Текст книги "Такой нежный покойник"

Автор книги: Тамара Кандала

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мальчик притих, вёл себя спокойно, маму старался не раздражать, а на папину «болезнь» реагировал по-своему, подолгу стоя перед зеркалом, покачиваясь и бессмысленно улыбаясь. Потом вдруг начинал корчиться и трястись, как заправский клоун, изображающий пьяного, считая, видимо, что отец придумал какую-то новую игру специально для них двоих.

Лёшка пил месяц. С ненавистью к себе и омерзением к водке, он вливал в себя насильно эту отраву, заставляя свой организм корчиться и содрогаться от отвращения. Зато вывороченной душе было не так больно. И на жене можно было срываться – какой с пьяного спрос. И о сыне забыть на какое-то время.

Только Кору никак не удавалось выкорчевать из себя – не помогали никакие творимые с собой безобразия. Он выплывал из небытия, с пьяным, затёкшим сознанием, с головой, насаженной на кол, с тяжёлыми ржавыми веками над тухлыми глазами, только затем, чтобы услышать в самом себе её смех, звенящий от счастья, как серебряные колокольцы, упиться её словами о любви и – в который раз! – выблевать отвращение к самому себе.

Через месяц его увезли в больницу с микроинфарктом.

Подлечили. Провели дезинтоксикацию и отправили в подмосковный санаторий на месяц.

Вера вернулась в Жуковку – санаторий находился недалеко от дачи.

* * *

Там-то его и навестил тесть.

– Ну что?! Решил уйти, не попрощавшись? У нас так не делается, – начал он, как всегда, цитатой из какого-то фильма про бандитов.

За эти годы Вадим Михалыч нажил брюшко, потерял две трети волос, а последнюю треть отрастил на зачёс через оба полушария. Одевался он теперь в английские пиджаки в мелкую клетку и вельветовые брюки, а над губой щетинились короткие жёсткие усишки – видимо, это соответствовало образу какого-нибудь очередного «крёстного папы».

– Вообще-то, я бы тебя отпустил на все четыре стороны – работник ты паршивенький, никакого авторитета среди подчинённых. Хватки жизненной у тебя нет. Муж из тебя тоже никудышный.

– Ну вот и отпустите, – устало усмехнулся Лёша.

– Не могу – ты отец моих внуков. И Верка, похоже, тебя любит, дурака. Да и знаешь ты теперь слишком много о моих делах. У нас, сам теперь знаешь, правило одно: вход рубль, выход хуй. Так что…

– …типа, не руби, сука, сук, на котором сидишь! – продолжил за него Лёша.

– Ха, ха, ха, – расхохотался Вадим Михалыч. – Это неплохо, надо запомнить. Не руби, сука, сук… ха… ха… ха… Короче, давай выходи отсюда – я тебя в нефтянку пристрою, сейчас там главные бабки, и мне у них свой человек нужен.

– Нет, Вадим Михалыч, в нефтянку я не пойду. И из конторы уволюсь.

– Да уж, надолго ль дураку стеклянный хер – не разобьёт, так потеряет! И что ж ты, бедолага, собираешься делать? На что жить? Мою дочь и внуков кормить? Или это я за тебя должен делать? Пока ты со своей тёлкой развлекаешься?

– Вы, тесть, тоже не святой, – напомнил ему Лёша. О романе В. М. «на стороне», длящемся уже несколько лет, знали все заинтересованные лица, включая жену и дочь.

– Не сравнивай! – посуровел тесть. – Я обе семьи содержу, всех обеспечил… на случай… и никого бросать не собираюсь.

– Вера, я думаю, тоже не умрёт с голоду, если мы разведёмся.

– А ты не думай! Разводиться тебе никто не позволит. Ты ведь сына больного не оставишь!

– Сына не оставлю.

– Ну, значит, и сам останешься. – Тесть своими прозрачными глазами бесстыже заглядывал Лёшке прямо в душу. – Куда тебе деваться? Обратно в журналюги хочешь податься? Так и они теперь у нас с руки кормятся, пропагандоны несчастные. Мечтают в списки приглашённых в Кремль попасть.

– Ну, не все. Вчера вон видел вашего крошку Цахеса в «Куклах». Вся страна покатывалась.

