Текст книги "Прощай ХХ век (Память сердца)"

Автор книги: Татьяна Андреева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Мы с сестрой – близкие люди и в трудные минуты жизни всегда находим опору друг в друге. Плохо мне или хорошо, она всегда рядом и наоборот. Без нее не обошелся ни один поворотный момент в моей жизни, ни одно значимое событие. Она приезжала ко мне в Питер, когда я училась в аспирантуре. Вместе мы ездили в Чехословакию и в Геническ (в 1978 году впервые самостоятельно посетили городок своего детства). Она помогала мне переезжать в мою первую квартиру, много раз брала с собой в деревню мою маленькую дочку, когда я работала, да мало ли что еще.

В моей институтской группе были славные девочки, мы жили дружно, хотя и не были единым, как тогда говорили, «коллективом». Мне нравились все, потому что каждая выделялась чем-то особенным. Кроме того, мы провели вместе четыре года, по шесть-восемь часов в день, а это сближает. Изучение иностранных языков вообще предполагает много парной работы, составление диалогов, чтение и инсценировки этих диалогов, многочасовое совместное прослушивание текстов на английском языке в лингафонном кабинете, выполнение грамматических и лексических упражнений и тому подобное. Особенно яркими личностями были Вита Таран, Ира Соловьева, Ира Реутова, Таня Оботурова, Женя Турыгина, Геля Суслова и Люда Розова. С веселой, умной Витой я дружила три года, затем наши пути разошлись. Две Иры и Таня Оботурова дружили с детства, начиная со школы, и по жизни прошли вместе, живя в Завокзальном микрорайоне и имея общих друзей. После института они все трое попали в знаменитую Вологодскую школу № 1 с углубленным изучением английского языка и до сих пор там работают. Женя Турыгина отличалась необыкновенно яркой, восточной красотой и доброй, преданной душой. Геля Суслова была самой модной и стильной девушкой в нашей группе. А Люда Розова, имея романтический склад характера, обладала, тем не менее, большими организаторскими способностями, получившими в ее жизни дальнейшее развитие. Из них лучше всех училась Ира Соловьева. Впоследствии из нее получилась замечательная учительница и директор школы № 1. Девочки из моей группы стали учительницами и до сих пор почти все с честью выполняют свое нелегкое предназначение. Одна Геля не только учительствовала, но и преподавала в политехническом институте, а затем и вовсе уехала в Москву и многие годы работала переводчиком.

В параллельных группах тоже было несколько девочек, с которыми у меня сложились дружеские отношения. Например, Валю Печеркину я знала и любила еще со школы, потому что она была добрая, душевная и красивая девушка, много читала и думала, с ней было интересно общаться. В школе же Валя пробудила во мне интерес к творчеству А. П. Чехова, мы зачитывались его рассказами, поражаясь филигранности авторского языка и точности психологических образов русских интеллигентов и мещан. Валя часто приводила меня и Риту Батову к себе в гости. Мне нравилась их прекрасная библиотека и Валина мама, всегда угощавшая нас, чем-нибудь вкусненьким. Однажды в день рождения Вали она потчевала нас домашними пельменями в прозрачном ароматном бульоне. Никогда не забуду эти великолепные пельмени, они были сделаны из трех сортов мяса, говядины, баранины и свинины, а тесто было яичное, желтого цвета. По сравнению с нашим демократичным и не очень ухоженным домом, Валин дом сиял чистотой и был изыскан во всем, от коврика у дверей, до бокалов и салфеток на столе.

В Рите Батовой, будущей Трайниной, было много такого, что мне очень нравилось в людях – внешняя привлекательность, даже скорее притягательность, умение легко общаться и искрометное чувство юмора. С большим удовольствием я вспоминаю, как мы с Ритой работали воспитателями в пионерском лагере на реке Леже, после второго курса института. Если бы не Рита, которой было чуждо всякое уныние, не знаю, как бы я пережила неудобства лагерной жизни, ужасную кормежку, состоявшую в основном из слипшихся макарон, и тучи неестественно огромных рыжих комаров.

