Текст книги "Неверные. Долгий путь к любви (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4. Исповедь в аудитории

Сентябрьское утро врывается в окна длинными, косыми лучами, выхватывая из полутьмы пустые ряды деревянных парт и запах мела и старого дерева. Аудитория 207. Наша базовая. Здесь у нас макроэкономика по понедельникам.

Я вошла сюда первой, как и планировала. В семь утра университет спит. Мне нужно было движение, пространство, тишина, не наполненная Машиным тяжёлым, сочувствующим взглядом. И возможность просто быть, не оправдывая свое состояние.

Прикосновение его пальцев всё ещё пылает на запястье, как клеймо. «Я твой муж». Я сажусь на привычное место – третий ряд, у окна, кладу лоб на прохладную поверхность парты. Сердце бьётся неровно, не от страха, а от остаточного адреналина. От ярости, которую я впервые позволила себе выпустить наружу.

Слышу, как дверь в аудиторию открывается с тихим скрипом.

Я не поднимаю головы. Наверное, уборщица. Или такой же одержимый учёбой ботаник, как я.

Но шаги мужские, подходят ближе. И останавливаются в проходе рядом.

– Сильный приём.

Голос тихий, узнаваемый. Игорь.

Я медленно поднимаюсь. Он стоит, прислонившись к соседней парте, в руках ноутбук и папка. На нём тёмная водолазка, лицо бледное, будто он тоже не спал.

– Я видел из окна коридора, – говорит он, без предисловий. Его взгляд оценивающий, но не любопытный. – Ты с ним разговаривала. По-новому.

– А как надо было, Игорь? – голос звучит хрипло. – Рыдать и просить прощения за то, что помешала его похождениям?

– Нет. Так, как ты сделала. – Он ставит ноутбук на парту. – Ты его остановила. Впервые.

Слово «впервые» повисает в пыльном воздухе аудитории. Оно тяжёлое, как гиря. Мы оба знаем, о чём оно.

– Что ты здесь делаешь так рано? – спрашиваю я, чтобы перевести дух.

– Доклад по эконометрике. Нужен был проектор, чтобы отрепетировать. В нашей группе его с утра занимают. – Он пожимает плечами. Объяснение простое и правдоподобное. Он всегда был тем, кто готовился в тишине и одиночестве.

Потом он смотрит на меня, и его лицо становится серьёзным, почти строгим.

– Он не мог выдержать твоего света, Люся, – начинает он, и в его голосе нет лести. Есть констатация сложного физического явления. – Ты всегда была… слишком. Яркой. Умной. Самостоятельной. Для него это было как смотреть на солнце – восхитительно, но в итоге слепит. Ему нужно было иногда отворачиваться. К чему-то… приглушённому.

Он делает паузу, отводя взгляд к доске, за которой сейчас будет два часа говорить наш скучный профессор.

– Их было несколько. За всё время.

Я не дышу. Я слушаю. Аудитория, наш общий мир, где всё подчинено логике и расчётам, становится местом, где мне выносят приговор. Но приговор не эмоциональный. Фактологический.

– Когда? – звучит мой голос, ровный и чужой.

Игорь перечисляет, не глядя на меня, как будто зачитывает пункты из отчёта:

– На первом курсе, после зимней сессии. Та блондинка с филфака. Они встречались в кафе. Я видел их там случайно.

– Перед летней сессией. Та, что жила этажом ниже в общаге. Просила помощи с матанализом. Он «помогал» неделю.

– В мае, когда ты готовилась к тому межвузовскому конкурсу и пропадала в архивах. Та практикантка из банка, куда его отец устроил. Она приносила ему кофе и смотрела, как на наследника империи. Месяц.

Он говорит не имена. Он говорит – места, времена, роли. Схема. Удобная, не требующая душевных затрат, не ставящая под сомнение его эго. В каждой истории – девушка, которая смотрела на него снизу вверх. Которая была простой переменной в его уравнении.

