Текст книги "Дворец великого князя Алексея Александровича"

Автор книги: Тамара Малинина

Соавторы: Татьяна Суздалева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Нижняя спальня отличалась простотой отделки. Известно лишь, что ее стены были расписаны. Меблировка Нижней спальни состояла из кровати, ночного столика, оттоманки, японской ширмы, зеркала, резного стола с якорем и других предметов.

Во дворце Алексея Александровича, в отличие, например, от дворца его брата, Владимира Александровича, на Дворцовой набережной, русский стиль представлен лишь предметами прикладного искусства, такими, как люстры, посуда, мебель, статуэтки. Великий князь был скорее «западником», чем «славянофилом». Вероятно, его многочисленные путешествия больше ориентировали его на восточную экзотику и западную культуру.

Но украшавшие дворец предметы прикладного искусства, выполненные в "русском стиле" дают авторам право сказать о нем несколько слов.

Подобно тому, как это было в Западной Европе, в России в XIX веке происходил процесс переосмысления художниками разных направлений национального культурного наследия. В результате изучения древнерусских декоративных приемов и слияния их с новыми технологическими достижениями стал вырабатываться стиль в искусстве, названный "русским".

Выпускниками Императорской Академии художеств в Петербурге Ф. Г. Солнцевым, И. А. Монигетти, В. А. Гартманом, И. П. Ропетом, а впоследствии – и воспитанниками других художественных школ, создавался официальный художественный стиль России. Ф. Г. Солнцев первым обратил внимание на роль древнерусского орнамента как на важный элемент стилеобразования. Им были созданы рисунки для двух фарфоровых сервизов – «Кремлевского» и сервиза великого князя Константина Николаевича. Разработкой национального стиля также занимались ведущие зодчие этого времени – И. А. Монигетти, В. А. Гартман. В 1860-70-е гг. на многих изделиях из фарфора, стекла и серебра заметно влияние византийского и древнерусского зодчества и искусства XV–XVII веков, где лейтмотивом декора являлись такие орнаменты, как "кресты в розетках" и «плетенки»; изготавливались также изделия с использованием мотивов народного искусства, характерных для вышивки, резьбы, плетения, росписи. Особый интерес вызывают специально заказанные для дворца фарфоровые изделия в "русском вкусе" [34, л. 188]. Наиболее традиционными по характеру декора были изделия из серебра, предназначенные для православной церкви. Известные ювелиры П. В. Сазиков, И. П. Хлебников, П. А. Овчинников, используя переработанные древнерусские образцы, создавали неповторимые по богатству декора иконы, складни, литургические наборы, декорированные драгоценными камнями, сканью, полихромной эмалью, небольшие мастерские и частные фабрики выпускали сувенирные изделия в русском вкусе – колокольчики в виде уменьшенной копии Царь-колокола, пресс-папье из малахита, декорированные фигурками крестьян и летящей тройкой, бюсты знаменитых исторических деятелей России.

Причудливое переплетение стилей Алексеевского дворца как бы заменяло путешествие по странам и эпохам, а сам дворец являлся своеобразной энциклопедией по истории интерьера. Разные по своему характеру, они предназначались то для торжественных приемов, то создавали особую атмосферу уюта и комфорта, свойственную жилым помещениям, то погружали в иллюзорный мир Востока. Переходя из помещения в помещение, гости попадали то в старинный рыцарский зал, то в атмосферу беззаботной светскости Танцевального зала, то восточной экзотики Китайской гостиной и Сераля, то столовой, погружающей в эпоху барокко.

После торжественных залов и коридоров эпохи классицизма асимметричная, живописная планировка комнат, смещенных с оси и свободно группирующихся вокруг одного или нескольких центральных помещений, обычно производила на гостей великого князя Алексея Александровича большое впечатление.

Обретя собственное жилище лишь в 35 лет, где он мог жить по установленному им порядку и в соответствии со своими интересами, великий князь Алексей Александрович делает все возможное, чтобы его новый дворец был уютен и притягателен для родственников, коллег и друзей. Добродушный и снисходительный к чужим недостаткам, веселый и хлебосольный хозяин Алексеевского дворца время от времени организовывал различные приемы, стремясь порадовать своих гостей хорошей кухней, тонкими винами и воспоминаниями о своих многочисленных путешествиях.

Для убранства интерьеров императорских дворцов, загородных поместий и яхт большинство декоративных произведений заказывалось по специальным рисункам ведущих зодчих и художников на казенных императорских мануфактурах: Императорском фарфоровом и Императорском стеклянном заводах, на Петергофской и Колыванской шлифовальных фабриках; мебель, осветительные приборы, столовое серебро и пр. – в лучших мастерских Петербурга и Москвы, получивших право называться "поставщиками императорского Двора". Ряд заказов получали известные мастера прикладного искусства Западной Европы. Разнообразные прикладные изделия из бронзы, фарфора, серебра, камня способствовали повышению эмоционального восприятия, созданию романтического настроя в готических кабинетах или библиотеках, или ощущения легкой веселости и беззаботности в гостиных и будуарах рококо, вводились в обстановку восточной экзотики в «мавританских» и «турецких» комнатах.