Мы окончили институт в 1967 году. Ира Соловьева и я, единственные на английском отделении получили красные дипломы. Наша группа, в основном состояла из городских девочек, поэтому им не очень то хотелось ехать на работу в область. Многие из них еще на третьем курсе предусмотрительно вышли замуж и остались в Вологде. Летом этого же года остальные, включая и меня, разъехались по школам, в которые нас направили по распределению. Я со своим красным дипломом отправилась в далекое северное село Тарногский Городок.

Глава 5
Тарнога. Все с начала

В начале августа 1968 года, после окончания института брат Шура и наш общий друг Славка Попов провожали меня на работу в районный центр Вологодской области, Тарногский Городок, который располагался в трехстах сорока километрах прямо на север от Вологды. Меня распределили туда по разнарядке областного управления образования. В то время до Тарноги можно было «только самолетом долететь», да и то это был АН-2, двукрылый «кукурузник», больше похожий на летучую этажерку, чем на самолет. Мама собрала меня в дорогу быстро, выделив большой битый жизнью коричневый чемодан, приходившийся мне ровесником. Он с легкостью поместил все мои немногочисленные пожитки – юбку, свитер моей собственной вязки, любимое серое платье, купленное на втором курсе института в уцененном магазине на Старом рынке, черное зимнее пальто с коричневым цигейковым воротником, да еще зимние сапоги. Сапоги были настоящие, английские, замшевые и на каучуковой подошве! Папа привез их с обувной выставки из Ленинграда. Из всех вещей взятых с собой, самым ценным был пленочный магнитофон «Дайна» с редкими тогда записями великих «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Я везла с собой записи ностальгического альбома «Битлз» – «Оркестр клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера», чтобы скрасить часы одиночества, как мне казалось, в забытой Богом Тарноге. Кроме этого, мама, как я ни сопротивлялась, привязала веревкой к чемодану мою детскую пуховую перинку и подушку. Мама, как всегда оказалась права: зима, прожитая в Тарноге, была самой холодной в моей жизни.

Накануне отъезда мы с Шурой пошли к Славке в гости, пили сладкое болгарское вино «Варну», пели песни и танцевали. Слава так же, как и мы с Шурой, любил и умел петь, любил танцевать, и все это у него получалось как-то особенно артистично и весело. В нем жило много талантов, он был артист, весельчак и острослов, каких поискать. Один из моих будущих друзей филологов, сам мастер красно говорить, не раз замечал, что готов слушать, как «фонтанирует» Славка, сутками. Мы с братом его очень любили и при каждой возможности встречались, чтобы послушать его байки. Подмечено, что любящие поговорить люди часто становятся почти профессионалами в этом деле, помногу раз повторяющими в своих рассказах один и тот же сюжет, с каждым повтором обрастающий новыми увлекательными и смешными подробностями. И это уже не «враки», а художественное слово!

Почему-то именно этот день помнится мне до сих пор: большая квартира Славкиных родителей в «сталинском» доме послевоенной постройки, деревянный пол без ковров, старая мебель и переливающиеся пылинки в воздухе, пронизанном солнцем из окон; младший брат Славы, тоже Шурик, делал накануне уборку. Славка рассказывает, как мать нанимала двух женщин на оклейку стен квартиры обоями, и они обещали быстренько «охлестать» всю квартиру и «охлестали» так, что пришлось самим все переклеивать. А мы слушали, смеялись и не думали о том, что завтра расстанемся на многие дни и месяцы, и жизни наши в чем – то неуловимо изменятся в отсутствие друг друга, потому что наши места займут другие люди…

Утром я улетела в Тарногу. Это было мое первое путешествие на самолете. К счастью у меня хороший вестибулярный аппарат, и, несмотря на людей, сидевших напротив меня и страдавших от воздушных ям и качки, я добралась до места без последствий.