И странное спокойствие, холодное и безжизненное, опускается на меня. Это не новая боль. Это – сборка пазла, детали которого валялись у меня под ногами все эти годы. Его внезапная раздражительность, когда я получала оценку выше. Его шутки про «тихонь». Лёгкая отстранённость, которая сменялась периодами болезненно-навязчивой нежности, будто он пытался задобрить свою же совесть. Это не было любовью. Это была игра в одни ворота.

– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

Он встречает мой взгляд. Его глаза тёмные, непроницаемые.

– Ты бы мне поверила? – он задаёт вопрос мягко, но безжалостно. – Скорее решила бы, что я, верный друг, завидую и клевещу. Я предпочёл ждать. Зная, что рано или поздно алмаз поймёт, что его держат в коробке из-под стекляруса.

В его словах нет злорадства. Есть усталая, почти клиническая уверенность учёного, чья гипотеза подтвердилась.

– Он не понимал разницы, – говорит Игорь тихо. Это звучит как окончательный диагноз. – Он держал в руках сокровище, единственное в своём роде, а мечтал о дешёвых безделушках, потому что их было не страшно разбить. Потому что их цена была ему понятна.

Он берёт свой ноутбук.

– Тебе сейчас нужен покой. И правильная информация. Чтобы принимать решения. – Он делает лёгкий кивок, разворачиваясь к выходу. Его роль информатора окончена. Он не ждёт благодарности или слёз. Он предоставил данные.

– Игорь.

Он оборачивается на пороге. Спина его прямая, почти напряжённая.

– Спасибо, – говорю я. Не за утешение. За чёткий, безэмоциональный отчёт. Как благодарят лаборанта за точный анализ.

Он чуть заметно кивает и выходит. Я остаюсь одна в пустой аудитории.

Луч солнца ползёт по поверхности моей парты, освещая крошечные царапины и чьи-то вырезанные инициалы. Внутри больше нет огня. Есть холодная, ясная, невероятно тяжёлая пустота.

Всё, что было – не любовь. Это была долгая, десятилетняя иллюзия, в которой мы играли разные роли. Я – верующая. Он – актёр, которому надоел его же спектакль.

За дверью послышались голоса, смех, шаги. Наша группа. Сейчас войдут. И он войдёт тоже. Мы будем сидеть в одной аудитории, слушать одну лекцию. Он будет в трёх рядах позади. И этот факт – что мне придётся видеть его каждый день – вдруг обрушивается на меня всей своей нелепой, жестокой реальностью.

Я открываю конспект. Читаю первую попавшуюся строчку: «Основная проблема экономики – рациональное распределение ограниченных ресурсов…»

Ограниченные ресурсы. Время. Нервы. Вера. Любовь.

Я безрассудно потратила их все на один, токсичный актив. И он оказался банкротом.

Я выпрямляю спину, беру ручку. Дрожь в руках окончательно утихла.

С сегодняшнего дня я больше не буду жить в мире иллюзий. Даже если мир правды – это холодная аудитория, где надо делить пространство с предателем.

И где тень у двери знает о тебе больше, чем ты сама.

Первый студент, зевая, заваливается в аудиторию. Пора начинать.

Глава 5. Бланк

Утро начинается с тошноты. Она подкатывает не сразу, не резко. Сначала это просто странный, металлический привкус во рту, когда я открываю глаза. Потом – лёгкое головокружение, когда сажусь на кровати. А потом, когда запах мятной зубной пасты из коридора долетает до меня, живот сжимается в тугой, болезненный ком.

Я успеваю добежать до раковины в общем санузле. Там, склонившись над белой эмалью, я понимаю, что это – не от нервов. Нервы – это дрожь, это ком в горле, это бессонница. А это – что-то другое. Физическое, навязчивое, неотвратимое. Мой организм напоминает мне о факте, который я пыталась запихнуть в самый дальний ящик сознания, вместе с тестом.

Возвращаюсь в комнату бледная, с мокрым от холодной воды лицом. Маша уже на ногах, натягивает джинсы. Она видит моё отражение в зеркале и замирает.

– Опять? – спрашивает она одним словом. Её голос тихий, осторожный.

