Текст книги "Дела семейные (СИ)"

Автор книги: Татьяна Авлошенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава 4

Глава 4

Если честно, людей я не люблю. Не то что ненавижу весь род человеческий и желаю ему всяческого зла, но в многолюдстве и суете теряюсь и быстро устаю. Потому и по улицам стараюсь долго не ходить, если только с кем-то из своих. Любезные родичи говорят, что если на Торгрима Тильда, чтобы застать его в ратуше, нужно было устраивать засаду, наставник все рыскал по городу в поисках новостей и событий, то для меня было бы счастьем сидеть с утра до вечера, запершись в архиве, читать старые документы и общаться только с крысами. Преувеличивают, но, признаться тихо-тихо, я не прочь провести так денек-другой.

Поскольку людей я не люблю, ну, за исключением некоторых, то и разбираюсь в них плохо. Потому и очень рад был, что прихожусь Раннвейг родичем не первой очереди и мнение мое на судьбу племянницы влияет мало.

Во время встречи с ее предполагаемым женихом скромно сидел у дальнего конца стола, послушивал да поглядывал.

Торстейн Родъер мне не понравился. Ничего не скажу насчет его красоты, я в мужской пригожести не разбираюсь, а вот манеры… Не то чтобы было в них что-то плохое, только… Вот, например, пряник – хорошая штука, но после него хочется вымыть ставшие липкими пальцы.

Источая невозможные сладость и благость, Родъер разговаривал только с отцом и Хельгой. Не обращал никакого внимания на надувшуюся Раннвейг. Братец Свен что-то спросил, но ответа так и не дождался.

А вот это уже если и не оскорбление, то изрядное неуважение. Старший сын, наследник херреда, не последний человек в семье. С ним общаться надо.

Но, может, сосед так волнуется, старается произвести хорошее впечатление, что и сам уже не соображает, что творит.

Фунс его знает, как бы я сам выглядел, если бы пришел свататься к Герде, а там не один Оле Сван, который знает меня чуть не половину жизни, а толпа придирчивой родни.

Лучше смотреть на Хельгу, ориентируясь на ее мнение о потенциальном зяте.

А сестре Родъер не нравился. Нет, она была исключительно мила и приветлива, но я заметил, что уже минут через пятнадцать общения главный прознатчик Гехта начала разговаривать с соискателем руки ее дочери в той же манере, что с пойманным на базаре воришкой. Тот уже рад радешенек и доволен собой, что так ловко обхитрил эту простодушную доброжелательную женщину, которая слушает его и верит каждому слову, и не понимает, что Хельга, задавая вроде бы наивные, а то и вовсе бестолковые вопросы, потихоньку тянет из задержанного правду, которую вдруг предъявит ему в неопровержимом обвинении.

Обед между тем закончился. Родители и Хельга пригласили Торстейна Родъера для дальнейших переговоров в кабинет отца. Остальные разбрелись кто куда.

Я выследил Раннвейг.

Племянница сновала в подозрительной близости от кхарни. Взяв кружку с барком и книгу, я обосновался на ступенях становой башни так, чтобы видеть девчонку. Люди правы, я действительно слишком много времени провожу в закрытых помещениях, надо иногда дышать свежим воздухом.

Двуногая лисичка между тем натаскала на двор мха из сарая, потом сбегала на кухню и вернулась со сковородкой. Утварь-то ей зачем? Якобы приданое, чтобы убедить незадачливого жениха в серьезности своих намерений?

– Что затеваешь? – безразлично спросил я, усердно косясь в книгу.

– Гадать буду.

– Как?

– На мох кладут сковородку, – ответила Раннвейг, рассеянно помахивая названным предметом. – Потом встают на нее. Мох, заскрипев, назовет имя суженного.

– Сковородку вытерла?

– Зачем?

– Если жирная, то поскользнешься, рухнешь, скажешь «Фунс!», вот и будет у тебя суженный…

– Чтоб ты понимал в девичьих мечтах!.. Ой, смотри! Что-то происходит!

Из замка вышел братец Свен и церемониальным шагом направился к воротам.