Давно замечено, что если не ждешь от приближающегося события ничего хорошего и не желаешь его, то, как правило, все происходит гораздо лучше, чем ожидается. Мне очень не хотелось ехать в село, в незнакомое место, жить среди чужих людей, работать в сельской школе. Меня мучила неизвестность. Хотя направление я получила в среднюю школу Тарногского Городка, меня могли отправить и дальше, вглубь района, в еще более дремучие места. Обо всем этом я думала в самолете, и настроение от этого не улучшалось. Но вот прошло около часа, самолет приземлился и повернул к деревянному домику обслуживающего полеты персонала. Я спустилась по трапу со своим неуклюжим, оттягивающим руку чемоданом, и остановилась в нерешительности. День был пасмурный, и казалось, что небо сейчас упадет мне на голову и придавит к земле. К тому, что небо в селе располагается ближе к человеку, предстояло привыкнуть.

В тот момент, когда слезы готовы были брызнуть у меня из глаз, я увидела перед собой улыбающуюся высокую светловолосую девушку, которую помнила по институту, она училась параллельно со мной на филологическом факультете. «Здравствуй Таня, я за тобой, будешь пока жить у меня», сказала она и, взяв чемодан, повела меня к телеге. Вот так просто началась моя дружба с Людмилой Андреевной Поповой, в девичестве Сипиной. Все самое хорошее и доброе, что было со мной в Тарноге, связано с ней, с моей милой Люсей. За этот первый день на чужбине и последующие дни совместной работы и нежной дружбы я до сих пор ей горячо благодарна.

Лошадь неспешно довезла нас до дома Люсиных родителей, небольшой аккуратной деревенской избы, очень чистой и уютной. Люсины родители, Андрей Яковлевич и Нина Васильевна, скажу без преувеличения, приняли меня как родную дочь. Они являли собой пример заботливого и нежного отношения друг к другу и к своим детям. Люсин папа вставал по утрам раньше всех и отправлялся за грибами в лес недалеко от аэродрома. За полчаса он набирал небольшую корзинку молодых белых грибов, похожих на темно коричневые камушки, крепкие и круглые. Пока мы спали, он жарил грибы, заправляя их яйцами, и ставил самовар. Мы вставали прямо к завтраку и уплетали его за милую душу. Мама в это время уже во всю хлопотала по хозяйству дома или в огороде.

Между тем Люся показала мне Тарногу, потому что учебный год еще не наступил, и нам не надо было рано вставать и бежать в школу, не надо было готовиться к урокам.

Через много лет в буклете о Тарногском Городке я прочитала, что люди появились здесь в 13 веке прошлого тысячелетия. Тарножане – это потомки русских людей, бежавших от татарского нашествия из Ростова и Суздаля, а также вольнолюбивых новгородцев, осваивавших новые земли. А совсем недавно археологи обнаружили в тарногских лесах дохристианское святилище, что говорит о еще более древнем пребывании людей в этих местах.

Но мы с Люсей не думали об этом, а просто ходили по Городку и разговаривали, и я смотрела по сторонам и впитывала в себя новые впечатления. Тарнога оказалась большим красивым селом. Оно стояло на высоком берегу в месте слияния светлой речки Тарноги и темной лесной реки Кокшеньги, огибающих Городок и естественным образом отделяющих его от сосновых лесов на противоположном берегу. Я радовалась тому, что село стоит на песчаной почве и здесь не будет сезонной грязи, действующей на меня убийственно в родной Вологде, стоящей среди болот. Сколько бы ни асфальтировали и не подсыпали вологодские дороги, во время распутицы они утопают в грязи от просачивающихся снизу вод.