Я киваю, не глядя на неё, падаю на кровать.

– Второе утро подряд, – констатирует она. Не вопрос, а приговор. – Люсь, ты не можешь это игнорировать. Надо к врачу. Сегодня.

– Знаю, – выдыхаю я. – Позже. Сейчас… сейчас не могу.

Меня действительно тошнит от одной мысли о белых халатах, о вопросах, о необходимости принимать решения. Но Маша права. Игнорирование – это не выход. Это просто отсрочка взрыва.

Маша садится на свою кровать напротив. Между нами – метр пустого пространства и гора невысказанного.

– Что Игорь вчера рассказывал? – спрашивает она, наконец. Мы ещё не говорили о нашей встрече в аудитории.

Я упрямо смотрю в потолок.

– И? – в её голосе звучит сталь.

– И всё. Рассказал. Про практикантку. Про ту, что с матаном. Про блондинку с филфака.

Я слышу, как Маша резко вдыхает.

– Тварь, – произносит она тихо, с холодной, почти профессиональной ненавистью. – Маленькая, ничтожная тварь. И ведь прикидывался таким… таким преданным псом. Я ему верила, чёрт побери! Я за тебя радовалась!

Её голос срывается. Я поворачиваю голову и вижу, что её глаза горят. Не от слёз. От чистой, незамутнённой ярости.

– Знаешь что? – она вскакивает и начинает шагать по комнате. – Я никогда. Слышишь? Ни-ког-да не выйду замуж. Нет, ты посмотри вокруг! Одни подлецы, бабники, эгоисты! Им лишь бы потешить своё самолюбие, доказать что-то своему папочке или своей жалкой дружбе! А мы? Мы для них что? Красивая витрина? Умная трофейная жена? Ты десять лет, Люся! Десять лет своей жизни! А он… он за три дня до свадьбы! – она задыхается от гнева.

Её слова бьют точно в цель, но странным образом не ранят сильнее. Они лишь подтверждают то, что я уже поняла. Я смотрю на её сведённые брови, на сжатые кулаки и понимаю, что её боль – почти моя. Она предана не меньше меня. Её вера в наш «идеальный союз» тоже разрушена.

– Не все такие, Маш, – говорю я тихо, больше для проформы. Потому что так положено говорить.

– Да? – она оборачивается ко мне, и в её взгляде – вызов. – Назови мне хоть одного. Одного порядочного! Не из кино, а живого! Который не смотрит по сторонам, который не врёт, который не использует тебя как ступеньку или как способ самоутвердиться!

Я открываю рот, чтобы сказать… и закрываю. У меня нет примера. Мой отец сбежал до моего рождения. Преподы в универе? Кто знает, что у них там в семьях. Игорь? Но я не знаю Игоря. Я знаю только тень, которая принесла мне жестокую информацию.

– Наверное, они где-то есть, – неубедительно бормочу я. – Мелихов твой, например. Ты же смогла его простить. И он тебя любит. Ты просто не хочешь дать шанс вашей любви, – говорю я, понимая, что ковыряю её незажившую рану.

– Там всё сложно, Люсь, сама знаешь. Я бы хотела дать шанс, но Сашка стал совсем другим за год в столице, пока я заканчивала школу вдали от него. И я его прекрасно понимаю – здесь невозможно оставаться прежним. Мы просто переросли наши чувства. Это другое, – говорит она тихо. – Но я благодарна ему за нашу любовь. И знаю, что мы будем помнить её всю жизнь. *

Она снова садится, устало проводя рукой по волосам.

Мы молчим. Каждая думает о своём.

– Что будешь делать? – спрашивает она уже без гнева, с практической интонацией.

– Сначала – в ЗАГС, – говорю я, и это решение приходит ко мне вместе со словами. – За бланком на развод. Потому что пока этот штамп в паспорте есть, он будет считать, что имеет право таскать меня за руку.

– А потом к врачу?

– А потом к врачу.

Мы молча смотрим друг на друга. В её взгляде читается одобрение. Действие. Не сидеть и не реветь, а действовать.

