполненный крошевом, с прислоненным к борту плоским дворницким совком. Приказания начальства – закон. Я взяла лопатищу, набрала льда с горкой и высыпала его в ванну.

– Попович?

Испуганный возглас застал меня, когда я набирала в совок следующую порцию. Я уронила свой инструмент и обернулась. На плечах шефа серебрились капельки воды, а из ванны валил пар, видно, температура начальства стала повышаться.

– Меня в соседней светлице пользуют, – оправдалась я, споро хватая выроненный совок и продолжая накидывать в ванну лед. – Меня ядовитая лошадь вчера лягнула, вот я сюда и загремела. Но все уже в порядке… Шеф, вы бы не волновались так, мне же сейчас лишнюю воду вычерпывать придется.

Я подхватила стоящее у стены ведро и полезла к нему в ванну, вычерпывать.

Шеф вскрикнул совсем уж затравленно и махнул рукой:

– Отставить! Два шага назад!

Он что, думает, что я по своему старому обычаю сейчас сверху улягусь? Я покраснела так, что температура в комнате еще повысилась, даже очки мои запотели, и отскочила.

– Позвать кого?

– Отвернитесь!

Я послушалась, прижала к груди руки и попыталась привести дыхание в порядок. Перфектно! Это же надо было так постараться, Гелюшка, чтоб великий чародей тебя боялся, от одного твоего вида температурил!

За спиной зашуршало, защелкало.

– Подайте мне одежду!

Я вышла из-за ширмы, взяла с вешалки белую длинную рубаху, какой-то шлафрок, вернулась, предварительно зажмурившись, протянула подношение. Через две минуты последовал приказ:

– Можете открыть глаза, Попович.

Шеф затянул пояс, пошатываясь, проследовал к постели, улегся, накинул на колени простыню и только после этого благостно мне кивнул:

– Что там с отравленной лошадью? Да не стойте там, садитесь!

Начальство похлопало ладонью по краю постели.

Я присела, пожала плечами, поправила очки.

– Когда Зорин с Мамаевым вас в госпиталь повезли, я пошла на каретный двор.

– Зачем?

– А помните, мы с вами у развалин церкви в тот вечер сидели? Так мимо коляска проезжала, приметная такая. И я эту коляску в нашем каретном дворе увидала, как раз из окошка кабинета заметила.

– Понятно.

– Коляска точно та самая. Значит, кто-то из разбойного приказа в тот день у кафешантана был, значит, у нас с вами новый подозреваемый обнаружился. Я подозреваю Петухова!

Мое заявление эффекта разорвавшейся бомбы не произвело. Шеф скривился, будто куснул лимонную дольку, и процедил:

– И почему именно его высокопревосходительство?

Я могла ответить «он мне не нравится», и ответ был бы абсолютно честным, но знала, что такое мое мнение шеф в расчет не примет.

– Мне остается только выяснить, кто на этой коляске в наш приказ явился.

Шеф закусил губу, подумал чуточку, потом, будто бы про себя, произнес:

– Возможно, мы заходили к вопросу не с той стороны. Я разрабатывал версию чародейскую, а нужно было о более приземленных материях думать. Кстати, Попович, – обратился он уже ко мне, – вы от всех дел с сегодняшнего дня отстранены. Можете на службе появляться, Ольге Петровне в приемной помогать, но не более.

– П-почему? – Если можно было бы как-нибудь иначе выразить свое удивление, я бы это сделала, но в тот момент смогла только запнуться на полуслове.

– Потому что, Попович, – ответило начальство, как мне показалось, не без удовольствия, – вы у нас теперь персона нон-грата, то есть лицо нежелательное.

– Почему? – Разнообразие моих вопросов удивляло меня саму.

– Потому что чиновник чародейского приказа всем прочим примером служить должен, а не адюльтеры на службе разводить.

Так это он мне Мамаева в упрек ставит?

– То, чем я после службы занимаюсь, никого тревожить не должно.

– А вот тревожит! – строго возразило начальство. – И, представьте себе, не меня. Я-то понимаю, что вы просто Эльдара спасти решили, таким вот опасным для своего реноме способом. Ваши, Попович, эскапады поставили под удар весь наш приказ. Тут вам не Орюпинск, ни заслуги вашего папеньки, ни доброе имя вашей маменьки в расчет не берутся. И пока я с жалобами на ваш этически-моральный облик не разберусь, сидите тише воды ниже травы!

– А уже и жалобы появились? – жалобно спросила я.

– Появятся, – заверило начальство, – за жалобами у нас дело не станет. В худшем случае вас попросту исключат и лишат чиновничьего класса.

«Хорошо, не казнят на месте, – подумала я с облегчением и тут же испугалась: – Как лишат? Как же без класса-то жить буду? У меня и так – восьмой, ниже только письмоводители да почтовые работники проходят. А также юнкеры, корнеты и коллежские регистраторы…»

– А в лучшем? – спросила я, чтоб не додумывать неприятные мысли.