– Не вся, не вся… А этим… шутникам хуевым тоже шею скрутят вот-вот. Вместе с каналом их жидовским.

– Всем же не скрутите.

– Ещё как! Кому скрутим, кого купим. Сам знаешь, всё от цены зависит. Кушать всем хочется.

– Эпоха большого хапка. Ну и почём сегодня принципы на бирже? – вспомнил Лёша. И ещё вспомнил, как ярилась Кора на оплывшие хари чиновников, на их самозабвенную «солидность», на неприкрытую наглость – всё это было налицо (и на лице) в случае с его тестем.

– Это зависит, как говорят англичане. И вообще запомни – богатство это от слова «Бог». – Тесть настолько чувствовал своё превосходство, что не считал нужным даже раздражиться. – Так что ты, зятёк, зубы-то на меня не скаль. И сто раз подумай, прежде чем рыпаться.

– Прагматы правят приматами, – подвёл итог Лёша.

– Вот именно, – охотно подтвердил тесть.

И Вадим Михалыч, бодро развернувшись на каблуках «зверски дорогих», как он уточнял, ботинок, пошёл к двери на выход, весело напевая в ритме марша:

 
Мальбрук в поход собрался,
В дороге обосрался…
 

И Лёша прекрасно понимал, кого тесть имел в виду под «Мальбруком».

«Страх – понятие насколько конкретное, настолько и метафизическое, – записал себе Лёшка в блокнотик для будущей книги. – Результат всякого террора, пусть и точечного, что в стране, что в семье, – страх. Страх сильнее правды. Правда пасует перед страхом. При этом страх – сильная эмоция, с которой нельзя жить долго без риска сойти с ума. Включаются механизмы адаптации, компенсации. Главный из них – самооправдание: я не боюсь, я просто люблю свою Родину (семью, детей) и не имею права рисковать ради абстрактных идей». И подсознательно: «Пусть все вокруг боятся так же, как боюсь я».

Из оптики – угол падения равен глубине погружения.

Из собственных наблюдений – высота блохи равна высоте пьедестала плюс 0,02 см.

Самое страшное рабство – рабство добровольное.

Лёшу выписали из санатория, и всё пошло своим чередом – заботы о Тиме, контора, семья по выходным.

Кору он не видел больше трёх месяцев. За это время у него почернело сердце и высохла душа. Так и жил.

Пока не увидел её однажды на улице, издалека. А может, это была вовсе и не она, а кто-то, на неё издалека похожий.

Вот уж действительно, человек существо хоть и мыслящее, но неразумное.

В тот же вечер он стоял у неё под окнами. Только мандолины не хватает, подумал он, потирая затёкшую от напряжения шею: он стоял так уже с час, задрав голову к её освещённым окнам. Когда он в следующий раз поднял глаза, то увидел в проёме окна знакомый силуэт, застывший китайской тенью. Тень оставалась неподвижной какое-то время. Потом так же неожиданно исчезла. Но он знал, что она его видела. Его будто что-то толкнуло в спину. Он вбежал в подъезд и одним махом поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. В полутёмной прихожей в лёгком халатике стояла Кора.

Опорожнённые глаза… «Не могу без тебя жить».

И всё закрутилось с новой силой. Приступы малярийной лихорадки, которой, как известно, заражаются раз и на всю жизнь. Сиамские близнецы, связанные одной кровеносной системой. Падение в омут с головой, взявшись за руки, снова и снова, наслаждаясь полётом.

Иногда, приходя к своей Ко, он заставал её сидящей в старинном кресле с высокой резной спинкой, совершенно голую, с обгрызенным яблоком в руке, покачивающую изящной туфелькой, чудом удерживающейся на кончике пальцев ступни.

И свет бежал в её жилах вместо крови, свет стекал с волос и струился из глаз. Тело её сияло.

– Поди сюда, потерзай меня своим клювом, – манила она его пальцем, искрящимся как бенгальский огонь.

Потом начинала искриться кожа, волосы. Она медленно поднималась в воздух, не меняя положения тела, только туфелька срывалась с пальчиков и падала с лёгким стуком на пол.

– Поднимайся ко мне, – звала она его, качаясь под потолком. – Только сначала скинь с себя одежду.