Через час мы выходим на улицу. Сентябрьское солнце светит назло, ярко и весело. Мы едем на трамвае до того самого районного ЗАГСа, где всего месяц назад я говорила «да». Ирония ситуации настолько горькая, что даже смешно.

Внутри пахнет так же: дезодорантом, дешёвым кофе из автомата и лёгкой безнадёгой. Та же очередь. Только теперь не сияющие пары, а уставшие женщины с напряжёнными лицами и парочки, которые не смотрят друг на друга.

На стойке с информацией и образцами документов нахожу нужный мне листик. Формат А4.

Я беру его. Он невесомый, но кажется тяжёлым, как свинец. Я разворачиваю бланк, смотрю на него. Строгие линии, официальные формулировки. Здесь есть графы для двух подписей. Для наших имён. Здесь нет места для объяснений, для «она ничего не значила», для десяти лет совместных воспоминаний. Только факты. ФИО. Паспортные данные. Дата регистрации брака. Желание расторгнуть.

Для даты, которая навсегда разделит «до» и «после».

– Идиотизм, – тихо говорит Маша, глядя через мое плечо. – Месяц назад здесь же стояла в туфлях на каблуках и с букетом.

– Да, – соглашаюсь я.

Я аккуратно складываю бланк, кладу его в самый дальний карман сумки. Это не решение. Это – карта местности, по которой мне предстоит идти. Сложный, унизительный квест.

– Пора к врачу, – говорю я, чувствуя, как тошнота снова подкатывает к горлу, уже не от запахов, а от всего этого цирка.

– Пора, – кивает Маша. – Ты не одна, помни.

Мы идём к трамвайной остановке.

Всё официально. Всё по закону. Даже конец сказки должен быть правильно оформлен.

А потом будет больница. И следующий бланк. С другим диагнозом.

____________________________

* История школьной любви Маши Соболевой в книге Пари вслепую

https:// /shrt/tzUi

Глава 6. Вердикт

Женская консультация пахнет антисептиком, дешёвым мылом и тихим, смиренным страхом. Запах, который въедается в одежду и волосы. Мы с Машей сидим в жёлтом, вылинявшем от времени коридоре на пластиковых стульях. Я заполнила карту новоиспечённой пациентки. Графа «семейное положение» – замужем. Графа «муж» – Николаев Андреевич Стужев. Я вывела буквы чётко, без дрожи. Пусть это будет последний раз, когда его имя стоит рядом с моим в официальном документе.

– Людмила Корнеева? – из двери выглядывает медсестра.

Я встаю. Маша хватает меня за руку и сжимает сильно-сильно.

– Я здесь, – шепчет она. – Буду прямо за дверью.

Кабинет врача небольшой, заставленный шкафами с картонами. За столом – женщина лет пятидесяти, с усталым, но внимательным лицом. Она смотрит на мою карту, потом на меня.

– Первая беременность?

– Да.

– Сколько дней задержка? Самочувствие?

Я сухо, по делу, отвечаю на все вопросы. Да. Нет. Тошнит по утрам. Больше ничего не беспокоит. Голос у меня ровный, как у студентки, сдающей устный зачёт по нелюбимому предмету.

– Ложитесь на кушетку, – говорит врач.

Холодный гель, датчик УЗИ. Я смотрю в белый потолок, где ползёт трещина, похожая на реку на карте. Врач водит датчиком, на экране мелькают серые тени, непонятные простому человеку.

– Матка увеличена соответственно сроку, – бормочет она. – Всё в порядке. Смотрите.

Она поворачивает монитор. И я вижу маленькое, тёмное, зернистое пятнышко в светлой полости. И внутри него – крошечная, отчётливая, мерцающая точка.

– Это сердцебиение, – говорит врач, и в её голосе впервые появляются не профессиональные, а человеческие нотки. – Бьётся хорошо.

Я смотрю на эту точку. Она пульсирует с невероятной, упрямой скоростью. Тук-тук-тук. Это не фотография в телефоне. Не две полоски на пластике. Это – живое. Конкретное. У него уже бьётся сердце. Моё дыхание перехватывает, но слёз нет. Есть только ошеломляющая, всепоглощающая ясность.