Вдоль центральной улицы Тарноги привычно располагалось кирпичное административное здание райкома партии и райкома ВЛКСМ. На этой же улице были Дом быта и магазин. Рядом стояла деревянная начальная школа с интернатом для детей из дальних деревень. На одном конце улицы находился Дом культуры, похожий на все Дома культуры Советского Союза, и, представлявший собой двухэтажное кирпичное здание. В то время в Доме культуры работал самодеятельный театральный коллектив, а также уникальный национальный хор местных исполнителей. Он состоял из нескольких пожилых и молодых женщин, выступавших в старинных русских костюмах. Яркие, вышитые и украшенные кружевами рубахи и сарафаны не одно столетие хранились в бабушкиных сундуках. Знаковые узоры вышивок несли древнюю информацию новым поколениям русских людей. Я была поражена любовным и бережным отношением к этим вещам, выглядевшим так, будто их только что сшили. Головные уборы из красной и желтой ткани, расшитые серебром, золотом и жемчугами, украшали даже старушек и делали их молодыми. На шее каждой артистки были надеты «янтари» – темные от времени янтарные бусы, где каждая бусина была величиной с голубиное яйцо, и гайтаны – длинные, до пояса, золотые, серебряные и медные цепи в полпальца толщиной, с православными крестами посредине.

Каждый вечер в Доме культуры показывали кино, а сцена использовалась для выступлений местных и приезжих артистов. Здесь же проводился модный тогда «Устный журнал», включавший лекции специалистов по какой-нибудь одной теме. Например, медики читали лекции «О вреде алкоголя», или «В здоровом теле – здоровый дух», а педагоги – «О культуре поведения». За Домом культуры простирался прекрасный сосновый бор, служивший своеобразным парком отдыха местных жителей. Это был ухоженный кусок настоящего леса, с высокими стройными соснами, растущими на усыпанной иголками и шишками песчаной почве. Воздух в бору был пьяняще чист, поэтому даже простая прогулка в нем доставляла истинное наслаждение. На входе в бор стояла открытая танцевальная площадка – место танцев, встреч и знакомств молодежи. Два столба с натянутой волейбольной сеткой, расположенные сбоку от Дома культуры, символизировали волейбольную площадку, а зимой здесь прокладывали лыжню. Вокруг бора стояли частные дома. Тут были старые бревенчатые избы и новые постройки, высокие дома-пятистенки, обшитые «вагонкой», с резными наличниками на окнах и «подзорами» под крышами и по бокам. Раскрашенные яркими красками, они празднично смотрели из-за коричневых стволов деревьев.

Другой конец центральной улицы уходил к средней школе, в которой мне предстояло работать, и терялся в старой части поселка. Я прожила у Люсиных родителей уже недели две, когда директор школы, Андрей Андреевич Угрюмов, известный тогда не только в Тарноге, но и в Вологде ученый, знаток русского языка, краевед и просто Учитель с большой буквы, предложил мне место в «учительском доме». В этом предложении не было никакого подвоха. Просто лучше он ничего не мог мне предложить.

Учительский дом представлял собой старое двухэтажное бревенчатое здание «без удобств», в сороковых годах построенное для приезжих учителей. Не помню, где был умывальник, но общая уборная находилась в коридоре на первом этаже. Стоит ли говорить о том, какие «ароматы» она источала! Чтобы помыться, нужно было идти в общественную баню.

В мою бытность в этом доме жили не только учителя, но и молодые специалисты всех мастей, холостые и семейные: судья с семьей, врачи и педагоги. Накануне моего переезда в учительский дом в Тарногу прилетела еще одна учительница английского языка, моя бывшая одноклассница, сокурсница и одногрупница, Геля Суслова. В институте нас связывали приятельские отношения. Геля была очень милой девушкой, доброй и удивительно красивой, неизменно производившей большое впечатление на мужчин. Она всегда очень хорошо и со вкусом одевалась, в отличие от большинства студенток, живших от стипендии до стипендии. Геля и я были довольно модными и, конечно, сильно выделялись на фоне местных девушек. В какую сторону выделялись судить не мне, но потом, когда к нам привыкли, мы получили много забавных отзывов о своей внешности, о которых я расскажу позже. Одеты мы были в моднейшие мини-юбки, не прикрывавшие коленки, обуты в туфли на толстых каблуках, и носили короткие волосы, стриженные под мальчика. Геля была ярко крашеной блондинкой, а я – шатенкой с рыжеватым от хны оттенком. Мы высоко взбивали волосы, подводили черным карандашом глаза, красили веки польскими тенями ядовито-голубого цвета, а ресницы доводили с помощью туши и мыла до состояния торчащих стрел. Геля красила помадой губы, а я еще нет. В общем, красоты девчонки были просто необыкновенной. Надо, однако, отдать должное окружающим нас людям, ни от одной учительницы старшего поколения, ни от нашего уважаемого директора мы ни разу не услышали комментариев по поводу нашей внешности. Хотя, думается, что мы своим появлением доставили им массу удовольствия.