И Лёша поднимался. И они брались за руки и улетали в окно, взмывая вверх, к звёздам, которые мигали им приветливо, словно зовя их присоединиться. Там, в невесомости, руки, души и губы их переплетались, тела их засасывало в воронку пространства – они скользили вверх по бесконечному воздушному серпантину, достигали границы небытия и превращались в звёздную пыль. Когда они – вернее, то, что от них оставалось после таких полётов, – возвращались в комнату, в развороченную постель, то смотрели друг на друга недоверчиво – неужели им было так невыносимо хорошо? Неужели они только что видели самого лукавого Эроса, резвившегося вместе с ними?

* * *

О, эти блаженные посткоитальные минуты! Когда циники становятся философами. А философы – примитивными рецепторами счастья.

– Я тебя съем, – говорил Лёша голосом разомлевшего каннибала, не в силах больше пошевелить ни одним мускулом. – Чтобы ты больше никому не досталась.

– Кому я нужна в таком виде? – говорила Кора, взяв тембр на два тона ниже. – Из меня сейчас только хаш варить. Так говорил папа, пугаясь моей худобы.

– Ну а теперь скажи, неужели ты собиралась меня по-настоящему бросить? Обречь на погибель? Я чувствовал себя огромной отчаявшейся обезьяной, сначала прирученной, а потом брошенной любимым хозяином, вернее, хозяйкой в беспощадных городских джунглях.

– Ну выжил же ты. Хочется думать, что для чего-то.

– Ждёшь, что я стану героем? Великим публицистом? Трибуном?

– Не обязательно. Просто самим собой. Перестанешь делать себе ежедневные харакири, отправляясь на службу к упырям. Чтобы держать их лубянский общак. Знаешь, один раз прогнулся, второй… а потом становишься в этом месте очень гибким.

– Интересно, с кем ты общаешься без меня? Твоя радикальность меня пугает. С какими-нибудь лимоновцами?

– Боже упаси, провинциальный пижон с комплексами, вождёк пытается реализоваться за счёт неразумных подростков, играя на их гормонах в полуфашистские игры. Я общаюсь с нормальными людьми, которые хотят нормальной жизни для себя и для своих детей – чтобы их мальчиков не калечили в российской армии, а девочки не шли в проститутки и гламурные содержанки. И в чём бы тебя ни убеждали твои родственники, есть ещё люди, живущие достойно и пытающиеся объяснить другим, как это делать. С большим или меньшим успехом. Несмотря на всеобщее потреблятство и целые стада восторженных рабов.

– Их же за это и ненавидят. Людям никогда не нравились те, кто пытался открыть им глаза.

– Это правда, – соглашалась Кора. – Но они всё равно пытаются. Порой с риском для жизни. И это гораздо достойнее, чем жить своими маленькими радостями, отгородясь от тех, кому повезло меньше.

– И ты, значит, среди них? В воинствующей оппозиции?

– Я просто стараюсь жить так, чтобы не перестать себя уважать.

– Смотри не раскрывай людям объятия, не помогай им распять себя, как говорил классик.

– Классик… Сейчас, если бы этим людям попался Христос, Он бы распятием не отделался.

– Ты как всегда преувеличиваешь – Христос сегодня просто новый бренд.

– Новый бренд сегодня – наглое воровство, всеобщее хамство и профессиональные бандиты в Кремле. Неужели ты не видишь, что к власти карабкается шпана, даже не бесы. Что скоро только подлецы смогут выжить в России. Подлецы от бизнеса, от культуры, политики. А ещё холуи и холопы, пошляки всех видов и сортов. Других размажут и всё отнимут. Правильно Сенька сделал, что уехал. В этой стране становится стыдно жить.

– Сенька свободная птица. И к тому же гениальная голова.

– Вот именно. Здесь гении не нужны. Здесь нужны согласные и преданные, а не честные и знающие. Зато вся нечисть всплыла. И распоряжается в моей стране, как на своём шабаше.

– Ну не могут же все уехать – никто никого нигде не ждёт. А страну что, предлагаешь бросить на подлецов? Так чем же ты лучше меня, который «отгораживается»?

– Я на них не работаю, за ними не замужем и вообще от них не завишу.