Мы с Раннвейг мигом взлетели на высокое крыльцо, с которого все было хорошо видно.

Открыв ворота, Свен вернулся обратно.

То, что случилось затем, предугадать было трудно.

Из замка вышли четверо братьев, вынесли, держа за руки и за ноги Торстейна Родъера, проследовали за ворота и там, хорошенько раскачав гостя, бросили его в большой глубокий сугроб. Свен, следовавший за ними с видом церемониймейстера королевского двора, метнул вдогонку шляпу.

– Отказали! – сделала вывод Раннвейг.

В приграничье долго не рассусоливают, решение принимают быстро и мнение свое выражают предельно ясно. Но хотелось бы узнать подробности.

Хельга была в ярости. Хотя сторонний наблюдатель это вряд ли заметил бы и понял. Расположилась себе женщина спокойно в кресле, может быть, не слишком удобном. Ни резких движений, ни громких выкриков, ни искажающих лицо гримас не наблюдается. Но я-то сестру знаю, все-таки почти восемь лет вместе прожили. Когда Хельга носится по комнате, размахивает руками и возмущается, это она просто сердится и скоро успокоится. Когда же сидит вот так, чуть подавшись вперед, вцепившись в подлокотники, и глаза у нее совсем белые, истинная Ледяная Дева, вот тогда действительно дело плохо.

И сейчас лучше бы она стены когтями драла.

– Хельга, я правильно понимаю, в ближайшее время жениха у твоей дочери не появится?

– Нет! – раздраженно фыркнула сестра. – Даже если бы Раннвейг была совершеннолетней и по уши влюбилась в этого пройдоху, я была бы против.

– Ты так уверена? Совсем сосед не понравился? Не каждый умеет при первом знакомстве произвести хорошее впечатление…

– А он и не пытался! Торстейн Родъер не хотел выглядеть приличным человеком, он был убежден, что уже кажется бесподобным, и все, словно услышав музыку Горбатого Дудочника, готовы исполнять его волю. На нас он глядит, как на мебель. Удобная, можно с комфортом усесться, а надоела – в чулан запихнуть.

– Хорошо, гордец и хам. Помолвка не состоится.

– Ларс, о помолвке речь даже не шла. Раннвейг нужна ему не как невеста, а как жена. И сейчас.

Жизнь бывает разная. Во времена юности прабабушки в пятнадцать лет уже рожали. И в наше время, в исключительных случаях, если двое искренне любят друг друга, так, что по одиночке просто жизнь не мила, а до совершеннолетия еще год или два, можно жениться, получив благословение родителей. Но Раннвейг-то всего двенадцать! Ребенок!

– Брат, успокойся. Никакой похабщины Торстейн Родъер не замышляет. Раннвейг интересует его только с имущественной точки зрения. Ему очень нужны деньги. И не невестины, под контролем семьи, а право распоряжаться имуществом жены. Подозреваю, что он проигрался. Или запрещенные зелья. Скорее всего, не сам трескает, а нацелился продавать. Надо же быть таким кретином! Влезть в круг торговцев такого рода гораздо трудней, чем в королевский совет. Все давно поделено, и оттуда не уходят, оттуда уносят вперед ногами. Если не сумеешь откупиться. Но сначала это дело выглядит донельзя просто и заманчиво.

– Хватило наглости…

– Прямо этот мерзавец, конечно, ничего не сказал, зато намекнул, что раз уж от девчонки отказалась родная мать, то ей нечего рассчитывать на хорошую партию, и он просто одолжение нашей семье делает, что забирает такую негодящую особу.

Или я действительно как-то не так упал с лестницы, или Торстейн Родъер совсем уж полный дурак. Даже если он считает, что Драконы у него на посылках, человек, который понимает, насколько его будущее зависит от других, не станет настраивать людей против своей персоны. Тем более клан мощный, богатый, дружный, которому сам такой родич нужен, как перелетному гусю дорожная сума. А чтобы вывести из себя Хельгу, нужно сильно постараться. Она даже с Оле спорит о допустимых методах задержания преступников, а тут позволила соседа в буквальном смысле выкинуть из замка, а то и сама братьев о том попросила.