Когда я вошла в комнату учительского дома, где мне предстояло жить максимум три года, я обнаружила там Гелю, еще двух молоденьких учительниц пения и трех рабочих девушек из местной пекарни. В общей сложности в двадцатиметровой комнате нас оказалось семеро. Сама комната находилась на первом этаже, была угловой, и по стенкам на улицу глядело восемь маленьких окошек, расположенных почти у самой земли. От старости дом сильно осел, неровный пол ходил ходуном, а посредине печки, которой предстояло отапливать эту замечательную жилплощадь, зияла, похожая на молнию, щель. Вдоль стен стояли железные кровати с голыми матрацами. От увиденного я так и села на одну из них.

Но кто долго унывает в двадцать два года! Мы с девчонками натянули через комнату веревки и разделили ее на части ситцевыми занавесками, обозначив таким символическим образом свою частную территорию. А дальше началась во всех смыслах веселая жизнь. К девочкам музыкантшам стали приходить в гости их будущие ученики, а к девочкам пекарям стали приходить пьяные рабочие пекарни и местные механизаторы, живо заинтересовавшиеся новыми учительницами английского языка. Однако, дальше шумных встреч и застолий за занавесками дело, к счастью, не шло. Тогда мы с Гелей приняли решение найти себе частное жилье, руководствуясь мыслями о более спокойной и комфортной жизни. Тем временем я сильно скучала по дому, по своим родным и друзьям и чувствовала одиночество, несмотря на плотность населения вокруг и на бурное общение. По утрам я садилась у окошка, включала магнитофон и слушала песни Битлз, ностальгически уносящие меня в родной город. Уже тогда я носила очки и, будучи подслеповатой, некоторое время не замечала, что прямо напротив моего окошка через дорогу находился высокий и редкий частокол. Со временем, оттуда стал доноситься мощный рев, который я никак не могла определить. Оказалось, что за частоколом находилась ветеринарная станция, на которой производился забор спермы у быков для осеменения коров на колхозных фермах. Местные меня пугнули тем, что время от времени эти быки срываются с привязи, и рядом с нашим домом начинается настоящая коррида… До начала учебы оставалось около недели, поэтому директор поручил мне отправиться в большую деревню, находившуюся примерно в десятке километров от Тарноги, чтобы познакомиться со своими будущими учениками из 6 «Б» класса. И вот тут со мной произошла история, которую ничем кроме, как чудом и назвать нельзя.

В последние августовские дни стояла жаркая погода, днем воздух нагревался до двадцати восьми градусов по Цельсию. Я решила отправиться в путь пораньше, пешком и налегке, поскольку не нашла попутной машины. «Что такое несколько километров?», думалось мне, «в городе мы за день проходим втрое больше. А прогуляться по песчаной, лесной дороге, да это сплошное удовольствие!» Будучи городской девушкой, я, ни минуты не сомневаясь, отправилась в путь в короткой юбке, кофточке с короткими рукавами, и в босоножках на небольшом толстом каблуке «на босу ногу». В сумке лежала тетрадка со списком учеников и ручка. Ни еды, ни питья я с собой не взяла, надеясь быстро вернуться обратно. О том, куда отправляюсь, я сказала только Геле.

