Текст книги "Дела семейные (СИ)"

Автор книги: Татьяна Авлошенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава 3

Глава 3

Если Хельга чего решила, то так оно и будет. Мы дольше Карр по моей комнате ловили и в клетку запихивали, чем грядущую поездку обсуждали. На том, чтобы ворону забрали, остающийся дома Оле настаивал категорически. Он-де в свободные от патрулирования ночи хочет спать, а не горестные вопли слушать. А вот Вестри после долгих споров, с кем пес в ближайшие дни будет жить, Сваны оттягали себе. Оле заявил, что в Къольхейме и так будет много народу, а потому весело, а ему, брошенному и покинутому, хотя бы собака скрасит одиночество. Герда приемного отца поддержала.

Вестри, задобренный курицей, маслом, печеньем и обещанием особо усердного чесания пуза, милостиво согласился перетерпеть разлуку со мной. Доверить собаку Оле вполне можно, а вот тащить пса с собой на несколько дней в Къольхейм и обратно… Ой, нет, пусть лучше дома поживет.

Дочь любимую капитан в Къольхейм, кстати, тоже не отпустил. Потому как непорядок. Хоть городская оранжерея без Герды сколько-то дней и проживет, но нечего из-за события, касающегося только близких родственников, устраивать переселение народов. Вот когда доживем до настоящей свадьбы Раннвейг, тогда все и поедем.

Гудрун сама решила остаться. Домоправительница любит Къольхейм, но прикипела к Гехту сердцем, утвердилась в нашем здешнем доме, как камень в основании кладки, просто так не вытащишь.

Да, совсем наш дом опустел. Мне хотелось поддеть капитана по поводу его странноватых понятий об одиночестве, ну да Драконы с ним.

Несмотря на суету и суматоху сборов, на площадь, с которой отправлялся караван, мы прибыли вовремя (а с Хельгой вообще по-иному возможно?), даже пришлось подождать немного, пока купцы и горожане определятся, кто за кем в пути следует. Наконец разобрались. На ратушной башне засверкали вспышки гелиографа и, перескакивая с вышки на вышку, устремились к другим пределам земли Фимбульветер, а потом вернулись обратно с ответом: все спокойно, можно отправляться.

Предводитель купцов и начальник стражи в последний раз неспешно проехались вдоль строя кхарнов и саней, проверяя, все ли в порядке, и караван наконец тронулся в путь.

От Гехта до Къольхейма по хорошим трактам добираться около суток, учитывая ночевку на постоялом дворе. Весной, когда купцы берегут каждый час, ожидая, что снег вот-вот начнет таять и дороги раскиснут, караваны гонят быстрее. Хельга однажды, презрев все доводы разума, рванула напрямик через Белое Поле и домчалась за несколько часов, но нам спешить некуда.

Мы даже остановились, распрощавшись с караваном, в одном месте, чтобы взглянуть, как узкая, но хорошо наезженная дорога, отделившись от главного тракта, начинает подниматься вверх, к надежно стоящему среди горных склонов замку, над которым, совсем уже среди облаков, гордо реет лазоревый штандарт с серебряным драконом, пламя изрыгающим. Къольхейм.

– Хельга, а спорим, что…

Но коварная сестра уже дала своему Реду шенкеля, и рыжий кхарн галопом несся к воротам замка.

Ну, погоди!

Мы еще летели взапуски по узкой дороге, а со смотровой башни замка уже приветственно пела труба, и распахивались нам навстречу громоздкие створки ворот.

Къольхейм! Где бы ни был и что бы ни делал каждый из клана, он помнит о родовом замке. В стенах его все мы появились на свет и сюда вернемся, чтобы упокоиться навечно.

Место, где Къолей всегда ждут.

Я обошел Хельгу, но в воротах, под скрытой в каменной арке тяжелой решеткой (она никогда не упадет самовольно, но, в случае опасности, чтобы опустить ее, хватит одного движения рычага), придержал Скима, уступая женщине и старшей сестре право первой очутиться в стенах родового замка.

Признаться, помимо хороших манер, у меня был свой тайный резон въехать на двор за спиной Хельги. Но я просчитался. Когда у тебя пятеро старших братьев, которые давно не видели младшенького и порядком соскучились…

Предоставив единственной дочери возможность чинно поздороваться с родителями, братовья мигом вытащили меня из седла и дружно принялись качать.