Но как такой дурень может быть пройдохой?

А ведь он, еще не получив официального отказа, уже предлагал Раннвейг бежать. И сватался настолько халтурно, будто специально хотел провалить все дело.

Хельга не читает романов, считает их сущей глупостью. Зато Герда большая любительница подобных книг и регулярно пересказывает мне особо волнительные сюжеты. И я не так давно слышал нечто подходящее по смыслу. Семья противилась браку, и тогда влюбленные бежали, а вернулись, когда девица была уже в положении, и родителям поневоле пришлось дать благословление.

Если просто умыкнуть и соблазнить несовершеннолетнюю девчонку, то не только ее родные, но и соседи порвут негодяя на мелкие кусочки. А вот когда речь идет о неземной любви, кавалер честно сватался, но злые родичи невесты не только отвергли, но и оскорбили его…

Да тут три четверти узнавших историю будут на стороне гонимых влюбленных, Къоли выглядят злодеями, а всякие мелочи, вроде причины отказа, никого уже не волнуют.

Наплевав на святость чужих секретов, я выложил Хельге все. Сестра слушала с таким непроницаемым лицом, что я начал всерьез опасаться за жизнь Торстейна Родъера.

– Хорошо, – наконец изрекла она. – А с Раннвейг я поговорю.

Мне почему-то очень захотелось, чтобы Хельга этого не делала.

– Ты не можешь ничего мне запретить!

Они стоят друг напротив друга, одинаково сложив руки на груди. Да и вообще очень похожи, только Хельга ростом выше, и по лицу как всегда ничего нельзя понять, а Раннвейг сердито вздернула губу, скалясь как лисичка.

Но к двери они повернулись одновременно. И обе были сильно недовольны тем, что кто-то влез в их выяснение отношений.

Фунс принес меня в библиотеку…

Раннвейг, низко наклонив голову, пронеслась мимо и с грохотом захлопнула дверь. Хорошо, что я успел отойти на шаг от порога.

Хельга чуть повела плечами.

– Ларс, послезавтра едем домой. В Гехте очень много дел, но мама просила хоть ненадолго задержаться.

Два дня – это хорошо, вполне приемлемый срок. Потому как за днями последуют ночи, когда придется караулить Раннвейг, а больше двух суток без сна я вряд ли выдержу. Можно, конечно, дрыхнуть днем, но слишком дорого время, отведенное мне в Къольхейме, чтобы тратить его на сон.

В том, что племянница попытается улизнуть из дома в ближайшее же время, я не сомневался. Не знаю, что сказала ей Хельга, но девчонка явно в обиде на маменьку и, ко всему прочему, хочет ей насолить. Если я что-то понимаю во вредности, пакость нужно делать, пока жертва находится поблизости и сразу узнает о настигшей ее стр-р-рашной мести.

Я, конечно же, надеялся, что взрослые, по крайней мере, Хельга, зная о замысле Раннвейг, примут соответствующие меры, но хочешь сделать хорошо – сделай сам.

А еще я не то чтобы одобрял племянницу, но понимал ее и сочувствовал. Нравились мне авантюризм и решительность Раннвейг. Да и самому хотелось поучаствовать в приключении. Вот пробирается девчонка по темным ночным коридорам, вдруг открывается потайная дверь, и там суровый я с горящим факелом в руке. Надо только подумать, что сказать. «У западной стены вас ждут оседланные кхарны» или «Ага, попалась!» тут явно не подойдет.

Так ничего не придумав и понадеявшись на вдохновение свыше, я, как стемнело, устроился в засаде на предполагаемом пути Раннвейг. И, конечно, просчитался. Не учел, что племянница живет в Къольхейме всю жизнь и явно лучше, чем я, знает все входы и выходы, а замки и запреты обходить умеет.

Так и умчалась бы наша Раннвейг в снежную даль, и одним фунсам известно, чем бы это закончилось, если б не судьба и дурость человеческая.

Вмешательство судьбы выразилось в том, что в самую глухую полночь братцу Моди понадобилось прогуляться до некой уединенной башенки. Возвращаясь обратно, он машинально выглянул в выходящее на двор окошко. Увидел у кхарни свет и странное шевеление. Заинтересовался.