День намечался чудесный. Вовсю светило солнышко, ясное небо синело над головой, и впереди меня ждали мои ученики. Я весело перебежала мост через речку Тарногу и вышла на дорогу, ведущую к цели. С легким сердцем я шла вперед, незаметно углубляясь в лес. Впереди лентой вилась дорога, а солнце поднималось все выше и стало заметно жарче. Постепенно воздух нагрелся так, что от жары дрожал у меня перед глазами, запах разогретой сосновой смолы и отцветающих лесных трав дурманил. По обочинам дороги в траве однообразно и громко стрекотали кузнечики. Если сначала я шла довольно быстро, то скоро солнце напекло мне голову (взять с собой платок я не догадалась). Стало тяжело идти даже на низком каблуке, вязнущем в песке. Незаметно я потеряла ощущение реальности происходящего и двигалась дальше автоматически, не думая ни о чем, кроме того, чтобы скорее добраться до деревни. Тем не менее, мне не было страшно, потому что я знала, что эта дорога меня куда-нибудь да выведет. И, наконец, вильнув в последний раз, она вышла из леса и передо мной предстала нужная мне деревня.

На въезде в деревню дорога была разбита тяжелыми машинами, и пройти по ней не было возможности из-за глубоких ям и рытвин. Справа от дороги стоял покосившийся пустой коровник с раскрытыми настежь воротами и горами навоза вокруг. Я обошла дорогу слева и увидела всю деревню, стоящую на пригорке над чистейшей и прекрасной рекой, обнимающей его, синим поясом. Представший передо мною вид являл собой воплощенный мир и покой – избы, утопающие в деревьях черемух, яблонь и рябин, отягощенных зреющими плодами и тишина, прерываемая отдаленным стрекотом уборочных машин. Впечатление было такое, что в деревне никого нет. Здесь я впервые в жизни разглядела старинные русские северные избы. Эти бревенчатые дома были не просто большими, они были огромны, как в старом детском фильме об Илье Муромце. Дома-крепости, построенные на века, автономные микромиры для больших семей, где было предусмотрено все необходимое для человека, которому предстояло из года в год вместе со своими домочадцами и всей живностью переживать ледяную зиму. Каждая крыша венчалась вырубленным из цельного бревна коньком. Вот в такую избу я и постучалась. Мне навстречу вышла пожилая женщина. Увидев меня, она охнула и спросила, откуда я такая пришла. Услышав, что я учительница из Тарноги, она предложила мне пройти в дом, отдохнуть и поесть. Передо мной появилась моченая брусника с толокном и запотевшая кружка холодного молока с домашним хлебом. Тогда только я почувствовала, как устала и проголодалась. Однако прежде, чем приступить к еде, я огляделась. Внутри дом казался еще просторнее, чем снаружи. Та половина дома, куда меня впустили, представляла собой большую квадратную комнату, окнами глядевшую на дорогу, посреди нее стояла большая русская печь, но даже она не уменьшала пространства комнаты. Вдоль стен стояли широкие тяжелые скамьи, у окна – большой стол. В доме царил полумрак, и было замечательно прохладно, а предложенное угощение казалось самым вкусным на свете лакомством. Пока я ела, выяснилось, что все жители деревни работают в поле, убирают урожай, а дети, пользуясь хорошей погодой, проводят время на речке. Поблагодарив хозяйку, я отправилась на поиски своих будущих подопечных. По дороге встретила пару девочек и сообщила им, кто я и зачем пришла. Кто-то побежал искать остальных детей, а я спустилась к воде и еще раз поразилась красоте открывшегося вида спокойно, плавно текущей реки, с тихими заводями, поросшими речной травой и кувшинками, отражающей небо, солнце, русые головы и белые рубашки ребят, сидящих с удочками на берегу. Детей собралось немного, потому что кто-то из них работал на уборке с взрослыми, а кто-то ушел в лес за грибами и ягодами. Не успев ни с кем толком поговорить, я поняла, что пора возвращаться. День клонился к вечеру.