– Тебе так только кажется. Если ты считаешь, что я один из них – по крайней мере, примкнувший, несопротивляющийся, – а ты меня любишь, значит…

В ответ она набрасывалась на него, душила в объятиях, закрывала рот поцелуями.

– Нет, не смей так говорить! Ты ничего общего с ними не имеешь, ты просто загнан в угол.

Счастье, когда у женщины в мыслях присутствует столько чувства. А в чувствах столько вкуса, что он и на избранный объект распространяется.

– Ко! Я даже, в отличие от тебя, языка не знаю, что я там буду делать? Зависеть от тебя во всех мелочах, жить на ренту, ошиваться среди обозлённых эмигрантов?

– Эмигранты не все обозлённые. И «зависеть» неправильное слово – просто жить вместе. Язык выучишь, есть масса профессий, которые может освоить мужик в сорок пять лет. И совсем не обязательно рвать связь со страной – пиши себе, ты же журналист, глаголом жги сердца людей.

Они теперь часто говорили на такие темы – чаще, чем хотелось бы Лёше.

Кора всё пыталась привязать ему к уху вечевой колокол.

А он сопротивлялся изо всех сил – частная жизнь была намного интересней общественной. Ему с Корой хотелось говорить только о любви.

– В твоей натуре самое нежное место – это пупок, – переводил он разговор на более приятные темы. – Он понимает меня лучше всех – это мой пуп земли. Всё остальное – выставленные против меня локти и колени. Нельзя быть такой непримиримой.

– Я хочу совершенства в любви. Жажду служения и послушания. Но только тому, кто достоин, кого сама выбрала.

– Не надо ни послушания, ни служения – мне и так хорошо. Ты моя внутренняя женщина. Анима. Душа. Я выпадаю с тобой из бренного мира. Прикасаюсь к вечности. Хочешь, я расскажу тебе о нашей любви?

– Хочу, – тут же откликалась она, устраиваясь поудобнее.

– Так вот… Истоки её – далеко в прошлом. Она возникает из Меры и имеет корнем Великое единство. Великое единство родит два полюса, а они уже родят силу тёмного и светлого. Любовь покоится на соответствии между небом и землёй, на согласии мрачного и радостно сияющего… Ты – мой Алтарь истины. У меня вот за то время, что я тебя не видел, развился нервный тик. Спрашивает у меня кто-нибудь, например: «Который час?», а я начинаю горько плакать – вот это любовь!

– А я начинала плакать, даже когда у меня время никто не спрашивал. Просто так – думаю о тебе и плачу.

– Это хорошо. Может, мы с тобой плакали в одни и те же моменты.

Иногда к ним присоединялся соседский кот, пробиравшийся в гостиную по оконному карнизу. Он был совершенно косой и поэтому казался потусторонне мудрым. Его сведённые к носу глаза как бы призывали перейти от земных глупостей к самой сути. Только вот суть всё время ускользала, по мере того как опустошались бокалы с шампанским. Зато приобретала смысл абсурдность окружающего мира. Они слушали музыку, говорили глупости и таяли от счастья. Они знали, что мир им враждебен – он мог взорваться в любой момент, как бомба с часовым механизмом, поставленная на известное только ЕМУ время. И только косой кот казался вечным в своей неземной муд рости.

– Знаешь, – говорила вдруг Кора, – известно, чем выше искусство вести беседу, тем ниже рождаемость. Хочешь, я рожу Тиме брата?

– Хочу, – отвечал он, не успевая подумать.

– И тогда мы сможем все вчетвером улететь навсегда? Господи, я, наверное, стану самой счастливой матерью.

Он знал, что эту тему лучше было не затрагивать. Но опять попался.

– Ко, любимая, жизни без компромиссов не бывает. Без них мы бы с тобой не встретились.

– Без них, Лю, мы бы уже давно были вместе. И навсегда.

– Ко, ты озадачиваешь. Я бы даже сказал, обескураживаешь. Ты же сама говорила, что любовь – это не уютное гнёздышко, любовь – это служение Богу. И это абсолютная правда. Любить можно не только вне брака, но и вне жизни. Я вот, например, собираюсь любить тебя и после смерти.