Завершение отделки дворца и его меблировки относится к началу ноября 1885 г. Резкий в своих оценках государственный секретарь А. А. Половцов в дневнике от 7 ноября оставил следующую запись: "Четверг. Осматриваем оканчиваемый Месмахером дворец великого князя Алексея Александровича (бывший дом Сабурова). Единства никакого, отдельные части хороши, сад приятен своей обширностью, вещей, сколько-нибудь сносных, почти нет". Из того же дневника мы узнаем, что великий князь Алексей переехал "в свое новое жилище" лишь 12 ноября 1885 года.

Александр Александрович Мосолов писал в своих воспоминаниях о великом князе: "Он жил в прекрасном дворце на Мойке, где, правда, весьма редко, но все же иногда устраивал балы, зато очень блестящие и роскошно обставленные. Давались они главным образом в царствование брата великого князя – императора Александра III" [26, с. 129].

Для того, чтобы представить себе, каким был Петербург в 1890-е годы, как проходила жизнь во дворце, необходимо вспомнить атмосферу Петербурга 1890-х годов. Город был центром культурной жизни страны. В нем выступали лучшие оперные певцы и симфонические оркестры, читались самые передовые произведения известных литераторов.

Аристократы говорили, в основном, на французском; туалеты, мебель и посуду выписывали из Франции, отдыхали в Европе, а не в родовых поместьях, ходили в Мариинский театр на императорский балет, а после него – в известные рестораны. Несмотря на темное зимнее время суток, характерное для Петербурга, сезон веселья начинался в новый год и продолжался до Великого поста. Столичная знать крутилась в сплошном вихре веселья многочисленных концертов, банкетов, балов, балетов, приемов, играх в клубах, ночных пирах. Ордена и медали, блеск драгоценностей, цыганская музыка, шампанское и изысканные деликатесы…

Созданные в разных стилях интерьеры дворца обладают общей для них особенностью – высоким профессиональным мастерством и исполнением. Участвовали в воплощении замыслов Месмахера и решении интерьеров, в основном, его воспитанники – ученики Петербургского училища технического рисования барона A. Л. Штиглица (1814–1884), которым архитектор руководил в течение 20 лет (ныне – Художественно-промышленная Академия). К отделке дворцовых интерьеров также были привлечены известные художественные фирмы, имевшие большой опыт в оформлении многих столичных дворцов и особняков. В отделке интерьеров дворца можно видеть характерные для творчества архитектора разные породы дерева, сложную рельефную лепку, красочные изразцы, майоликовые панно, резной мрамор каминов в сочетании с красной медью обшивки, гобелены, тисненую кожу, цветной камень, живописные панно. Многие декоративные детали подписаны исполнителями.

Студенты, воспитанные под руководством Месмахера, принимали участие во многих международных выставках, представляли свои работы на съездах зодчих.

Представить облик Месмахера можно, познакомившись с воспоминаниями о нем его многочисленных учеников. Так, Анна Петровна Остроумова-Лебедева в своих "Автобиографических записках" писала: "Директором школы был Максимилиан Егорович Месмахер – властный, умный и энергичный человек. В школе отличные, светлые классы, электрическое освещение (в то время редкость), чистота, порядок, организованность, дисциплина. В младших классах преподавал сам, первый знакомясь с вновь поступившими. Подходил к каждому индивидуально, внимательно подмечая особенности каждого. Он был строг и требователен, но в нем была простота в общении, правдивость, искренность и справедливость. Наружность была очень внушительная. Высокая плотная фигура. Седая вьющаяся грива волос. Крупные черты широкого лица со следами оспы. Совсем львиная голова… Помню, как я однажды роптала на рисовании, стоя с рукой на весу, а Месмахер мне сказал: «Когда вырастете и станете художницей, будете писать портрет. Обладая легкостью и твердостью руки, вы подойдете к холсту и сразу поставите блики на глаза. Рука вам не изменит. А пока это время не пришло, надо упражняться, школа учит точности, терпению и выдержке»".

В. В. Стасов вспоминал: "Достойны всяческого уважения усилия директора школы M. Е. Месмахера, хорошего и образованного художника, держать школу на возможно высоком уровне. Его энергия неутомима и громадна: он во все входит сам, от крупного до самого мелочного, до последних подробностей начальных рисовальных и орнаментальных классов; он, можно сказать, ведет сам все преподавания и, хотя такое беспредельное тяготение одной личности иногда дает в результате известную неблагоприятную однотонность, однако оно же заставляет дело сильно и равномерно двигаться вперед, не дает никому заснуть".