Дети разбежались по своим делам. Как-то незаметно я осталась одна, и никого не спросив в какую сторону идти, отправилась по дороге к выходу из деревни. На выходе стоял такой же коровник, так же была разбита дорога, и ее пришлось обходить стороной. Войдя в лес, я с радостью отметила, что стало прохладнее и легче идти. Я двигалась не спеша, думая о том, как буду работать учительницей у этих милых детей, с которыми встретилась сегодня, как они будут меня слушаться и любить английский язык. Вспоминала родной дом, маму, друзей, и время летело незаметно.

Прошло примерно три часа с тех пор, как я покинула деревню. Лес вокруг был похож на парк, большие деревья росли не часто, песчаная почва под ними густо усыпанная бурыми сосновыми иголками и шишками, поросла невысокой травой. Любуясь этой красотой, я глянула под ноги и с ужасом обнаружила, что дорога, по которой я так уверенно шагала вперед, исчезла и я уже давно иду в неизвестном направлении. Я бросилась искать дорогу, повернула назад, в одну сторону, в другую… Напрасно, дороги нигде не было. В полной растерянности я остановилась.

Солнце быстро садилось и исчезало за верхушками деревьев. Откуда ни возьмись, появились тучи комаров, их было несметное количество, и все они бросились на меня, теплую, живую, с голыми руками и ногами. Меня охватила паника, и я бросилась бежать от комаров! В парализованном страхом мозгу билась одна мысль – надо остановиться и подумать, что делать дальше! Сделав над собой усилие, я остановилась. В этот момент я как будто видела себя с огромной высоты маленькой и все уменьшавшейся точкой посреди бескрайнего, чужого и враждебного леса. Я стояла одна на поляне, неизвестно где и в какой удаленности от жилья и людей, в сгущающихся сумерках, облепленная комарами и с бешено бьющимся сердцем. Я даже кричать не могла от ужаса и нереальности происходящего.

Вдруг ветка ближайшей елочки качнулась, и из-за дерева вышла маленькая старушка в длинной юбке и в белом платочке, надвинутом на лицо так, что глаз не было видно. Она тихим голосом сказала: «Ну что, заблудилась? Да, ты веточку сломай и обмахивайся от комаров-то». Я настолько была поражена ее появлением и словами, что ничего ответить не могла, только подумала: «Надо же, как просто! Веточку сломать, обмахиваться. А я бы ни за что не додумалась». «Куда тебе надо?» спросила старушка. – «В Тарногу», односложно ответила я. «Так ты не в ту сторону пошла, тут дальше все лес будет», сказала старушка и, зайдя мне за спину, продолжила: «Погляди-ка на небо, видишь, прямо перед тобой луна? Иди так, чтобы луна была все время перед тобой. Перейдешь лес, пять огородов, и будешь в Тарноге». Огород на местном диалекте обозначает изгородь, обычно отделяющую пастбище от леса или дороги. Я подняла голову и увидела перед собой сияющую полную луну. Мрак окончательно спустился на землю, и мой путь освещала лишь эта луна да звезды. Мне стало вдруг необыкновенно спокойно и хорошо, страх и комары куда-то пропали, будто их и не было совсем. Я оглянулась поблагодарить старушку, но она исчезла, только еловая ветка опять качнулась. И я пошла навстречу луне, не быстро и не медленно, то лесом, то полянами, перелезла через пять изгородей и ни разу не споткнулась, не упала. Не помню ничего в этой дороге, ни птиц ночных, ни зверей, я как будто была в каком-то забытьи и вышла прямо к мосту через Кокшеньгу, к тому месту, откуда началось мое утреннее путешествие. В учительский дом я вернулась в два часа ночи. На испуганные Гелины вопросы смогла только сказать «Потом», и, упав на кровать, заснула мертвым сном. Проспав полусутки, я отделалась от расспросов девчонок малозначащими фразами и забыла об этой истории на много лет. Мне не известно было тогда, что Тарногский район представляет собой малонаселенный участок тайги, бескрайнего леса, граничащего с такими же лесными краями, куда можно было уйти и сгинуть, как будто тебя и на свете никогда не было.

