Текст книги "День рождения Лукана"

Автор книги: Татьяна Александрова

Полла решила приятно удивить своим посещением деда и бабку и потому даже не предупредила их, что приедет. Как только открылась знакомая низенькая дверь и родная гостья ступила за привычный порог и очутилась в тесном вестибуле с трогательной остроухой собачкой на мозаичном полу, выложенной черными камушками, дом наполнился суетой и шумом. Слуги и служанки почтительно приветствовали молодую госпожу, обнимали прежних товарок, а навстречу внучке уже спешила, неловко ковыляя на скрюченных подагрой ногах, просветленная радостью Цестия.

– Внученька! – воскликнула она со счастливыми слезами в заискрившихся глазах. За те несколько месяцев, что они не виделись, в ее волосах прибавилось седины, морщины углубились.

Полла бросилась в ее объятия, с удовольствием вдыхая исходивший от нее уютный запах родного дома.

– А где же дедушка?

Цестия сокрушенно покачала головой:

– Болеет дедушка! Как ты догадалась нас навестить, голубушка, мы уж сами хотели тебя звать, да боялись потревожить: ты у нас теперь хозяйка большого дома!

Аргентарий, укутанный в теплую эндромиду [102]102
  Эндромида – теплая накидка, нечто вроде халата.


[Закрыть], сидел в кресле в глубине натопленной боковой комнаты. В каждом ее углу стояло по жаровне с угольями. При виде Поллы знакомый живой огонек загорелся в старческих глазах.

– Ах ты радость моя, не забыла старика! – сказал он и тут же удушливо закашлялся. Цестия дрожащими руками подала ему чашку с каким-то питьем, он немного отпил, и ему полегчало.

Полла наклонилась к деду, обняла за шею, прижалась щекой к колючей щеке. Вид его сильно обеспокоил ее. Он исхудал, глаза ввалились, кожа приобрела желтоватый оттенок. Но все расспросы, касающиеся его здоровья, он пресек:

– Чего хотеть в моем возрасте? Тут за каждый прожитый день надо богов благодарить. А вот теперь тебя повидал, так и помереть не страшно.

– О чем ты говоришь, дедушка? – возмутилась Полла. – Просто сейчас зима, помнишь, прошлой зимой ты тоже кашлял, а потом, как пригрело, тебе стало лучше. До весны-то уже рукой подать!

– Деточка, все будет так, как угодно богам, или судьбе, или светилам – говори как хочешь. Только я верю, что и конец жизни наступает в назначенный срок, и, значит, почему-то дальше идти уже не надо. Но не будем об этом. Ты лучше расскажи о себе!

Полла начала рассказывать. Бабушка стала придирчиво расспрашивать ее, как она хозяйствует, и в общем осталась довольна, заметив только, что ей постепенно надо вникать и в денежные дела, не ограничиваясь одной заботой о муже.

– Как ты расцвела, ты теперь просто необычайная красавица! – с удовлетворением произнесла Цестия. Полла поймала себя на мысли, что такую похвалу из уст бабушки слышит впервые. – Никаких перемен в себе не чувствуешь? Пора бы!

– Нет, пока никаких… – пожала плечами Полла, догадавшись, к чему она клонит.

Ей хотелось поговорить с дедом о стоиках, но вывести на эту тему оказалась не так уж просто. Когда она наконец задала свой вопрос, бабушка махнула рукой:

– Все такая же… И замужество ее не исправило! Какое нам, женщинам, дело до всего этого? Ну да ладно, говорите, не буду вам мешать.

И ушла распоряжаться об угощении.

Дед усмехнулся ей вслед:

– Сама она все такая же! А ты, внучка, молодец! Тебе надо вникать и в это! А с чего начать? Думаю, что стоическая космогония тебе не особо интересна. Логос, мировой пожар – это все ты и так слышала и знаешь. А вот применительно к жизни – кого ж читать, если не Сенеку-философа? Неужто муж тебе не посоветовал?

– Я не спрашивала…

– А, значит, ты сама решила просветиться, чтобы потом сразить его своей ученостью. Так ведь? – он засмеялся и вновь мучительно закашлялся. Полла подала ему питье.