Вурды, опора клана, взрослые люди, у Свена вон, седина в бороде пробивается, а ведут себя как озорной молодняк. Или будто это мне по-прежнему семь лет, и каждый из братьев считает своим долгом подхватить малого на руки и вскинуть как можно выше. «Ну-ка, ну-ка, сколько когтей у дракона на штандарте? Не сосчитал? Тогда давай еще раз!»

Фунс, как же я их всех люблю!

Отбившись наконец от братьев, обнявшись с родителями и поздоровавшись со всеми, кто был рад меня видеть, я заметил, что Раннвейг завладела клеткой с вороной. Безбоязненно просунув палец между прутьев, племянница почесывала птицу под клювом. Карр млела.

Потом началась радостная суета, случающаяся всякий раз, когда приезжает кто-то любимый и долгожданный. Надо показать ему все, похвастаться изменениями в доме, узнать новости и рассказать свои, при этом устроить уставшего с дороги дорогого гостя получше и, главное, покормить.

Все это было здорово и приятно, но что-то смущало меня, мешало, словно попавшая в глаз соринка. И лишь часа через два, выражая восхищение тряпичным медведем трехлетнего племянника Калле («Нет, синих медведей видеть мне еще не приходилось!»), я понял, что не понравилось мне в родном замке: то, как Раннвейг встретила Хельгу. Когда сестра забрала меня в Гехт, а потом мы приезжали в Къольхейм погостить, я от мамы вообще не отходил, а племянница ведет себя так, будто всего лишь рада новым людям.

Странно…

Терпеть не могу вставать рано утром. Но приходится. Вестри чует время не хуже слепого звонаря Пера и неизбежно будит меня в час Песца. Псу все равно, лето или зима, будний день, выходной или храмовый праздник. Поднимайся, хозяин, и пойдем на полтора часа исследовать проулки вдоль задних дворов родного квартала. Вернувшись, хвостатый негодник дрыхнет до обеда. А вот мне едва удается урвать еще часика три сна.

Люди удивляются, как такой лодырь и засоня, как я, вообще додумался завести собаку. Но у нас с Вестри не было выбора.

Самое поганое, что я настолько привык просыпаться до рассвета, что уже, где бы ни был и что бы ни делал, вскакиваю в урочный час, как по тревоге. И не сплю полтора часа, ни Драконов славить, ни тиллов ругать.

Так получилось и сегодня. Но сейчас это было к лучшему. Я хотел побродить по замку в одиночестве. Бываю в Къольхейме довольно часто, но всякий раз времени хватает только на людей, а не на дом.

Я покинул жилище клана почти что восемь лет назад, но и сейчас мог обойти его, закрыв глаза.

Первым делом отправился к южной стене, туда, где уже несколько веков находилась святыня клана – меч Вебранда Къоля. Вскоре после прихода ледника верный вассал короля Хлодвига явился на Барсов перевал и, вонзив в трещину между камней свой клинок, поклялся, что ни он сам, ни кто-либо из его людей ни на шаг не отступит за этот рубеж.

Тогда в земле Фимбульветер еще ничего не знали о кочевниках, но всякой дряни из-за гор лезло достаточно. Отошедшие на юг, но теперь возвращающиеся банды мародеров, нежить и нечисть, чующая легкую добычу, какие-то толпы, вроде людей, но утративших разум и человеческий облик. Со временем на месте наскоро сложенного из камней укрепления поднялся замок, открылись в Горючих Пещерах выработки огненных кристаллов, появились в окрестностях хутора и поселки, но слово первого из Къолей так никогда и не было нарушено. Кочевники не один раз пытались прорваться через Барсов перевал, но летописи не помнят дня, в который бы Къольхейм пал.

Почтительно постояв возле меча – ни единое пятнышко ржавчины не пятнает благородный булат, хотя клинок стоит прямо против неба, забота Къолей лучше любого укрытия – я пошел дальше.

Вытянул из колодца бадейку воды и порадовался, как это теперь легко, не приходится задирать рукоять ворота почти на высоту своего роста, а потом виснуть на ней. И ложиться животом на край колодца, чтобы дотянуться до ведра, нынче тоже не надо. Зато вода по-прежнему холодна, чиста и вкусна.

Вернув бадейку на место, я еще раз оглядел двор и вошел в замок.

Вот тут сидел я, съежившись, забившись в темный угол возле камина, в день, когда приехавший в Къльхейм жрец должен был забрать меня в храм Багряного Дода. А до этого, испуганный и растерянный, наблюдал из окна башни, как незваный гость идет по двору замка. Тогда я еще не знал, что за мной прибыл сам командор ордена Орм.