Сглупил же Торстейн Родъер.

Уж не знаю, зачем ему загорелось в ожидании Раннвейг вывести ее кхарна наружу. Косматые быки чужих не любят (непонятно, как их вообще умудряются красть?), и уводимый бурно возмутился. Его потревоженные собратья – тоже.

Будить среди ночи обитателей охранной крепости не рекомендуется. Переживший не один набег приграничник, услышав или увидев что-то не подозрительное даже, а просто в данном месте и времени необычное, не перевернется на другой бок, понадеявшись, что без него разберутся, а пойдет и проверит, по пути подняв по тревоге половину замка. Здесь каждый час готовы дать отпор врагу, даже если кочевники не появлялись под стенами уже несколько лет.

В общем, народу во двор выскочило достаточно, но Моди успел первым. Вот и получил сластолюбец Торстейн в объятия вместо девы нежной ее разгневанного дядю.

Ого, какие люди! Хеск Родъер, хамло непотребное, да еще и кхарнокрад! Непрошенного гостя опять выкинули за ворота, на этот раз без всякого бережения, хорошо еще, не через стену, как собирались, увидев переброшенную через нее веревку, а вспыльчивый Моди пообещал, что если еще раз увидит нехорошего соседа возле Къольхейма, то просто оторвет ему голову.

Раннвейг попало. Мне тоже. Хельга, сама, похоже, устроившая неудачную засаду, почему-то решила, что я хотел не остановить ее дочь, а поспособствовать побегу.

Но в общем все были довольны. Раннвейг – потому что точно избавилась от неугодного ухажера, прочие – что девчонка уже попыталась нашкодить, теперь образумится, и стеречь ее больше не нужно. Я предвкушал целых два ничем не омраченных дня в Къольхейме и строил планы от разграбления библиотеки до учебного поединка с Турольвом Хлекком, начальником гарнизона Къольхейма – должен же мастер оценить мою выучку!

Получилось все, кроме как уехать, когда собирались. Сначала поддались на уговоры родственников задержаться еще на денек, потом еще, а после стало не до отъезда. В округе завелся упырь.

Я уже начал потихоньку отвыкать от ранних прогулок с собакой, дрых, пользуясь случаем, до упора и с утра, конечно же, чуть все не проспал. Пробудился много после полудня, недоумевая, почему меня не разбудили, выбрался из комнаты, а во дворе и самом замке шум, беготня, сборы.

Хотя суетятся не все. Вон братец Даг невозмутимо стоит посреди двора, красиво опершись на охотничью рогатину.

– Что происходит? – я пристроился рядом с родичем. – Набег, свадьба, похороны, нежданный приезд короля?

– Упырь, – сунув мне в руки рогатину, Даг хорошо, с хрустом потянулся. – На хутор Фьерн заявился. Тамошние отбились, теперь наша забота кровососа извести. Вот, собираемся. Ты как? Хельга с нами.

– Я тоже.

– Хорошо, – одобрил Даг. – Тогда сейчас дуй к Хрофту за снаряжением, а потом на двор. Ты ведь в рог трубить умеешь? Встанешь в заслон. Через час считаемся и выдвигаемся.

– Через час? А служителям Дода уже сообщили?

– А зачем они нам? – искренне удивился брат. – Пока их дождешься, этот гад пол-округи сожрет, остальных перепугает. Сами как-нибудь. Упырь – дело семейное.

Это так, только, скорее, не семейное, а клановое.

Властитель херреда, родового владения вурдов, отвечает за людей, живущих на его земле. Он должен обеспечить их безопасность, и безразлично, от кого – человека, хищного зверя, нежити, живого или мертвого – исходит угроза.

О появлении упыря, как и всякой другой нежити, нужно сообщать адептам Багряного Дода. Но Даг прав, пока те соберутся и доберутся, гад выжрет множество народу, а если пролезет к собственной семье, тогда совсем худо, образуется упыриное гнездо, которое без отряда специально обученных воинов точно не вычистить. А потом приходится еще неделю вылавливать недобитков по всей округе.