– Имей в виду на всякий случай! – проговорил Аргентарий, поднимая чашку и показывая ей. – От застарелого кашля корень жабрицы с белым вином. А лучше спроси у бабушки, только не забудь: посоветовали ей одну знахарку – от любой болезни снадобье приготовит. Все в жизни может пригодиться. Ну так что скажешь про Сенеку?

– Я начала читать его труды… – призналась Полла. – «О блаженной жизни», «О краткости жизни»… Но вот что меня удивило, и у Лукана спросить я стесняюсь, а то еще обидится – он очень любит и уважает дядю. Словом, пишет он там, что самое лучшее времяпрепровождение – ученый досуг и что лишь то время ценно, которое посвящено ему. Но что ж он сам не посвятит себя этому хваленому ученому досугу, а занят государственными делами? И моему Лукану указывает тот же путь… – Она приблизилась к деду и тихо прошептала: – Я боюсь за него, дедушка! Нерон – страшный человек, а Марк совсем не умеет притворяться…

Аргентарий помолчал, а потом сказал со вздохом:

– Понимаю твое беспокойство, девочка! Неслучайно Гораций советовал идти в жизни средним путем. Но если бы все шли только им, наверное, не было бы ни героев, ни славных мужей. Помнишь, какой выбор был предложен Ахиллу? Жизнь славная, но краткая – или долгая, но бесславная… Что выбрал он?

– К чему ты это, дедушка? – спросила Полла в трепете. – Кому предложен выбор Ахилла? Неужто Марку?

– Ну не всегда же путь к славе означает кратко-вечность, – поспешно заговорил Аргентарий, словно поняв, что сболтнул лишнее. – Сенека хотел для него блестящего будущего, которого он достоин. А вот в своих надеждах на принцепса он, пожалуй, обманулся… Как, впрочем, и все мы. Да, Сенека Старший тоже опасался приближения сыновей к власти. Младшего, Мелу, твоего свекра, не отпускал от себя до самой своей смерти. Ну и чего этим добился? Только загубил его дарования, а ведь они были недюжинные! От невостребованности любой талант хиреет. Так что будем надеяться на милость богов. А что касается самого Сенеки… Он ведь не по доброй воле вызвался на должность воспитателя юного цезаря. Но раз уж ему выпал этот жребий, он, будучи стоиком, старался выполнять свои обязанности наилучшим образом. Это совсем не значит, что он сам не верит в свои слова о ценности ученого досуга. Читай, читай его, девочка! Пойдет на пользу! Ну а насколько прилепляться к этому учению, сама решишь. У женщин своя мудрость – мудрость любящего сердца, им нередко открывается больше, чем мужам-философам…

Полла возвращалась домой опечаленная. Почему-то она была уверена, что больше не увидит деда. Так оно и случилось. Аргентарий не дожил до весны, не перешагнув порога печального месяца февраля.

Полла запомнила его похороны, на которых присутствовало много важных лиц, в том числе Сенека. Похвальную речь покойному говорил его внук, старший из единоутробных братьев Поллы, двенадцатилетний мальчик. Полла слушала его и думала, что она сказала бы лучше. Но женщинам говорить такие речи не полагалось. Полла смотрела на Цестию – та казалась каменной, лишь ветер трепал ее паллу и седые пряди волос. День был солнечный, но очень холодный и ветреный.

По окончании печального обряда они с Луканом тихо брели по кладбищу, между общих колумбариев и отдельных семейных склепов. Полла озябла, и муж набросил на нее край своей новой, с начесом, тоги, а она уговорила его покрыть голову. Так они и шли под одним плащом; Полла заметила, что их общая тень напоминает сердце. Она обратила на это внимание мужа. Тот улыбнулся:

– А что? Разве не так?

Он остановился и показал ей на мраморное надгробие супругов. Их лица были обращены друг к другу, они держались за руки, свободная рука жены покоилась на плече мужа.

– Вот и нас с тобой когда-нибудь так же изобразят, – задумчиво произнес Лукан. – И, заметив испуг в глазах жены, быстро добавил. – Не бойся, не скоро! Лет через пятьдесят!