Библиотека.

Мои книги, которые не увез с собой в Гехт, совсем уж детские, по-прежнему стоят невысоко, так, чтобы ребенку удобно было взять их.

Я вытащил одну наугад. Сказки. Книга сейчас еще более затрепана, чем я помнил, особенно страницы с картинками, но листы и корешок аккуратно подклеены. Читают.

Сказка про златопряху Сигриву, можно сказать, мою первую любовь. Как же в детстве я мечтал разыскать ее пещеру!

Развеселая история про отбившегося от своих в Белом Поле стражника, решившего переночевать на хуторе. Хозяйка, скаредная старуха, в дом гостя пустила, но не накормила. Находчивый страж ночью нашел припрятанные харчи и давай пировать. Подозрительная хозяйка спрашивает ночью с печи:

– Спишь ля? Спишь ля?

– Сплю, сплю, – отвечает служивый, а сам ест.

Как же я донимал всех подряд чтением этой сказки вслух! И попробовала бы жертва вместо с таким восторгом ожидаемого «Спишь ля?» произнести обычное скучное «Спишь ли».

А вот тут прямо на стене сделаны находящиеся на разной высоте отметки, рядом непонятные непосвященному буквы и цифры. Это бабушка отмечала на обоях рост братьев, а потом Хельгин и мой. В очередной раз подивился: каким же мелким шкетом я был в десять лет, когда покинул Къольхейм.

– Ларс!

В дверях библиотеки стояла Раннвейг.

Не слишком почтительное обращение, но в дяди я возрастом не вышел. Всего-то на пять лет Раннвейг старше.

– Ларс, – прошептала юная особа, подозрительно озираясь. – Дело жизни.

Такое сообщение проигнорировать нельзя. Хуже только пропустить мимо «Наших бьют!».

– Ну? – так же тихо спросил я.

– Здесь нельзя, пойдем на кхарню.

Секретным местом были не стойла быков, а чердак, почти под крышу набитый кормовым мхом. Лучше места не придумаешь: тебя не видно и не слышно, зато любого, кто приблизится, засекаешь уже на подступах и можно быстро спрятаться, пробравшись к задней стене и закопавшись в мох.

Раннвейг взлетела по приставной лестнице с кошачьей ловкостью. Видно, не впервой.

– Ну что ты копаешься? – прошипела она с высоты. – Руку давай!

Видно было, что племянники обживает чердак давно и со вкусом. На мху постелены несколько одеял, посреди которых стоит тщательно закрытый фонарь. Рядом лежат деревянные мечи, игрушечные луки, стоит маленькая модель замка и даже тщательно закрытая корзина, к крышке которой прикреплена записка с крупными четкими буквами: «Тайные бумаги».

– Наш штаб, – махнула рукой Раннвейг. – Лезем дальше.

Пропахав на коленях еще пару версе, мы добрались до будуара юной девы.

Те же одеяла, но куда новее и чище, а также подушки, опираясь на которые можно вполне удобно сидеть или лежать. Стопка книг. Приглядевшись к корешкам, я заметил, что здесь есть и приключенческие романы, и любовная лирика, и даже труд по уходу за кхарнами. Поверх книг лежат зеркальце на длинной ручке и стилет в ножнах. Корзина такая же, как в «штабе», но без пояснительной записки.

– Садись аккуратно, – Раннвейг, подобрав под себя ноги, устроилась на одеяле. – Тут дыра, в кхарню. Но быки подслушивать не будут.

А вот шебутная девчонка очень даже. Устроившись наверху незамеченной, узнает она из разговоров кхарнарей много интересного, хотя для ее розовых ушек не предназначенного.

– Так, – Раннвейг строго посмотрела на меня. – Что ты обо мне думаешь?

– В смысле?

– Ну, внешность, возможное будущее. Могу я не становиться женой первого встречного, а рассчитывать на что-нибудь получше?

Я пристально взглянул на племянницу.

Наконец-то и в семье Къолей начали рождаться девочки. А скоро вырастет первая красавица. Я не помню Стига Листорга, первого мужа сестры и отца Раннвейг, но, говорят, пригож был собой, подлюка. Хельга вообще-то тоже красивая. Волосы роскошные, черты лица правильные. Если б не пристальный взгляд очень светлых, почти белых глаз, да не присущая всем Къолям холодность, а то и замороженность…

Да еще и «волчья стать», что во внешности, что в движении, что в повадках. Волки, они вообще-то красивые, но встретив такого зверя, люди зачастую пугаются.