– Ради лучшего нам с вами, Попович, придется очень постараться.

– С лошадью-то что будет? – Я уже понимала, что проиграла, но еще немножко дергалась, как полудохлая лягушка в крынке с молоком. – Можно, я хоть к разбойным схожу, на их каретный двор загляну?

– Нет. Напишите подробный отчет о событиях, я поручу это дело кому-нибудь из свободных сыскарей.

– Перфектно.

Я фыркнула, вскочила на ноги, пробежалась по комнате, шелестя подошвами разношенных госпитальных бахил. От Крестовского я такого не ожидала! От кого угодно, только не от шефа!

– А чего вы ожидали?

Я, кажется, вовсе не про себя реплики подавала, потому что начальство включилось в пикировку с пол-оборота.

– Равного отношения с вашей стороны ко всем вашим, ваше высокородие, подчиненным! Значит, получается, Мамаеву шуры-муры с актрисами крутить разрешается, а мне с ним нет?!

Вышло не очень складно, даже глупо как-то, но направление моей мысли собеседник уловил.

– Да что вам до Мамаева? Эльдар – чардей, у него влечение к противоположному полу к волшебному дару прилагается, это часть его сущности.

– А у меня, может, темперамент!

– Пороть вас, Попович, некому! Вот что у вас!

– Меня родители в любви воспитывали, знаете ли, не для того, чтобы всякие… – я повертела в воздухе растопыренной пятерней, – мне физической расправой угрожали.

– Угрожать? Вам? – Шеф закусил нижнюю губу, потом посмотрел на меня нехорошим каким-то, оценивающим взглядом и задумчиво, будто про себя, произнес: – А это могло бы быть интересным.

– Но-но! – Я поправила на переносице очки. – Некоторые женщины, ваше высокородие, научены давать сдачи тиранам!

Крестовский молчал, я вдруг ощутила, что стою перед ним в одной ночной сорочке, правда, длиной в пол, но тонкой, облегающей все мои… кхм… выпуклости и впуклости, которые еще именуют пошлейшим словосочетанием – девичьи прелести. Мне стало неловко, страшно и немножко томно. И закружилась голова, и я подумала, что вот сей же миг лишусь чувств, и это будет жирной точкой в моей позорной сыскарской карьере. Но тут в коридоре раздался шум, хлопнули вдалеке двери, громкие голоса разорвали тишину.

– Это служители, видимо, о которых меня Матвей Кузьмич предупреждал, – быстро, будто оправдываясь, пробормотала я. – Пойду разузнаю, когда нас, страдальцев, кормить положено.

И, не дожидаясь начальственного соизволения, я выбежала за дверь.

Почему он так на меня действует? Я сейчас о Крестовском. Что с ним – или со мной? – не так, что в его присутствии я почти перестаю себя контролировать? Может, это часть его чародейской сущности? У Мамаева она, к примеру, направлена наружу, а у шефа – внутрь. Может, он вот так на всех женщин действует? Надо будет Лялю спросить, не становятся ли у нее ватными ноги в четырех аршинах от начальства и не бьется ли сердце с перебоями. Однако, по чести говоря, у Ляли на любого представителя противоположного пола – реакция одна. Хотя, кажется, при шефе она не хихикает… Или хихикает?

В раздражении я саданула кулаком по стене, кусок ее поехал в сторону. То есть там дверь была, только раздвижная и без ручки, и закрашена под цвет шпалер, потому-то я ее и не приметила. Спустившись по винтовой лесенке, я оказалась в кухоньке, чистенькой, прибранной и какой-то по-домашнему уютной.

Добрая тетенька в переднике угостила меня сладким чаем и рассыпчатой пшенной кашей. Так что через полчасика я, сытая и оттого сонная, откинулась на стуле.

– Спасибо! А вот у меня в соседней горенке чардей болеет…

– И чего? – Тетенька то ли не любила чардеев, то ли раздражалась тем, что я начала издалека.

– Его кормить когда будем?

Хозяюшка хмыкнула, достала из шкафчика какой-то листок, хмыкнула еще раз и ответила:

– Не раньше пятницы. У него пост специальный, чародейский.

Мне стало жалко шефа, я даже на минуточку забыла, что сержусь на него сверх меры. Может, ему того, тайком завтрак пронести? Нет. Вдруг у него от моих потчеваний что-то в организме разладится, какие-нибудь тонкие чародейские настройки? Нет уж, Гелюшка, не лезь туда, где ничего не понимаешь. И так неладно получилось твоими стараниями. Да и не ходи к Крестовскому лишний раз, тебе же спокойнее – без сердцебиений и ногоподгибаний. Вечером домой вернешься, а завтра – на службу, Ольге Петровне с бумагами помогать. Не жизнь у тебя начнется, а бесконечный праздник! Тут я шмыгнула носом, потому что от открывающихся перспектив захотелось разреветься.