– Срок по УЗИ – шесть недель и три дня, – возвращает меня к реальности врач. Она вытирает живот салфеткой, я сажусь. – Всё в норме. Теперь о главном. – Она смотрит на меня поверх очков. – По медицинским показаниям у нас всё в порядке. Вы планируете сохранить беременность? – В её глазах привычная настороженность. Она видела тысячи таких, как я. Растерянных, испуганных, несчастных.

– Я оставляю ребёнка, – слышу я свой голос. Он звучит твёрже, чем я ожидала.

Врач слегка поднимает бровь.

– Вы уверены? Это большая ответственность. Особенно в вашем… – она бросает взгляд на графу «студентка» в карте.

– Особенно в моём положении, – заканчиваю я за неё. – Да. Я уверена. Что мне нужно для оформления? Какие документы? Куда вставать на учёт?

Она смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, и в её взгляде появляется что-то похожее на уважение.

– Сейчас дам список. И направление на анализы. Вставать на учёт лучше до двенадцати недель. У вас ещё есть время.

Через десять минут я выхожу из кабинета с пачкой бумаг: направления, памятки, список витаминов. В руках – первое в жизни фото УЗИ. На нём снимок с подписью: «6 нед. 3 дня. Сердцебиение определяется.»

Маша вскакивает со стула.

– Ну?

– Шесть недель, – говорю я, протягивая ей снимок. – Всё в порядке.

Она берёт крошечную чёрно-белую полоску бумаги, смотрит на неё, и её лицо странно искажается. Не улыбка, не гримаса боли. Что-то среднее.

– Боже… Люсь… – она качает головой.

– Я оставляю, – говорю я, чтобы не было вопросов.

Мы выходим на улицу. Сентябрьский воздух после больничного чада кажется пьянящим. Я делаю глубокий вдох. Решение принято. Оно живёт во мне теперь не как страшная тайна, а как факт. Как диагноз, с которым нужно научиться жить.

Мы идём к остановке. В голове уже выстраивается план: анализы, учёба, поиск хоть какого-то дохода. Академический отпуск я брать не буду. Ни за что. Это будет сложно, почти невозможно, но я сделаю это. Я должна.

На скамейке у входа в поликлинику кто-то сидит. Человек в тёмной куртке, согнувшись, смотрит под ноги. Когда мы поравнялись, он поднимает голову.

Игорь.

Усталость накрывает меня волной.

– Ты что, за мной следишь? – спрашиваю я раздражённо и без предисловий.

Он медленно встаёт. На его лице нет смущения.

– Я обеспечиваю безопасность, – говорит он тихо, но чётко. Его взгляд скользит по мне, останавливается на белом больничном пакете в моей руке, на котором крупно написано «Женская консультация». Потом он смотрит мне в глаза. – Для вас обоих.

В его глазах нет жалости, которую я так ненавижу. Нет и обычной для парня его возраста смущённой суеты. Есть холодная, кристальная ясность. Как будто он не просто увидел меня здесь, а просчитал этот маршрут, это время, этот результат.

Он всё понял. И это понимание – не тяжёлое, не осуждающее. Оно… стратегическое.

– Маш, подожди меня у остановки, хорошо? – говорю я, не отводя взгляда от Игоря.

Маша смотрит на него с открытой враждебностью, но после паузы кивает и отходит, давая нам пространство. Она встаёт в двадцати метрах, у столба, спиной к нам, но по её напряжённой спине видно – она вся внимание.

– Что ты хочешь, Игорь? – устало спрашиваю я, когда она отошла достаточно далеко. Мне не до игр.

Он делает шаг вперёд. Не нарушая дистанции, но сокращая её. Его лицо сосредоточено, почти сурово.

– Люсь… – начинает он, и голос его непривычно тих, лишённый всякой напускной уверенности. Он смотрит мне прямо в глаза, как будто ищет правду не в словах, а где-то глубже. – Ты беременна?