А Раннвейг хороша без всякого «вообще-то». Тонкое лицо, золотые блестящие волосы, заплетенные в две косицы, пока еще короткие, но плотные, увесистые. А главное, взгляд, бросаемый из-под пушистых темных ресниц: уверенный, чуть насмешливый, взгляд человека, прекрасно осознающего свои возможности и умеющего ими пользоваться.

Да, года через три-четыре племянница наберет фигуру и станет сказочно красива. И будет уже просватанной невестой.

– Слышал, что меня сватает Торстейн Родъер, сын наших соседей? – сердито спросила Раннвейг.

– Да. Ты любишь этого человека?

– Ну-у… – повела плечами девчонка. – Он довольно красив. Но дело в том, что ему нужна не я, он просто подбирается к нашему имуществу. А я не хочу повторять маменькину ошибку!

Как-то меня по-другому в родном замке воспитывали. Я, конечно, знал всю историю неудачного Хельгиного замужества, но говорил о нем другими словами.

– К тому же у меня абсолютно другие цели в жизни.

– И какие же?

– Я года через три к вам в Гехт подамся. Отчим вроде как мужик неплохой, обижать не будет.

Я не сразу понял, что Раннвейг говорит об Оле Сване.

– Поступлю в Университет, а потом, может, в столицу переберусь. Ты не думай, я греховодничать не собираюсь, а полюблю кого, так до гроба и льда. А не…

И добавила фразу, после которой стало ясно: о греховодничестве племянница наслышана, и отнюдь не в романтических выражениях.

Когда в моей жизни только появилась Герда, Хельга заявила, что не против в очередной раз стать тетей, но только не в ближайшие три года. И на правах старшей сестры провела со мной об этом разъяснительную беседу. Говорила на такие темы и такими словами, о которых девушке из приличной семьи и подозревать-то не гоже. Как подо мной тогда кресло не загорелось, не знаю, а хотел я только одного – провалиться куда-нибудь к Драконам в подземелье, а то и куда пониже.

Было мне тогда уже шестнадцать лет. А эта мелкая так спокойно рассуждает…

Наверняка прислушивается к тому, что говорят внизу взрослые, привыкшие не обращать внимания на детей – что, мол, несмышленыши понимают? Иногда действительно не все, и тогда ставят старших в неловкое положение не ко времени и не в том обществе заданным вопросом. Я и сам так несколько раз позорил семью. Только темы были другие, но я рос в библиотеке, а Раннвейг – на чердаке кхарни.

– Не рано о греховодничестве думать?

– Намного ты старше! А в прошлый приезд со своей Гердой под лестницей целовался, я видела. Кста-ати! – вздорная девчонка многозначительно покачала пальцем перед моим носом. – Шлейф за Гердой несу я!

– Какой шлейф?

– Длинный! Кончай придуриваться, – Раннвейг закатила глаза, скорбя о моей тупости. – Одичал ты в своем городе. Вы жениться собираетесь? Платье у Герды будет? На свадьбе все на кого смотрят?

– На невесту, наверное?

– Да какой в ней интерес, если она уже почти чья-то жена? На подружку невесты! Она шлейф держит, и вообще без нее на свадьбе никуда. А тебя до тех пор откормить нужно. А то бедная Герда все равно что столб придорожный тискает.

С ума с этой мелкой сойдешь и не заметишь.

– Без твоих советов как-нибудь! Сначала косу и… все прочее отрасти, невеста!

– Сам дурак!

Некоторое время молчали, сердито уставившись друг на друга.

– Поможешь мне? – наконец буркнула племянница.

– В чем? Насчет шлейфа сама с Гердой договаривайся.

– Отделаться от Торстейна Родъера! – заговорщицки выдала Раннвейг. – Деда ему сразу отлуп дал. Теперь маменька и остальные родичи подтвердят. Но нужно окончательно отвадить, а то начнет таскаться, со двора не выставишь. Сейчас его просто не принимают всерьез, а нужно, чтобы на порог не пускали. Совсем с Родъерами разругаться. А такое случится… Если Торстейн меня похитит!

Что-то стало с моим восприятием мира. Слова слышу все знакомые, а смысл уловить не могу.

– Все очень-очень просто, – вещала между тем Раннвейг. – Он уже предлагал мне сбежать с ним. Я будто бы соглашусь. А потом от него удеру и вернусь домой. В Белом Поле верхом на кхарне меня никто не догонит. Только мне помощник нужен. Чтобы постерег в замке, предупредил, если что. И потом свидетелем был. Младшие, сам понимаешь, не годятся.