Вот потому властители приграничных земель предпочитают обходиться своими силами, при первой тревоге сколачивают из родичей, членов клана и просто охочих людей отряд и отправляются на облаву. В храм Дода уже потом шлют донесения: завелась, мол, хищная тварь, но, волей Багряного, сами справились, чай, не в первый раз, народ ученый. Хотите, приезжайте проверить, а так не извольте беспокоиться.

Когда я вернулся из оружейной, суета еще больше усилилась. Даг куда-то испарился, а на месте, где он прежде стоял, в маленьких санях, уютно укутав ноги пледом, восседала бабушка Эдит. Вообще-то она приходится нам с Хельгой и братьям прабабушкой, причем неродной, но в приграничье не любят длинных слов. Зачем уточнять то, что и так все знают?

– Бабушка! А вы куда?

– Я со всеми, – старушка с улыбкой взглянула на меня невинными голубыми глазками. – Случись что, в замке не останется никого, кто мог бы помочь дряхлой немощной женщине. А так хотя бы буду под присмотром.

В замке остается почти все его женское население плюс две трети гарнизона. Полное безлюдье.

– Но если упырь выскочит как раз на вас?

– Сегер защитит меня, – потянувшись, бабушка погладила запряженного в ее сани кхарна по хвосту. – К тому же у меня есть вот это, – из складок пледа появился небольшой двулезвийный топор из тех, какими крушил врагов родитель отважной Эдит, а то и ее дед, но ухоженный и очень острый. – Мне достаточно будет просто держать его перед собой, и кровосос сам зарежется.

– Ну что, все собрались или кто-то еще шапку ищет?

Шум сразу стих. Все повернулись в сторону крыльца, на которое вышли мой отец и начальник гарнизона Турольв Хлекк. Папа как всегда собранный, молчаливый, кажущийся чуть ли не мрачным. Капитан Хлекк краснолицый, словно только что выбрался из бани, смешливый, благодушный. Посмотреть – не воин, шут площадной. Только вот этому развеселому дядьке Къольхейм вот уже двадцать лет доверяет воинские дела и ни разу в замке об этом не пожалели.

Турольв с нами не едет. Двенадцать лет назад сабля кочевника рассекла ему ногу под коленом. Рана зажила, но Хлекк так и остался хромым. В пешем бою с предводителем гарнизона совладать трудно, но сесть с негнущейся ногой в седло он не может.

– Эх, какой сегодня денек, Бьерн! – Турольв сладко прищурился, глядя на небо. – Солнышко, снежок блестит. В такую-то погоду не нежить гонять надо, а с девушками на саночках кататься. Или в трактире плясать. На самый худой случай учебный бой на стенах отрабатывать. Зачем тебе с собой столько народу, а, Бьерн? Оставь мне хоть кого-то. А то попретесь всей сворой, накопытите, натопчете, всю красоту угробите.

Приговаривая так, Турольв соскочил с крыльца и начал бродить между собравшимися на облаву.

– Ты поезжай. И ты. А ты останешься. Почему «плохо думаю»? Я ж, красивый, в замке самых лучших оставляю, а то, случись что, с кем женщин и стариков защищать буду? И этих, как бишь, детей? Хесса Эдит! Поохотиться-то хоть кому-нибудь дадите?

Меня Турольв крепко уцепил за запястье, покачал руку туда-сюда. Я испугался, что Хлекк, которому я еще не успел похвастаться своими достижениями в фехтовании, велит остаться. Капитан мягок и приятен, как новая пуховая подушка, ни на кого в жизни не повышал голос и не говорил обидных слов, но приказ его нарушить невозможно.

Однако начальник гарнизона только одобрительно щелкнул языком и пошел дальше.

Наконец обошел всех и, не поднимаясь на крыльцо, махнул отцу рукой.

– Все, Бьерн, этих можешь забирать.

Отец кивнул и поднял к губам отделанный серебром рог.

Охота началась.