В этом вопросе есть что-то от щемящей, почти болезненной осторожности. Я держу паузу. Потом киваю, одним резким движением головы.

– Да, Игорь. Ты всё правильно понял, – говорю я с вызовом, поднимая подбородок. Пусть видит – я не прячусь, не стыжусь. Но следующая фраза вырывается сама, низким, угрожающим шёпотом: – И если Николай об этом узнает, я сотру тебя в порошок. Ты понял? Я не шучу.

Он не отводит взгляд. Моя угроза будто разбивается о его спокойную, непроницаемую серьёзность.

– Ты сделаешь аборт? – спрашивает он так же прямо, игнорируя мои слова. – Или… вернёшься к Кольке?

В его голосе на слове «вернёшься» – едва уловимая хрипотца. Не надежда, что я вернусь. А страх. Страх, что я сломаюсь.

– Я не буду делать аборт, Игорь, – отчеканиваю я, и каждое слово падает, как гвоздь. – И к Николаю я не вернусь. Никогда. Есть ещё вопросы?

Он стоит, не шевелясь, и в его тёмных, всегда таких невыразительных глазах я вдруг вижу бурю. Не вспышку, а медленное, мучительное обдумывание. Он взвешивает не мои слова, а что-то гораздо большее. Вес всего моего будущего.

– Я никому ничего не скажу, – наконец произносит он, и это звучит как клятва, вырванная из самого нутра. – Об этом ты не беспокойся. Это твоё решение. Только твоё.

Он делает паузу, и его следующая фраза уже без острых углов, но от этого только болезненнее.

– Но, Люся… ребёнок же навсегда. Это не кошка, которую можно кому-то потом отдать, если станет тяжело. – Он смотрит на мой больничный пакет, потом снова на меня. – А как же учёба? Придётся бросить. Или брать академ… Одной с младенцем на руках… Ты думала об этом?

Его слова – не поучение. Это холодный, безжалостный перечень препятствий, которые он, видимо, уже мысленно выстроил передо мной. И от этой прагматичности меня вдруг душит бессильная злость.

– Тебе какое дело, а? – резко обрываю я его, и голос срывается. – Какого чёрта ты лезешь в мои личные дела? Чтобы потом сказать «я же предупреждал»? Не надо мне твоих советов, Игорь!

Он вздрагивает, как от удара. Его лицо на мгновение теряет всякое выражение. Потом он опускает голову.

– Прости, – говорит он так тихо, что я почти читаю это по губам. Он поднимает на меня взгляд, и в нём – не обида, а что-то вроде растерянной досады на самого себя. – Я не хотел тебя обидеть. Или расстроить. Я просто… – он ищет слово, сжимая и разжимая кулаки. – Я просто переживаю за тебя. Честно.

В этом «честно» нет пафоса. Есть простая, грубая правда, которую неловко выставлять напоказ. И она обезоруживает сильнее любой красивой фразы.

Я отвожу взгляд, сжимая пакет так, что бумага хрустит.

– Не переживай, Игорь, – говорю я уже без злобы, с той самой ледяной, стоической уверенностью, которая теперь стала моей броней. – Я справлюсь. Ты меня знаешь.

Потом снова смотрю на него, закрепляя договорённость: – Только держи язык за зубами. Это главное.

Он кивает, один раз, коротко и твёрдо.

– Будет так, как ты скажешь.

Он ещё секунду стоит, как будто хочет что-то добавить, но передумывает. Разворачивается и уходит тем же ровным, неслышным шагом, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед, потом опускаю глаза на смятый пакет. Внутри – снимок с крошечной мерцающей точкой.

– Всё нормально? – подходит Маша, настороженно оглядывая уходящую спину Игоря.

– Не знаю, – честно отвечаю я, всё ещё чувствуя на себе отголоски его серьёзного, почти отцовского беспокойства. – Но он не будет болтать. В этом я уверена.

– Уже хорошо, – вздыхает Маша.

Мы идём к трамваю. В голове – трезвый, тяжёлый взгляд со стороны и тихая фраза: «Я просто переживаю за тебя. Честно».