Я вернулась в комнату, растянулась на постели, засунув очки под подушку, и уже почти было задремала, потому что после сытной трапезы поспать – самое то. Мысли в голове шевелились простенькие, необязательные – я немножко подумала о несправедливости, о мужской гордыне, о том, какие у шефа белые и гладкие плечи, о пауках, которые снятся мне непрестанно почти каждую ночь.

А вот интересно, шеф сказал, что у всех чародеев из его списка есть алиби на момент убийства «вдовы Жихаревой», а потом перенес меня с собой на много верст в подвал приказа. Тогда что такое алиби для чародея, если он за пару мгновений может в любом месте оказаться? Ничто! Значит, если бы меня от дела не отодвинули, как бы я это самое дело распутывала? Думай, Геля, тебе голова для этого дадена!

Я бы разделила его на несколько «нитей». Первая – чародейская. Тут я пока не знаю, как подступиться, тут бы мне консультация понадобилась. Вторая ниточка – любовная. Я бы вызнала про всех мужчин, с которыми «Жихарева» дружбу водила, и сравнила бы списки – чардеев и любовников. Только вот все это и без меня уже сделали, в этом я уверена.

Третье. Венера из Парижа. Что у нее с покойной Анной Штольц общего? Мамаев? Кстати, и эту ниточку из рук выпускать нельзя, хотя она настолько явная, что просто не может быть верной.

Четвертая. Коляска разбойного приказа…

Пятая…

Нитей было уже много, я не могла их все держать в голове одновременно. Может, потому и заснула. И мне, конечно же, приснился паук, только теперь пауком тем была я. Я сплетала ниточку за ниточкой, скрепляя обрывки знаний. Купец Жихарев, несчастная Анна, Мамаев, Петухов, Толоконников, шеф – всем находилось место в моей паутине. И мне было очень правильно и спокойно, я методично плела свою сеть и знала, что через какое-то время, пусть не сразу, ответ для меня станет очевиден.

Жаль, что я обо всем этом забыла, когда проснулась.

– Я тебе говорил, она тут! – орал кто-то над ухом. – Пусти, аспид! Рука! Ай!

– И зачем ты ее сюда притащил, окаянный? – басил Зорин. – Покалечил нам красавицу?

– Тише говорите, – увещевал Эльдар. – Семушка за стенкой, услышит, нам всем мало не покажется!

– Я ее без сознания на каретном дворе нашел, – оправдывался неклюд. – В кровище!

– У меня еще ожоги были, – сообщила я, не открывая глаз. – Как от гусеницы ядовитой.

– Чавэ! – Бесник потрогал меня за нос. – Бледненькая какая…

Я надела очки, села на кровати и строго проговорила:

– Что за балаган, господа, вы здесь устроили? Проявите уважение к страдальцам, обитающим в этой… обители!

Обитающим в обители! Перфектно, Геля! Твой учитель словесности велел бы тебе стоять в углу на горохе за эдакие экзерсисы.

– А зачем ты неклюдский пояс надел, Ванечка? – уже спокойнее спросила я Зорина, заметив у него под сюртуком знакомые серебряные пластины.

– Я с его помощью этого вон, – Зорин махнул в сторону неклюда, – искал.

– Далеко же ты меня искал, чардей, – скривился Бесник. – Ровно до вашего приказного дневального. Я, чавэ, – неклюд обернулся ко мне и опустился на краешек кровати с таким видом, будто дело обычное и у нас с ним так общаться давно заведено, – отмечаться в приказ пришел. Стою, значит, имя свое в книге отмечаний корябаю, тут налетают на меня эти два разбойника и давай пытать.

– Допрашивать! – возразил Зорин.

– Пытать! – припечатал неклюд и вытянул вперед руку, демонстрируя синяк на запястье. – С угрозами и членовредительствами!

– Это у них стиль такой в приказе, – успокоила я Бесника, припомнив, как мне лично угрожал Крестовский. – Ну не до смерти же тебя запытали. Значит, ты меня, получается, спас?

– Получается.

– Спасибо. А когда ты меня на каретном дворе нашел, ты никого больше там не видел?

– Тень? Морок? – Бесник пожал алыми плечами. Страсть собеседника к вырвиглазным цветам сорочек меня несколько фраппировала. – Да я там, честно говоря, не присматривался и не принюхивался. Запах был гадостный, будто… – неклюд поводил глазами из стороны в сторону, – будто и не человек там был.

– Понятно, – ввернула я любимое шефово словечко.

Если бы мне ничем таким в приказе заниматься не запретили, я бы первым делом каретный двор обыскала. Орудие, так сказать, преступления найти попыталась. Дубина? Отравленная гусеничная дубина! Только что придуманный предмет меня немало вдохновил.