Охота на упыря отлажена годами. Загонщики едут в Белом Поле, высматривая лежку. Нежить в принципе неутомима, но любит «отдыхать», зарывшись в снег. По взрыхленным перекопанным участкам ее лежбище и узнают. А других следов упырь почему-то не оставляет. Казалось бы, невозможно отыскать в бескрайнем Белом Поле необычного вида участок размером в рост человека. Но на то есть ход «восьмеркой».

Ловцы выстраиваются цепью, так, чтобы видеть друг друга и в случае чего быстро прийти на помощь. В центре лучшие охотники, вооруженные рогатинами и боевыми мечами. Крайние разъезжаются в разные стороны, образуя разомкнутое кольцо, которое, словно клещи, схватывает сколько-то места и начинает сжиматься. Осмотрев участок внутри сомкнувшегося кольца, маневр повторяют. Собак на охоту не берут, для них это почти верная смерть, выслеживать нежить помогают кхарны.

Обнаруженного упыря пытаются проткнуть копьями прямо в лежке, однако это удается редко. Тут главное понять, куда ринется удирающая нежить, и сплотиться заслоном на ее пути. Когда кольцо еще широко, это сложнее, потому надо глядеть в оба, следить за поведением кхарнов, внимательно слушать, не раздастся ли откуда-нибудь сигнал рога.

Я ехал рядом с бабушкой Эдит. То ли мне доверили охранять старушку, то ли ей меня. Подозреваю, что скорее второе. Но обижаться нет смысла, я городской житель, хоть и родился в приграничье, и, по мнению родичей, достаточных знаний и умений для охоты в Белом Поле у меня нет и взяться им неоткуда. А в паре с бабушкой Эдит мы как раз заменим одного годного бойца.

– Раньше на нежить выходили мало, зато набеги случались часто, – рассказывала бабуля во дворе замка, пока мы ждали начала охоты. – Я стояла на стене вместе с сестрами моего мужа и его матерью. В те времена никто не думал, что женщины вурдов должны покорно ждать своей участи. У нас были луки. Не боевые, ни одна женщина не в силах натянуть такое чудовище, но маленькие, легкие. Стрелы из них на дальнем расстоянии не убивали, но жалили. И еще они свистели в полете, свистели, как пещерные змеи, и неумолчный свист этот пугал врагов. Мы были молоды, веселы и бесстрашны. И все еще живы…

Сейчас бабушка Эдит молчала, задумчиво глядя вдаль. Верно, вспоминала свою юность, в которой наверняка было что-то получше сражений с кочевниками.

А я начал думать об упыре. Что мы знаем об этой нежити?

Упырем становится человек, умерший не своей смертью и оставленный непогребенным. Не то что труп надо закапывать, едва он успел остыть, но отпустить душу умершего, позволить ей начать свой путь под крыло Дода обязательно. А для этого она не должна больше заботиться о теле. Если торговцы в Белом Поле натыкаются на труп погибшего, они хоронят его или, если нет такой возможности, хотя бы присыпают снегом и оставляют рядом памятный знак, а, добравшись до ближайшего города, сообщают властям. Даже подснежники, городские грабители, закрывают лицо убитого ими несчастного. Мертвец не должен видеть небо.

Тело человека, как и его дом, не терпит пустоты. Уйдут из комнат законные жильцы, бросив двери нараспашку, душа покинет плоть, брошенную неприбранной, и очень скоро появятся те или что, кто не прочь занять оставшийся ничейным приют.

Никто не знает, что за злая сила принимается за тело, три дня и три ночи пролежавшее без прощания, начинает корчить его и корежить, стирать прежние черты, превращать бывшего человека в чудовище. Как только условный срок проходит, новый упырь поднимается и идет на поиски жертвы.

Охотится нежить и днем, но предпочитает ночное время.

Упырь редко уходит далеко от человеческого жилья. Облюбовав место для охоты, так и вертится вокруг. Если заявился на хутор или в деревню, не уйдет, пока не заест всех обитателей. Сделать это он может очень быстро. Нежить страшна видом, очень сильна и проворна. Говорят, что упырь даже наделен разумом и не звериной расчетливой хитростью. Мертвяк может прокрасться в селение и затаиться на крыше или под крыльцом. Если хутор маленький и бедный, хозяева не держат кхарнов и собак, чующих нежить, или не обращают внимания на отчаяние животных, случится беда.