– Мало ли что говорила… Дура была – интересничала. Любви вечной, потусторонней, вселенской и божественной я предпочла бы обычный мещанский союз – ходить с тобой по магазинам, обсуждать всякую ерунду, планировать ближайшие каникулы наших отпрысков. Видишь, какая я земная, несмотря на все твои попытки моего обожествления.

– Ты хочешь совместить храм и кухню, сон и реальность, меня, пройдоху, и твою мечту обо мне – всё в одном флаконе. А так не бывает.

– А по-другому мне не нужно.

– А как же реальная жизнь? Всякие нажитые обязательства?

– Я и есть твоя жизнь, – уверенно объявляла она, почти душа его в объятиях. – Я и Тима, все остальные просто случайные попутчики, подставленные судьбой только для того, чтобы ты встретился с нами. Теперь, когда это произошло, они тебе больше не нужны.

В моменты таких откровений Лёше казалось, что говорит он не с Корой, а с самим собой.

Ему казалось иногда, что, если его просветить «правильным» рентгеном, обнаружится, что, собственно, от него в организме присутствует только оболочка, всё же содержимое внутри – Кора, свернувшаяся калачиком и заполнившая всё внутриутробное пространство, заменившая собой все органы, включая сердце и душу.

Тима на свой день рождения попросил собаку.

– Я сам собака, – сказал он, – поэтому хочу себе друга.

Кора сказала, что животное в доме – это самая лучшая терапия для таких детей. И они втроём отправились на Птичий рынок покупать пса. Там у мальчика случился один из самых острых приступов беспокойства. Он бегал между рядами, воинствующе размахивал руками, пытался открыть клетки со щенками и котятами, с птицами и хорьками, рассыпал корм, наступал на ноги покупателям и, ухватив с плеча пожилого дядьки попугая с привязанной к лапе верёвочкой, пытался запустить его в небо. Лёше с трудом удалось поймать ребёнка и, схватив в охапку, утащить с рынка. В машине он кричал и плакал, требуя купить и освободить «всех, всех зверей». Его успокоило только обещание Коры сделать это в её следующую зарплату – «чтобы денег на всех-всех хватило». Ей почему-то он верил беспрекословно.

– А собаку тебе подарю я, – пообещала она. – Вернее, уже есть одна, которая тебя выбрала и ждёт только, чтобы ты её забрал.

На следующий день, накануне его дня рождения (сами дни рождения отмечались всегда на даче всей семьёй), Лёша повёл Тиму, Галю и Кору в пиццерию, которую мальчик обожал. Кора явилась с сумкой, в которой сидело очаровательное лопоухое существо с весёлыми карими глазами и толстыми лапами. Тима был в восторге. Немедленно дал ему имя – Собака – и посадил к себе на колени.

– Собака – это огромное, тёплое, четырёхлапное счастье, – заявил Тима.

– Это ты, Тимофей Алексеевич, моё главное, огромное двухлапое счастье, – поцеловал его Лёшка в макушку.

– Теперь меня тоже звать Собакой. А не Тимой. Собакой быть намного лучше, чем Тимой.

На следующий день он конечно же взял свою Собаку на дачу и показывал всей семье «подарок Коры». И потребовал от всех, чтобы его называли новым именем – Собака.

– Только я самая грустная собака на свете. А Собака – самая весёлая. Поэтому нам хорошо вместе.

– А как же мы будем вас различать? – пошутил дедушка. – Позовём тебя, а придёт псина. Или наоборот.

– Это всё равно. Мы теперь всё время будем вместе, – ответил мальчик. – Ну, кто хочет, может называть меня Собака-Тима, – снисходительно добавил он.

Атмосфера сгущалась – в уютной дачной атмосфере запахло грозой.

– Ты сказал, что вы расстались! Ты обещал мне! – Вера проплакала всю ночь.

Лёшка женских слёз не выносил. А жена его, похоже, поняла, что взять его проще всего на жалость.

– Мы расстались. Но Тима с ней расставаться не желает, – соврал Лёша «во спасение».

И Вера сочла за лучшее поверить. И взяла с него слово, что этим летом он свой отпуск проведёт с семьёй и приедет с Тимой к ним, в Крым, хотя бы на месяц.