С тех пор как Полла вышла замуж вторично, это воспоминание всегда причиняло ей боль, потому что этого последнего утешения – общего с Луканом надгробия – она уже лишилась. Она вспоминала также о бабушке, которая всего на полгода пережила своего мужа и в том же году упокоилась рядом с ним. Старики окончили свой жизненный путь почти одновременно – прямо как Филемон и Бавкида. И всегда на память ей приходили слова Аргентария: «Конец жизни наступает в назначенный срок, и, значит, почему-то дальше идти уже не надо», – и всегда она приходила к выводу, что боги были милостивы к Аргентарию и к Цестии, избавив их от лицезрения драмы последующих лет.

Часть III. Первые горести

1

Первая половина того года – это был год консульства Цезенния Пета и Петрония Турпилиана [103]103
  61 г. по Р. Х.


[Закрыть]– если не считать случившейся в конце февраля смерти Аргентария, протекала для Поллы и Лукана относительно спокойно. «Фарсалия», на которую Полла смотрела почти как на собственное дитя, постепенно росла и приобретала более определенные очертания, и Лукан уже отдал издателю первую ее книгу. С какой радостью Полла развернула свеженький, только что оттертый по обрезу пемзой свиток! Это событие они отпраздновали в тесном кругу все тех же друзей-поэтов.

Потом их посетила еще одна радость. Полла наконец почувствовала в себе те перемены, на которые намекала ей Цестия. Может быть, сама она и не догадалась бы, но подсказала мудрая няня Хрисафия. Со смущением и трепетом Полла сообщила новость Лукану. Он в восторге подхватил ее на руки, закружил и не отпускал, пока сам не испугался, что ей это может быть вредно. С того дня он стал особенно внимателен к ней и даже избегал читать ей страшные сцены «Фарсалии», выбирая для нее наиболее спокойные эпизоды. А иногда они начинали вслух мечтать, как скоро украсят дом венками, как закажут резную колыбельку, и дальше, пытаясь заглянуть в более отдаленное будущее, – сколько у них будет детей, кого пошлют им боги, сыновей или дочерей, и как их будут звать. Хоть разговоры эти нередко выходили по-детски смешными, как когда они договорились до имени «Квинде́цима» [104]104
  Quindecima – пятнадцатая. Традиционно в римских семьях девочки не имели привычных нам личных имен, но получали родовое имя, одинаковое для всех, и «порядковый номер» по старшинству. В I в. н. э. эта система уже разрушалась, да и такая многодетность, при которой пригодилось бы подобное имя, была явлением исключительным, так что мечты героев носят шутливый характер.


[Закрыть], Полла любила их, и всякий раз в сладостном предвкушении думала, сколько непочатого счастья их ждет впереди.

Полла внимательно прислушивалась к самой себе и к той новой жизни, которая в ней зародилась. Ей хотелось только тишины и покоя. Она вдруг стала очень разборчива в еде, до полной непереносимости вида некоторых кушаний, и, с другой стороны, неожиданно обнаружила в себе пристрастие к горько-соленому соусу гаруму, который раньше терпеть не могла. Лукан посмеивался над ней, но сам требовал у прислуги, чтобы при готовке в первую очередь учитывались вкусовые предпочтения жены. Потом наступила жара, и ради лучшего самочувствия Поллы и будущего младенца муж предложил ей вместе с ним поехать в Кампанию, в Байи. Сколько раз потом они оба корили себя, что не остались в Городе!

Для Поллы это было первое в жизни длительное путешествие, и по дороге она жадно впивала глазами слоистые гребни гор, на горизонте таявших в голубой дымке: там и тут разбросанные по долинам стада овец и коз; посадки серебристых олив, зеленые плодовые сады, усыпанные восковыми зреющими плодами, с их неизменным деревянным стражем Приапом.