В эту последнюю перед началом учебного года неделю мы с Гелей нашли себе частную квартиру, у Вали-магазинщицы. Валя была неопределенного возраста, как это часто бывает с женщинами ее наклонностей. Ее муж вообще казался нам старым. Тем удивительнее были нежные отношения, связывающие эту пару. Она – небольшая, светленькая и полноватая женщина, он – высокий сухой и нервный мужчина. Они жили как раз в одном из ярких новых домиков на краю бора почти в соснах. (Как сейчас вижу этот дом, покрашенный желтой краской с ярко-синими наличниками!) Уже потом, прожив с ними осень и зиму, мы поняли, для чего этим обеспеченным людям нужны были постояльцы. Валя оказалась пролеченной от запоев алкоголичкой, уволенной с работы и вынужденной сидеть дома. Свои дети у нее выросли и разъехались, ждать их раньше следующего лета не приходилось. А Валин муж, любя ее, хотел, чтобы она отвлекалась от своей болезни, хотя бы в заботах о чужих людях. Валя честно хотела бросить пить и со всей страстью окунулась в домашнее хозяйство и заботы о нас с Гелей. Мы даже договорились, что она будет кормить нас завтраками и обедами, а мы будем платить ей за квартиру и стол немыслимые по тем временам деньги – тридцать рублей в месяц, если учесть, что наша зарплата составляла примерно сто, сто двадцать рублей. Валя доставала в магазине лесников, где она раньше работала, колбасу, сыр, дефицитные рыбные консервы, шоколадные конфеты и прочую снедь, и все это выставляла утром к самовару, приготовленному к нашему уходу в школу. А вот с обедами ничего не вышло, потому что готовила она на наш вкус ужасно. И это приводило Валю в минорное настроение. Вечером мы заставали нашу хозяйку грустно сидящей у того же самовара, подпершей щеку рукой и говорившей на дивном местном диалекте: «Ой, девки! Цельной-от день емь, емь и все не в апетит!»

Нас поселили в так называемой «летней избе», в большой комнате, отделенной от «зимней избы», где жили сами хозяева, капитальной стенкой. Отапливалась комната печкой, выходящей к нам одной стороной. Осенью там было хорошо, светло и довольно тепло, хотя окон в комнате было не меньше пяти. Из мебели здесь стояли наши с Гелей две кровати, стол у окошка, стулья и комод. У меня была полуторная, у Гели односпальная железная, похожая на солдатскую кровать. Из удививших меня особенностей сельской жизни было все время работавшее радио. Оно начинало вещание в шесть часов утра бодрой утренней гимнастикой и заканчивало его боем курантов на Спасской башне в Москве в двенадцать часов ночи. Где-то к полудню включалось местное радио, вологодское и тарногское. К счастью мы редко бывали утром и днем дома, поэтому слушали радио не часто и все-таки от души веселились над словесными изысками местных журналистов.

Чтобы время бежало быстрее, я загрузила себя работой по полной программе. С утра я бежала в школу на уроки в свой родной 6 «Б» класс, в пятые и седьмые классы и в один девятый класс. После обеда проверяла тетрадки, готовилась к урокам следующего дня, затем шла на работу в вечернюю школу, а после нее мы с Люсей ходили в Дом культуры, где меня, как опытную самодеятельную артистку просили поставить какой-нибудь современный спектакль, чем мы с увлечением и занялись. Мы ставили яркий молодежный спектакль, все делали сами от костюмов до декораций и, конечно же, играли заглавные роли. Люся еще с успехом пела сольные песни в концертах художественной самодеятельности. Поздним вечером я садилась за учебники и готовилась к поступлению в аспирантуру.