– Родители разъезжаются. – Вера была в курсе, что отец, как все последние годы, уезжал со своей пассией в Майами, где ей была куплена квартира на побережье, по соседству с российскими эстрадными звёздами. Там можно было оторваться по большому счёту – слетать в Лас-Вегас поиграть в казино, покуражиться на яхтах своих дружбанов от бизнеса, заказать концертик на дому за пару сотен тысяч зелёных (а чуть добавить, так «звёзды» и штаны снимут прямо тут же, на сцене). А мать с подругой – в Ниццу. – Дом будет полностью в нашем распоряжении.

– Тебе будет тяжело вынести Тиму целый месяц, – предупредил Лёша.

– Ничего. Он уже большой мальчик. Будет общаться с сестрой. Возьмём с собой Галю. И собаку. – Тон был непререкаемым.

Наступало лето. Лёше пришлось рассказать Коре о планах на семейный отдых.

– Ну, что ж, – сказала Ко. – Месяц – это очень долго, но будем рассматривать это как жертву, положенную на алтарь нашего будущего. Вечно го.

– Хочешь поехать в какое-нибудь Монте-Карло на это время с подругой, я всё оплачу, – предложил он через силу, так как даже в мыслях представить её в подобном месте без него было пыткой. – А хочешь, слетай в Америку, навести Сеньку, он зовёт беспрестанно.

– Никуда я без тебя не поеду, – пролился мёдом на его сердце ответ. – Мне без тебя нигде не интересно. Буду ждать тебя в Москве. Хотя все мои мальцы-инопланетяне разъезжаются с родителями на каникулы, – добавила она грустно.

* * *

Временами, вот как в этот самый момент, Лёше казалось, что он различает облекающий Кору свет – едва приметный, фосфоресцирующий, как будто призрак Коры отрывался от её кожи и парил двойником. Лёша мистиком никогда не был, однако пришлось признаться себе, что временами, бросив на Кору быстрый взгляд, он с изумлением замечает летящий над нею бледный мерцающий свет.

Сносно прошла только первая неделя. Тима плескался как сумасшедший в море, часами играл на пляже с Собакой и ночами спал, не просыпаясь. Потом он начал беспокоиться, всё чаще утыкаться Гале в колени, возбуждаться по малейшему поводу, проситься домой. Или впадал в прострацию, замыкался, отказывался разговаривать. Вера даже не пыталась с ним справиться – она нервничала, у неё снова начались головные боли – и чуть что срывалась на крик. Это ситуацию только усугубляло. Леночка на брата всё время дулась за то, что тот не желал играть в её игры, капризничала, чтобы привлечь к себе внимание, и ни о какой симпатии между детьми не было и речи.

Однажды, когда Тима с собакой уже с час носились по дому, выскакивая во двор и забегая обратно, сбивая на ходу стулья и цепляясь за коврики, салфетки и занавески, Вера в очередной его забег заперла на ключ входную дверь и не пустила их в дом.

– Сначала успокойся, – крикнула она ему через дверь.

– Я тебя не люблю, – прокричал ей Тима с другой стороны. – Я люблю Кору.

– Будь она проклята, твоя Кора, – взвыла Вера.

Слова предназначались, конечно, для Лёши. Но и Тима их слышал.

– Будь сама проклята, – повторил ребёнок незнакомое слово, не понимая, что оно значит, но понимая, что хотят обидеть его Кору.

Что тут началось!

Лёша потом полночи гулял с Тимой по пляжу, пытаясь привести в чувство себя и его. Собака, ковыляя и виновато махая хвостом, тихо плелась за ними.

– Ночь – это чёрный зонтик со звёздами, – заявил Тима. – А день – это море над головой. Я люблю и то и другое.

Лёшке показалось в этот момент, что сын прекрасно понимает, что происходит, и пытается его, Лёшу, успокоить.

– Думаю, будет лучше, если мы вернёмся в Москву, – предложил на следующий день Лёша жене.

– Лучше не будет, – твёрдо сказала Вера, – и вы никуда не уедете. Это мой сын. А ты мой муж.

– Но не можешь же ты держать его здесь насильно.

– Могу. Он ещё ребёнок. Он должен подчиняться родителям.

– Он не такой ребёнок, как все, и от него нельзя требовать вещей, которых он не чувствует.