Собственной виллы у Лукана в Кампании еще не было, поэтому они остановились на пустующей вилле его отца. Это было довольно скромное и запущенное строение, лишь наспех приведенное в порядок к приезду молодых господ. Росписи были грубоваты – явная работа ремесленника, выкрашенная киноварью штукатурка колонн местами облупилась до кирпичей, садик зарос травой и диким виноградом, под осыпающейся черепичной крышей во множестве гнездились ласточки. Но все же сюда долетал прохладный ветер с Дикархейского залива, и воздух был намного чище и свежее, чем в Городе. Лукан сразу же загорелся идеей приобретения земли и постройки жилища по своему вкусу, и, когда жара спадала, они с Поллой объезжали окрестности, присматривая место, где можно было бы поселиться. Лукан попутно запечатлевал все свои наблюдения, касающиеся кампанской природы и нравов местных жителей, в изысканных письмах, которые надписывал друзьям, но не отсылал, говоря, что хочет их просто издать под названием «Письма из Кампании», а Полла просто с восторженным замиранием сердца любовалась шелковым морем, бескрайним простором с изменчивой тенью от облаков, высоким одноверхим Везувием, царившим над окрестностями. Посетили они и могилу Вергилия и долго молчали, созерцая скромное надгробие, увитое плющом и каприфолью.

Они надеялись, что проведут лето в уединении и спокойствии, но злой рок привел в эти края и цезаря. Решение ехать в Кампанию созрело у него внезапно: он собирался куда-то в провинции, но какие-то дурные предзнаменования заставили его отменить эту поездку. Путь из Рима до Неаполя он проделал с обозом в тысячу повозок, с мулами, подкованными серебряными подковами, и с погонщиками, наряженными, несмотря на жару, в канузийское сукно.

Обосновавшись в своем дворце в Неаполе, цезарь вскоре прислал Лукану и Полле приглашение посетить только что построенную и отделанную виллу Сабины в Оплонтисе, крохотном безвестном городишке близ Геркуланума. По возвращении в Рим он твердо решил развестись наконец с несчастной Октавией и вступить в брак с Сабиной. Приехали все вместе: цезарь, Сабина, человек двадцать гостей, – и общий приезд был отмечен неприятным эпизодом. Когда они подъехали к вилле, спрятавшейся за мощной оградой, их взорам предстала размашисто намалеванная красной краской надпись прямо на этой ограде: «Сабина, шлюха, скверные дела творишь!» Кто и когда успел это написать? Перепуганные рабы отчаянно пытались смыть ее, но не успели до приезда господ.

Нерон был в бешенстве. Он тут же распорядился пытать и казнить всех, кто отвечал за охрану виллы. Новая охрана на первое время была собрана из сопровождавших его августианцев. Настроение гостей было изрядно испорчено, все были напуганы, и не один, должно быть, подумал, что такая же кара может в любой миг обрушиться на него самого. Полла же, услышав про этот приговор, содрогнулась до глубины души, усмотрев в нем дурной знак и для себя.

Однако красота виллы и образцовое поведение остальной прислуги, казалось, смягчили первое тяжелое впечатление. Отделка здания поражала строгим, безупречным вкусом в архитектурном стиле, свойственном эпохе уже минувшей. Оба крыла, расходившиеся от центрального входа, опоясывал портик с дорическими колоннами; внутри господствовали три цвета: красный, белый и золотистая охра, местами в них вкраплялись зеленый и синий. По стенам скользил лаконичный геометрический узор, в нескольких обширных атриях пространство раздвигалось рисованным пейзажем, где те же колонны убегали в бесконечность. Меньшие комнаты соединялись сквозной перспективой, каждая из них была украшена небольшим изображением фонтана – такие же мраморные фонтаны били в саду. В росписях то там, то тут внимание притягивала изящная подробность, которую хотелось рассмотреть получше: то корзина спелых смокв, то порхающая птичка, то трагическая маска, то важные павлины, восседавшие на мнимых балках и свесившие вниз свои роскошные хвосты. В последних виделся легкий намек на чаемое бракосочетание [105]105
  Павлин считался птицей Юноны, покровительницы брака.


[Закрыть].

Здесь, на вилле, Нерон решил поставить трагедию Сенеки «Геркулес в безумье». Сам он играл в ней Геркулеса, Мегару играла Сабина, Амфитриона – Вителлий, Тесея – Петроний, остальные роли и партии хора также были распределены между приближенными цезаря. Тем не менее одной роли Нерону показалось мало, и, чтобы явить свой дар во всей полноте, он пожелал сыграть также небольшую роль Юноны. К женским ролям у него было особое пристрастие, но Полла видела это впервые. Зрители расположились в самом большом центральном атрии, его же часть была приспособлена под сцену, декорациями служили росписи с колоннами и продолжающимся пейзажем.