Упырь редко убивает все жертвы сразу, но уйти не удается никому. Тварь набрасывается стремительно, ломает хребет, перекусывает колени. Те, кого удалось спасти, рассказывают, что кровосос стаскивает искалеченных обездвиженных людей в одно место, какой-нибудь дом или сарай, и пирует несколько дней. Несчастным остается только молиться о том, чтобы быть загрызенными сразу.

Людям хутора Фьерн удалось отбиться. Собравшись в плотную группу, вооружившись кто чем, они пришли в Къольхейм. Говорили, упырь всю дорогу крался следом, пару раз нападал. Как-то, вилами, топором, пестом и метлой, сумели отогнать.

Отстал, когда видны уже были стены Къольхейма. Теперь пару дней будет крутиться поблизости, подкарауливая облюбованные жертвы, но и всяким беспечным или просто незнающим путником не побрезгует.

Я вглядывался в снег и пытался понять, хочу ли я первым обнаружить упыря и геройски с ним сразиться, чтобы было что потом рассказывать восторженно и испуганно ахающей Герде, или ну его совсем, пусть лучше кровососа найдут и прикончат на другой стороне кольца. Видеть чудище и рубить его не хочу, а Герда, послушав и повосхищавшись минуты три, решительно прервет рассказ вопросом, не помял ли меня упырь. После того как увидела меня на Птичьем вытащенным из древней гробницы, с расквашенным носом, моя радость как пуганная. И доказывай ей, что драгоценному здоровью Ларса Къоля никакой непоправимый урон нанесен не был. А как доказывать, если словам моим Гердочка не верит, а за действие и по рукам получить можно?

Мы начали замыкать очередное кольцо. Взрытый участок снега впереди был небольшим и узким. Сова хотела схватить мышь, но промахнулась, рухнула и барахталась, хлопая крыльями, пока наконец не взлетела. Но Скиму это место чем-то не понравилось. Кхарн остановился, низко пригнув голову, принюхался и сердито фыркнул.

По правилам мне следовало протрубить в рог, сзывая участников охоты. Но я просто постеснялся отвлекать народ ради такой ничтожной копки. Может быть, на той стороне кольца сейчас творятся дела гораздо более важные.

Перегнувшись с седла, я потыкал снежные комья шпагой.

Жуткая зеленоватая когтистая лапа, вынырнув из-под снега, вцепилась мне в запястье.

А говорили, что упырь белый…

Странно, но я успел разглядеть все. Огромная раздутая туша, но не жирная, просто каждый мускул увеличился в разы и теперь неестественно выпирает. Ноги скривились под тяжестью тела. При этом сомнений в том, что упырь способен быстро бегать и высоко прыгать, не возникает.

Руки явно длиннее человеческих, цепкие пальцы оканчиваются черными когтями.

Шеи почти нет, голова сидит прямо на плечах.

Скошенная какая-то рожа, две трети которой приходятся на зубастую пасть. Нос вывернут ноздрями наружу. Глазки маленькие, уползли куда-то чуть не на плоское, с неопрятными клоками жестких волос темя, потому как лба практически нет. Зато уши здоровенные. Кто-то говорил, что упырю важны нюх и слух, зрение не так чтобы. А мозги, очевидно, вовсе без надобности.

И вот такую жуть я увидел буквально на расстоянии вытянутой руки.

От человека я бы вырвался, Оле Сван в свое время хорошо объяснил, как выворачиваться и разжимать захват, но черные когти упыря, прорвав толстую кожу перчатки, впились в плоть. Мне даже шпагу в другую руку было не перекинуть. Я попробовал дернуться – безрезультатно. А вот от ответного рывка вылетел из седла.

В этот миг явно что-то случилось со временем. Медленно, словно воздух вокруг вдруг сделался густым и клейким, проплыли мимо серая рогатая голова, косматая грива, длинная спина, и Ским поддел кровососа рогами, а меня толкнул плечом. Я полетел в одну сторону, упырь вместе с моей перчаткой – в другую. Шпага, к сожалению, в третью.