Но Вера была непреклонна. Она слишком хорошо понимала, что в Москву рвётся не только Тима, но и Лёшка. И что если она их отпустит сейчас, то может потерять навсегда. А этого она решила не допустить ни за что.

И тогда Лёшка решился на отчаянный шаг. Он позвонил Коре:

– Пожалуйста! Приезжай! Хоть на неделю, хоть на несколько дней. Я сниму тебе номер в отеле в Ялте. Это довольно далеко от дома. Мы с Тимой будем к тебе приезжать, – умолял он её.

– Как ты себе это представляешь? – не понимала Кора. – Вы будете навещать меня тайком? Ты будешь просить ребёнка не рассказывать об этом маме?

– Я не знаю, – признавался Лёшка в своей беспомощности. – Но мы без тебя не можем. Будь что будет. Я решил расстаться с женой.

– А с тестем? – не удержалась Кора.

– И с тестем тоже. Со всей семьёй. И с работой. Денег нам хватит, продам одну из квартир, – строил он на ходу планы. – И уедем вместе. Хочешь, ближе к твоим, во Францию? А то к Сеньке, в Америку. Иначе мы тут все погибнем.

– Почему бы тебе для начала не вернуться в Москву? Раз уж ты всё решил. – Вопрос был более чем логичен.

– Сейчас это невозможно. Мы уедем вместе. Ты мне нужна здесь. Ты нам с Тимой нужна. – Лёшка понимал, что это уже попахивало шантажом, но никакого более действенного аргумента у него в голове не нашлось.

* * *

Потом, задним числом, когда было уже поздно, он понял, что, взывая к Коре с такой страстью, он пытался, пусть частично, переложить на неё ответственность. И иметь в ней точку опоры (Архимед сраный), чтобы перевернуть ситуацию. Сам слишком слаб был, духу не хватало.

И Кора сдалась.

«И пошла Василиса Прекрасная туда, куда Василиса Премудрая не решилась бы…» – написала она ему на телефон.

Получив подтверждение эсэмэской о её прибытии в отель, Лёша с Тимой и с Галей немедленно засобирались на прогулку, чтобы дать возможность отдышаться Вере. Кора присоединилась к ним в Ботаническом саду. Потом они все вместе обедали на плавучем пароходике. Потом поехали в специальный магазин покупать Собаке кости, чтобы отучить пса грызть обувь. Потом ели мороженое. В общем, день прошёл замечательно – Тима был ровен, спокоен и пообещал Коре приезжать каждый день. По дороге домой Лёша объяснил ему, что Кора приехала всего на один день – специально, чтобы с ним, с Тимой, повидаться – и что он не должен рассказывать об этом маме. А через несколько дней они вернутся в Москву.

Тима в этот день был согласен на всё.

Ещё через день они совершили ещё одну такую же вылаз ку в Ялту. Но в этот раз Лёша попросил Галю сводить мальчика в кино и на аттракционы и, условившись забрать их в восемь около парка, помчался к Коре в гостиницу.

– Ну, что будем делать? – задал он самый идиотский вопрос на свете.

– Целоваться! – И они набросились друг на друга, как две бойцовские собаки, спущенные с цепей.

Поцелуи её, как всегда, были терпко-яблочными на вкус. Объятия оплетали, как плющ. Бездонные глаза поглощались тёмными от страсти зрачками. Тело превращалось в скрипку с невиданным диапазоном звука и необозримыми возможностями для скрипача.

– Как люблю я вкушать тепловатую кровь винограда, – напевала она, разливая вино по бокалам.

– Выжатую из сердца несчастного любовника, – вторил он ей.

– Отдай, отдай мне твою душу – тебе она ни к чему. Ей со мной будет лучше – она будет на месте, – причитала она нараспев.

– Разожми ладонь и верни мне мою сердечную мышцу. А ещё лучше вставь её на место, в грудную клетку.

– А ты мою можешь оставить себе.

Они плыли, плыли под доносившееся из открытых окон размеренное шуршание волн, повторяя телами их ритм. Он чувствовал себя с ней всесильным, способным проходить сквозь стены. Свободным от всего. Мудрым и отрешённым, в точности как их ночной гость на Кропоткинской, косой кот.