Кифары и самбуки возвестили о начале представления, и перед зрителями возникла массивная фигура, одетая в белое женское платье из виссона, с золотым венцом на голове и скипетром в руке. Массивности фигуры соответствовал низкий голос, выдававший мужчину:

 
Юпитера сестра (лишь этим именем
Могу я зваться), мужа, что всегда мне чужд,
И горний свод эфира я покинула,
Оставив небеса во власть соперницам… [106]106
  Пер. С.А. Ошерова.


[Закрыть]
 

Играл Нерон неплохо, во всяком случае это у него получалось лучше, чем петь в театре. Движения его были по-своему пластичны, и впечатление высшего накала безумия и ужаса, которым дышал монолог Юноны, ему удалось передать во всей полноте:

 
…Безумие, само себя разящее,
Оно, оно пусть будет мне пособником!
За дело, слуги Дита! Выше факелы
Вздымайте! Строй, щетинящийся змеями,
Веди, Мегера, выхвати злотворною
Рукою балку из костра горящего!
Придите отомстить за Стикс поруганный,
Пусть потрясенный дух бушует пламенем
Неистовей, чем недра Этны полые…
 

Полла слушала эти огненные слова, и внутри у нее все холодело. Бабушка приучила ее смотреть на Юнону как на заступницу женщин, а теперь и от самой этой заступницы как будто исходила опасность. Если трагедия начиналась на высокой ноте безумия, чем она могла закончиться? Не владеющую собой властительницу неба играл не владеющий собой властелин земли, только что приговоривший к смерти десятка три людей. В конце драмы безумный Геркулес должен был зарезать собственных детей. А что, если Нерону придет в голову для большей достоверности игры перебить всех сидящих перед ним гостей? Полла вдруг непреложно осознала, что один из обреченных на смерть детей скрывается внутри нее. От ужаса она судорожно впилась ногтями в руку Лукана. Он с тревогой посмотрел на нее и обнял, привлекши к себе – как будто этим он мог защитить ее!

Действие продолжалось. Нерон вышел уже в одежде Геркулеса – в львиной шкуре и с дубиной через плечо. Полла почему-то отметила про себя то, чего не замечала раньше: у него были оттопыренные уши и несоразмерно тонкие ноги, при всей массивности его фигуры. Но эти забавные подробности нисколько не ослабили ее страха. Чем ближе надвигалась жуткая развязка, тем более явно чудилось ей, что она находится на арене амфитеатра перед раскрытой клеткой с диким зверем, готовым вырвать ей чрево.

– Уйдем, уйдем! – взмолилась она к Лукану.

– Подождем хотя бы конца трагедии, – прошептал он. – Иначе, боюсь, цезарь обидится. На пир оставаться уже не будем.

Перед глазами Поллы заплясали огненные круги, а потом все провалилось в темноту.

Очнулась она в карруке, почувствовав свежий воздух и движение.

– Ну слава богам, ты пришла в себя! – услышала она рядом голос Лукана и не сразу поняла, что ее голова покоится на его плече и он обнимает ее левой рукой. – Как ты себя чувствуешь, любимая? Я уже проклинаю себя, что взял тебя сюда.

– Ничего, милый, со мной все в порядке… – поспешила успокоить его она. – Надеюсь, маленькому ничто не угрожает.

Однако, вернувшись домой, она поняла, что ошиблась и что беда уже случилась. У нее тянуло низ живота, она чувствовала липкую кровь…

Лукан был просто убит происшедшим. Он во всем винил себя, но тут же, не стесняясь присутствием слуг, на чем свет стоит ругал цезаря и его театральные увлечения. Полла безумно испугалась этой его несдержанности и, сама едва отойдя от боли и слез, принялась со всей возможной нежностью утешать его:

– Ничего! У нас еще будет маленький! И не один! Все будет, как мы с тобой мечтали! А так бывает, иногда даже без особой причины!