Она замолчала, ожидая моей реакции, а я только хлопал ресницами, пытаясь постичь происходящее.

То, что задумала Раннвейг, неразумно и непорядочно.

Даже если Торстейн Родъер негодяй, каких свет не видывал, а малолетней авантюристке скучно и хочется приключений, все равно нельзя обманывать, завлекать людей в ловушки, строить козни. Это плохие игры. Так я и сказал сердито надувшейся племяннице.

– Маменьке теперь наябедничаешь? Или кому?

– Никому. Сам за тобой присматривать буду.

Я развернулся и все так же на коленках пополз обратно к выходу с чердака.

– Ларс! – как-то жалобно окликнула меня Раннвейг.

Сейчас еще слезу пустит, уговаривая…

– Что? – оглядываться я не стал.

– Карр оставишь?

– Зачем тебе?

– Я ее вылечу, буду ездить, как с ловчим соколом.

Я представил себе картину.

– Я охотиться не буду, мне всех жалко. Но птица на перчатке – это ж здорово, красиво.

– И ни у кого такого больше не будет, никто не додумается. А если не вылечишь?

– Тогда пусть так живет. Ларс, я за ней ухаживать стану, любить, разговаривать… Оставишь?

– Посмотрю, как ты будешь себя вести.

Еле увернулся от метко брошенной подушки.

Хорошая у меня племянница. Тихая, спокойная, а главное, послушная и почтительная. Надо как-нибудь без ябедничанья намекнуть родителям, что за девчонкой нужно приглядывать получше. А то ведь мы с Хельгой через пару дней уедем…

Интересно, сам Торстейн Родъер с Раннвейг общался? Или просто высмотрел богатую невесту? Хотя, если успел предложить сбежать…

Я думал, странный наш разговор уже закончен, ан нет. Только ступил с лестницы на землю, как сверху:

– Ларс!

Негоже произносить имена родственников с таким змеиным шипением.

Я поднял голову. Раннвейг смотрела на меня сверху вниз.

– Я не хочу, чтобы была хоть какая-то вероятность, что меня выдадут замуж за Торстейна Родъера.

Бамс! Ранее не замеченная крышка ведущего на чердак люка с грохотом захлопнулась.

Вернувшись в свою комнату, я, не раздеваясь, завалился на кровать поверх одеяла. В отличие от города, где в домах и на улицах горят фонари и каждый расходует время по своему разумению, в замках течение жизни зависит от продолжительности дня и ночи. Сегодня рассветет часа через два, и устраиваться основательно смысла нет. Усну так усну, нет – есть о чем поразмыслить.

Сильно не понравилась мне ситуация с Раннвейг. И дело даже не в том, что племянница задумала, а в последней ее фразе: «Я не хочу, чтобы меня когда-нибудь выдали замуж за Торстейна Родъера!» С чего б это вдруг? Что я не знаю про собственную семью?

Понятно, что до восемнадцати годов никакое замужество Раннвейг не светит. Къоли клан богатый, знатный и сильный, трудно представить, что может заинтересовать родичей настолько, чтобы выдавать девчонку замуж против ее воли. Какие-то неясные, на пять шагов вперед просчитанные, известные только верхушке межклановые интересы? Или забота о сохранении чистоты благородной крови, когда вурдесса может вступить в брак только с вурдом? Подходящих женихов в округе не так уж много…

Может быть, сейчас Торстейн Родъер Къолям напрочь не нужен, а лет через десять…

Насколько я знаю, никого из братьев с женитьбой не принуждали, невест себе они искали сами. Но были ли их браки счастливыми, заключенными по любви, или благополучие их внешнее, а в основе интересы клана и спокойная покорность неизбежному?

Тьфу ты, пропасть! Я аж сел на кровати. Права Раннвейг, совсем одичал, если собственную семью подозреваю в том, что способна продать девчонку.

Сегодня этот Торстейн Родъер приедет к обеду за окончательным решением по поводу сватовства. Поглядим, что за персона. Может быть, окажется вполне приличным человеком, и через несколько лет повзрослевшая Раннвейг сама охотно пойдет с ним под венец. У нее же сейчас в голове двадцать пять «хочу» и все друг другу противоречат.

А все-таки повезло нам с Хельгой, что мы младшие дети в клане древнем, многолюдном и богатом. А еще что Къоли издавна считают, что испортить благородство крови может только личное бесчестье ее носителя.