Я наконец рухнул в снег, перекатился, поднялся на колени. Увидел невероятное: упырь в высоком прыжке взмыл над заслонившим меня кхарном.

Может быть, я успею дотянуться до шпаги, но встать в боевую позицию уже нет.

И надо подать сигнал тревоги.

Это только в книжке герой, лихо отогнав на безопасное расстояние от двух до десятка жаждущих его крови врагов, трубит в рог, призывая подмогу. На деле кто-нибудь из супостатов успеет подскочить и зарубить отважного витязя, пока тот путается в перевязи и глубоко вдыхает.

Я просто, без затей, свистнул.

Повалился на спину, выбросив руку в сторону шпаги. Пальцы почти коснулись эфеса.

Надо мной от земли до неба распахнулась зубастая пасть. По клыкам должна течь слюна, но нет, абсолютно сухие.

Серо-зеленые раздутые пальцы тянулись к горлу. Крыло Дода, они извивались, словно подземные мокрицы!

И ясно, что дотянуться до моей шеи у пальцев этих шансов куда больше, чем у меня до шпаги.

Ским не защитит, кхарн не может развернуться быстро.

Все, Ларс Къоль, ложись помирай. Ну уж нет!

Я извернулся, подобрался, и каблуки мои с силой впечатались в выпуклое, как бочка, брюхо упыря.

Благословен будь Оле Сван, душу и жизнь вынимавший из меня на тренировках!

На этом для меня все и закончилось. Двое ребят из ополчения слаженно спешились и наставили на упыря рогатины. Поднялась в санях и размахивала топором бабушка Эдит. Кхарны ревели и мотали головами, наступая на нежить. Вывернул откуда-то отец, который должен был быть далеко, в ядре охоты, и, махнув с седла длинным мечом, одним ударом снес чудищу голову.

Наши после говорили, что вся битва с нежитью заняла от силы минуты три.

Больше возни было потом.

Опытные охотники осматривали труп (ой, допустимо ли это слово?) упыря и многозначительно кивали друг другу. Бабушка Эдит усадила меня в свои сани, осмотрела раненую руку и, убедившись, что на запястье только сорвана кожа, а жилы не пострадали, заставила прижать к ране завернутый в платок ком снега. Деловито обойдя место драки, отыскала и принесла мою перчатку, кожаный раструб разорван в клочья.

Льот Крин, бывалый воин из гарнизона, прижал голову упыря к земле и, коротко размахнувшись, выбил рукоятью кинжала пару клыков. Справились своими силами, но известить храм Багряного Дода и представить доказательства победы над нежитью придется. Да и награда за уничтожение кровососа полагается хорошая, охотникам пригодится.

Подтянулись остальные ловчие. Кто-то сразу поехал обратно к замку, кто-то еще побродил вокруг, больше привыкая к мысли, что охота завершена, чем по необходимости.

Льот приложил голову упыря к туловищу, сноровисто пристроил рядом несколько горючих кристаллов. Отец простер руку над телом.

– Кто бы ни был ты, да пребудет с тобой справедливость Дода.

Нежить и нечисть щадить нельзя. Хоть и бывает она приятна глазу, а на иную, например, на утбурда, выглядящего точь-в-точь как плачущий человеческий младенец, не у всякого рука поднимется, но закон один: встретил хищную тварь – убей. Иначе она убьет тебя. И еще многих. Будет пить кровь, терзать тело, высасывать душу. Безобиден только ниссе-домовой.

Многие считают, что между нечистью и нежитью нет никакой разницы. Люди, часто бывающие в Белом Поле, знают, что это не так. Нечисть, она нечисть и есть, такой в мире завелась, изначально порождение зла. Нежить же – это бывший человек. Можно травить ее и гнать, устраивать ловушки и засады, но, истребив, прояви уважение, похорони дважды погибшего достойно. Да благодари судьбу, что не тебя немилосердная смерть превратила в чудовище.

Погребальный костер вспыхнул сразу, с одной искры, и горел недымно.