Когда менее года спустя Кампанию поразило мощное землетрясение, Полла поймала себя на мысли, что Нероново театральное безумие не только убило ее ребенка, но и сдвинуло земные недра – или же просто прогневило богов. О том же думала она и когда через восемнадцать лет на Оплонтис, как и на другие окрестные города, устремился все сметающий на своем пути поток огня, затопивший эти портики с дорическими колоннами, эти просторные атрии с павлинами по стенам, сквозные комнаты с белыми фонтанами, – эту прекрасную и страшную виллу, где уже давно не было ни Нерона, ни Сабины, убитой им, подобно Мегаре, павшей от руки безумного Геркулеса…

2

В Город возвращались в печали, с разбитыми надеждами. Строить виллу в Кампании Лукану расхотелось. Он заявил, что вообще никогда больше не поедет в эти края. Кроме того, в Риме их ожидала горестная весть о внезапной смерти Цестии. Единственное, чему порадовалась Полла, – тому, что бабушкина надежда на правнука осталась неомраченной.

Личное несчастье – потеря нерожденного ребенка – стало для Поллы первым звеном в потянувшейся с тех пор цепи бедствий. После этого не было и месяца, чтобы не стряслась какая-нибудь новая беда, общая или частная.

Рим, в который они вернулись, был потрясен убийством префекта Педания Секунда одним из его рабов. По древнему жестокому обычаю, поскольку прямой виновник найден не был, к смерти были приговорены все четыреста рабов, служивших в его доме. Решение о казни принял сенат, голоса немногих, кто, подобно Сенеке, убеждал пощадить хотя бы заведомо невинных: стариков, женщин, детей, – утонули в зверином реве требовавших расправы. Зато народ был возмущен и угрожал взяться за камни и факелы, однако волею цезаря беспощадный приговор был приведен в исполнение. Вдоль всего пути, которым осужденные следовали на казнь, были поставлены воинские заслоны.

Вернувшись из Кампании, цезарь твердо заговорил о разводе с Октавией. Однако этому не менее твердо противостояли его наставники, Сенека и Бурр. Из уст в уста ходила фраза Бурра, обращенная к цезарю: «Если ты разводишься с дочерью Клавдия, верни ей и приданое». Эти смелые слова прямодушного старика заставляли задуматься о его собственной судьбе.

Действительно, смерть префекта преторианцев была уже не за горами. Бурр умер в новом году, в консульство Публия Мария и Луция Азиния [107]107
  62 г. по Р.Х.


[Закрыть]. За те годы своей жизни Полла помнила всех консулов и при каких что произошло; каждое событие оставляло в ее памяти глубокий след, это потом они стали сливаться в ее сознании, и она легко могла ошибиться годом или двумя, а что-то и совсем забыть. При каких консулах или в каком году от основания Города был взят Иерусалим? Когда умерли Веспасиан, Тит? Эти события уже не имели никакого отношения к ее судьбе, и памятные вехи не удерживались.

Старик Бурр был болен уже давно: у него в горле медленно росла опухоль. Однако смерть наступила слишком скоро после того, как Нерон, притворно беспокоясь о его здоровье, прислал ему своего врача. Говорили, что этот жрец Эскулапа смазал ему нёбо ядом. В который раз поминали небезызвестную Локусту, приготовившую губительную отраву. При упоминании этой жуткой женщины-отравительницы Полла холодела от ужаса, но в то же время ее разбирало любопытство и хотелось хоть раз увидеть эту Локусту своими глазами. Однако говорили, что она, осужденная за многие преступления, уже много лет содержится под стражей, вверенная надзору преторианцев.

В начале мая Нерон удостоил Лукана чести устроить рецитации [108]108
  Рецитации – публичные чтения, обычно предшествовавшие изданию.


[Закрыть]«Фарсалии» на Палатине. К этому времени две книги поэмы были уже изданы, третья передана издателю, но ее никто не видел и не слышал. Лукан был весьма обрадован таким знаком внимания, так что даже дома вновь начал отзываться о цезаре лестно. Полла слушала его хвалы с недоверием, но спорить с мужем не отваживалась, боясь не его, но за него. И страхи ее оказались не напрасны.