Потом наш «трижды романтический Лю», склонившись к её ступням, надел на средний палец кольцо, купленное накануне в ялтинском ювелирном магазине, с большим рубином в виде сердца, обсыпанным бриллиантиками:

– Это обручальное, с моим кровавым сердцем. Я знаю, это пошлость, но удержаться не мог.

– Ты теперь мой?

– Я всегда был твой.

– А теперь только мой, – не отставала Кора, настаивая голосом на слове «только».

– Ну, дык… А то… А я о чём…

И она опять кидалась душить его в объятиях. И зацеловывала с головы до ног.

Порой ему казалось, что любовь к любви у неё больше самой любви – ну невозможно было поверить, что его, недостойного, можно так любить.

– Ты как солнечный ветер – звучит вполне романтически, но явление для земли непредсказуемое и достаточно опасное.

– Со мной тебе бояться нечего, – смеялась Кора. – Мы под защитой на всех уровнях, включая са-а-амый высокий.

Бедная, как она ошибалась.

В дверь осторожно постучали.

– Не открывай, Ко, – сказал он разомлевшим от любви голосом. – Ну их всех к чёрту.

– Ты же сам заказал ужин в номер. Небось цыплят уже пережарили, – пошла она к двери, завернувшись в простыню.

В открытую дверь ворвалась Вера.

Дальнейшее вспоминалось чёрно-белыми вспышками.

Он, абсолютно голый, пытающийся унять беснующуюся Веру, орущую матом, рвущую в клочья Корино платье, выхваченное из шкафа. Выламывающую дужки солнцезащитных очков, попавшихся под руку, и втаптывающую в гостиничный палас разбитые вдребезги стёкла, как если бы это были не невинные пластиковые кругляшки, а поверженное тело их владелицы. Пустая бутылка от вина, которой Вера метила в Кору, угодила в телевизор, включившийся от этого и предъявивший беззвучную картинку эстрадного концерта с нелепо открывающей рот вечной Аллой Пугачёвой…

И Кора. По-прежнему закутанная в простыню, она прислонилась с сомнамбулическим видом к балконному косяку и очень медленно и тщательно счищала кожу с яблока огромным кухонным ножом, взятым накануне для этой цели (более под ходящего не нашлось) в ресторанной кухне. На безобразную сцену она даже глаз не подняла.

– Ну что, гадина! – Вера вошла в раж. – Думаешь, твоя взяла? Не-е-т. Он без меня ничто. Без семьи, без своего сына, без моего отца, – вопила она. – Он и тебя может себе позволить только потому, что есть мы. Иначе на что бы он тебя содержал? Дарил машины? Оплачивал гостиницы?

– Послушай, Лю, – всё с тем же сомнамбулическим видом сказала Кора, закончив чистить яблоко, длинная спираль кожуры которого упала наконец на пол. – Ты мне говорил, что твоя жена интеллигентная женщина. Почему же она ведёт себя как кухаркина дочь? – Говоря это, она, чуть заметно поведя плечами, позволила распустившейся простыне сползти с тела и упасть белым непорочным облаком к её ногам. Переступив через неё, Кора, нагло нагая, с распущенными, змеящимися по плечам и спине волосами, грациозно, как большая кошка, пересекла комнату и царственно опустилась в обитое красным бархатом огромное гостиничное кресло. Устроившись в нём с ногами, она смачно откусила от очищенного яблока и лучезарно улыбнулась.

В этот момент Лёшка явно увидел, что от её тела исходит какое-то потустороннее голубоватое свечение (оказавшееся на самом деле отсветом телевизионного экрана), и подумал, что Вера наверняка сочтёт его за ведьминское. Он и сам до конца не был уверен в его происхождении.

– И объясни ей, пожалуйста, – продолжала Кора низким и каким-то напряжённо-бестрепетным голосом, – что её припадок ни на кого тут впечатления не производит. Пусть держит себя в руках, иначе я вызову милицию и скажу, что ко мне ворвалась хулиганка. И ещё объясни, что в нашей с тобой жизни от неё ничего не зависит. И от её папы тоже.

* * *

Потом Кора говорила, что ей тоже мало что запомнилось из этой сцены и что в стрессовых ситуациях она впадает в какое-то потустороннее состояние и за себя не отвечает.