В назначенный день ближе к вечеру Лукан вместе с Поллой отправился во дворец цезаря. Их путь лежал мимо возводимого цезарем Проходного дворца, гигантское строительство которого развернулось к северо-востоку от Палатина. Этот дворец должен был соединить Палатин с садами Мецената на Эсквилине. Полла уже бывала здесь и раньше, но не уставала вновь и вновь дивиться разительной противоположности, какую представлял дворец и земли вокруг него всему остальному Риму. Великий Город, сам по себе неоднородный, но в целом тесный, ветхий и грязный, внезапно обрывался перед новенькой, крепко и ладно сложенной стеной из красного кирпича, похожей на городскую. В стене были свои ворота, охраняемые преторианцами, а за стеной начинался совсем иной Рим. Здесь зеленели просторные лужайки, такие же, как в других римских садах, но ярче и чище, здесь росли и цвели диковинные растения, каких не встретишь в обычном саду Лация. Говорили, что в кущах деревьев водятся даже дикие олени, на которых цезарь, если пожелает, может охотиться. Среди всего этого зеленого великолепия уже вырисовывались очертания дворца, сложенного из плоского красного кирпича. Совершенство еще обнаженной кирпичной кладки подчеркивало стремительную пластику форм.

Пока что основная дорога пролегала мимо Проходного дворца и вела прямо к Палатину. Здесь Лукан и Полла сошли с лектики и ступили под радужные своды поднимающихся по холму великолепных зданий, плавно переходящих одно в другое. Сквозь арочные окна на поворотах лестницы открывались виды круглого храма Весты, древнего форума, горделиво возносящейся над Римом твердыни Капитолия. Форум с высоты Палатина казался копошащимся муравейником. И уже по другую его сторону из-за портиков и колонн проглядывал тот же ветхий Рим, который так разительно отличался от построек цезаря. Но вскоре длинные крипто-портики вновь скрыли от их взоров живущий своей отдельной жизнью Город.

Сверкающий лунно-белым этрусским и бело-красным синнадским мрамором атрий, в котором предстояло читать Лукану, был огромен и… почти безлюден. Возле одной из стен в середине помещался золотой трон цезаря; на местах для слушателей, расположенных в несколько рядов полукругом, сидело не более десяти человек, среди них Сенека, Галлион, Петроний и друзья Лукана, Фабий Роман и Цезий Басс. Персия не было: он уехал для поправки здоровья в свое имение в Волатерры. Полла увидела, что Лукан растерян. Его взгляд, только что горевший воодушевлением, мгновенно потух, а мускул на щеке задергался. Поэт встал за высокий односкатный столик, на место чтеца, и вопросительно взглянул на собравшихся.

– Подождем немного. Во всяком случае, сам принцепс обещал быть, – спокойно произнес Сенека.

Через некоторое время послышались шаги нескольких человек, и в зал вошел цезарь в сопровождении охраны. Когда он вошел, все встали.

– А, ну вот вы уже и в сборе! – подчеркнуто-радостно воскликнул Нерон, направляясь к трону и знаком приказывая всем садиться.

– Это что же, все? – недовольно и непочтительно спросил его Лукан.

– Приглашения были разосланы гораздо большему числу уважаемых людей, однако, видимо, их не интересует высокая поэзия, – пожал плечами Нерон. – Но неужели тебе, друг Лукан, недостаточно мнения истинных ценителей?

– Честно говоря, я ожидал видеть бо́льшую заинтересованность, – растерянно пробормотал Лукан.

– Ну да ладно, не надо долгих предисловий! Читай!

Поскольку общий объем написанного был сравнительно небольшой, ради цельности впечатления Лукан начал с самого начала, повторив хвалебное обращение к Нерону, и стал двигаться дальше. Вновь Помпей и Цезарь, плачевное состояние римских нравов, предчувствия беды, воспоминания о страшных временах Мария и Суллы, Катон и Марция, речь Помпея к войску…

Все, что читал Лукан, Полле было хорошо знакомо, многие места она помнила наизусть, а потому больше наблюдала за слушателями. Фабий и Басс слушали с нескрываемым восторгом, Сенека с улыбкой, Петроний с легкой усмешкой, остальные – кто как. Сам же Нерон, похоже, не слушал совсем. Он явно изнывал от скуки, то и дело подзывал к себе кого-то из стражи, отдавал распоряжения. Лукан, читая, время от времени бросал в его сторону красноречивые взгляды, на которые тот не обращал ни малейшего внимания.

На середине второй песни цезарь вдруг встал и, знаком прервав читающего, сказал:

– К сожалению, я вынужден удалиться. Неотложные дела не дают мне возможности дослушать это, безусловно, интересное сочинение.

Лукан от неожиданности потерял дар речи и, даже когда цезарь удалился, некоторое время сохранял молчание.

– Ну так продолжай же! – подбодрил его Галлион.

Лукан вновь начал читать, но теперь уже казалось, что он сам не понимает, что читает. Он не соблюдал цезуры, ошибался в ритме, связывал то, что надо было разделить, и разделял то, что надо было связать. Слушать его стало мукой для всех, даже для Поллы. О чем говорилось в третьей книге, ради которой и устраивались рецитации, не разобрал никто. Чтение длилось еще не меньше часа. Наконец Лукан замолчал. Раздалось несколько вялых одобрительных возгласов.

– Последний час очень чувствовалось, что твое божество тебя покинуло, – после недолгого молчания промолвил Петроний, пряча усмешку в уголках прищуренных глаз. Он явно намекал на строчку из начальной похвалы Нерону. – Ты зря пренебрег нами! Если бы ты читал для нас, мы могли бы сказать хоть что-то дельное. Ты же читал… не знаю, для кого. В целом я высоко ценю твой дар. Но если позволишь мое откровенное мнение, то, во-первых, ты все-таки слишком высокопарен. Впрочем, в твоем возрасте это извинительно. Но чем серьезнее ты рассуждаешь, тем яснее виден читателю твой юный возраст. Ну а во-вторых, то, что ты пишешь, – скорее история в гекзаметрах, нежели поэзия.

Фабий гневно сверкнул в его сторону глазами. Сенека покачал головой.

– Поэзия со временем претерпевает изменения, дражайший Петроний, – вмешался он. – Нынешний поэт не должен подражать Гомеру или Вергилию, он должен искать непроторенных путей.

– Путей, но не бездорожья! – возразил Петроний.

– Ну, между тем Лукреций с гордостью говорил, что следует «по бездорожным полям Пиэрид».

– Так за ним никто и не пошел из поэтов первой величины.

– Возможно, просто время еще не пришло. Ну а что касается высокопарности, то возраст Лукана здесь ни при чем. Я, знаешь ли, намного старше тебя, а все еще не утратил преклонения перед возвышенными идеалами. Нет ничего проще и, по земному разумению, ничего беспроигрышнее, чем, отвергнув возвышенное и устремив ум долу, презирать то, чего попросту не видишь и не хочешь видеть. Но будешь ли ты столь же неуязвим, когда предстанешь перед вечностью?

– Ну что заранее говорить об этом? – Петроний с усмешкой вскинул бровь, вызывающе взглянув на собеседника. – Что будет, то будет. Доживем – увидим. Но что до меня, то я презираю многозначительные фразы и прочий напыщенный вздор, которым у нас окружается естественный распад человеческого существа.

– Видишь ли, друг мой, – медленно произнес Сенека, потирая лоб. – Ты говоришь о том, что до порога. А я о том, что за ним. Это разные вещи.

– Но ведь, как бы мы сейчас ни спорили, что будет за порогом, каждый узнает только сам. Так что этот разговор бесполезен.

Отвлекшись от их спора, Полла взглянула на Лукана, до сих пор не проронившего ни слова. Он стоял, вцепившись в столик для чтения, замечания слушал безучастно, лицо его было бледно, как полотно. Полле показалось, что он вот-вот потеряет сознание, и она, сорвавшись с места, устремилась к нему. Ее движение привлекло внимание.

– Боюсь, что наш поэт нездоров, – понизив голос, произнес Петроний. – В таком случае приношу извинения за неуместные замечания. Давайте на этом закончим. Не обижайся, дорогой Лукан! И не принимай ничьи слова так близко к сердцу! Спорят о том, что достойно стать предметом спора, оспаривают то, что интересно. Я надеюсь, у нас будет еще не один случай поговорить о твоем творении серьезно.