"В училище были прекрасно оборудованные светлые классы, отличный музей, одна из лучших в Петербурге библиотек по богатству специального материала, собранию гравюр и дивной коллекции бабочек. Библиотека охранялась ее цербером – профессором Гальнбеком…

Во всем чувствовалась рука и зоркий глаз хозяина, а главное – большая любовь к своему детищу… Чистота коридоров и прекрасно оборудованных классов была невероятной для меня. Казалось, как же работать здесь, когда и пошевелиться страшно, чтобы не пачкать помещений. Казалось, что и порядок здесь должен быть особенный, по движениям служителей в темно-синих сюртуках, по расчитанности шагов", – писал К. Петров-Водкин в своей книге "Хлыновск. Пространство Евклида. Самаркандия". И далее: "В области учения еще заметнее отражался на мне строгий порядок в работе: он развивал во мне работоспособность и соревнование с товарищами. Занятия в различных материалах и инструментах делали свое профессиональное дело: рука приобретала точность в изображении и аккуратность в количественном распределении красящих веществ…Коридорами и классами с шевелюрой Саваофа носился дух школы – Месмахер. Он вскидывал на черной ленте пенсне, улавливая на ходу, не сдает ли где колесо машины четырех этажей, внутренним коридором уходил Месмахер в готовившийся к открытию музей, в свою лебединую песнь…"

В своих «Воспоминаниях» Аркадий Александрович Рылов, известный русский пейзажист, с 1888 года учившийся, а затем – преподававший в училище, писал: "Мне очень нравилось учиться у Штиглица. Благодаря трудовой дисциплине, работа кипела. Я чувствовал, что с каждым уроком мои технические знания увеличиваются. Мы в совершенстве рисовали смывной тушью гипсовые вазы, отлично передавали тростником стекло и металл. С наслаждением я рисовал акварелью и масляными красками натюрморты. До иллюзии передавал клеевыми красками рельефы и металлические предметы на декоративном панно…" [40].

Помимо училища изначально предполагалось создать и музей, где на примерах изучения прикладного искусства прошлых эпох ученики могли бы постигать теорию и практику художественного творчества.

Щедрый благотворительный поступок Штиглица был поддержан дарами коллекционеров, промышленников и аристократов Петербурга, заложившими основы художественно-промышленного музея. Первоначально музей располагался в учебном здании. После смерти А. Л. Штиглица (в 1884 г.), бывшего попечителем училища, было обнародовано его завещание, по которому он оставил своему любимому детищу еще девять с половиной миллионов рублей для строительства музея и создания коллекции. На эти же деньги поручается создать проект музейного здания известному петербургское зодчему M. Е. Месмахеру.

Для обозрения главнейших музеев прикладного искусства в Европе архитектор командируется за границу. Как известно, в XIX в. было несколько музеев художественной промышленности: Лондонский Южно-Кенсингтонский (основан в 1857 году, с 1899 г. получивший название Виктории и Альберта), Венский (1864 г.) и Берлинский художественно-промышленный музей (1867 г.), Гамбургский музей искусства и ремесел (1877 г.).

Неоценимую роль в создании и комплектовании музея училища сыграли приемная дочь Штиглица H. М. Июнева и зять барона А. А. Половцов, фабрикант, политик, страстный собиратель предметов искусства. А. А. Половцов дружил с великим князем Алексеем Александровичем и, судя по дневнику, часто с ним встречался, особенно в 1880-1890-е гг. 6 июня 1891 г. А. А. Половцов записал в своем дневнике: "В 10 1/2 часа у великого князя Алексея Александровича, с коим отправился осматривать вновь строящийся музей наш. Он в восхищении; Месмахер показывает все свои рисунки с проектами декораций различных комнат в различных стилях".

30 апреля 1896 года состоялось торжественное открытие музея Центрального Училища технического рисования барона А. Л. Штиглица. На вернисаже присутствовала императорская фамилия, именитые гости. Неизгладимое впечатление на приглашенных произвело само здание музея с потрясающими по отделке интерьерами в различных исторических стилях, исполненных по проектам архитектора M. Е. Месмахера. "Он роскошен, несравненно роскошнее музея нашей Кенсингтонской школы", – заявил в своем выступлении представитель из Лондона. Помимо художественного образования учащихся, музей вел большую экспозиционную и исследовательскую работу. Хранители музея систематизировали коллекции, создавали научные каталоги, организовывали выставки, например, "Старинного русского серебра", куда были доставлены превосходные вещи графа Шереметева, князя Белосельского, графа А. А. Бобринского. Великий князь Алексей Александрович, постоянно интересовавшийся событиями в училище, доставил в музей золоченый туалетный прибор работы знаменитого Germain, который он купил в Опекунском совете.

Алексей Александрович в кругу родных и близких

Великий князь Алексей Александрович пользовался репутацией самого красивого члена императорской семьи. Это был светский человек «с головы до ног», которого баловали женщины и в России, и во время его заграничных путешествий. Его личная жизнь сложилась неудачно, хотя и была полна многими романтически ми приключениями.

Главный роман его жизни был с замужней дамой – Зинаидой Дмитриевной Богарне, ради ко торой "великий князь открыл двери своего дворца петербургскому бомонду", где она блистала "как царица нашего большого света" [26, с. 120].

Младшая сестра генерала М. Д. Скобелева (1843–1882), Зинаида Дмитриевна состояла в браке с герцогом Евгением Максимилиановичем Лейхтенбергским. Впоследствии она получила титул и фамилию графини Богарне. Сын пасынка Наполеона Евгения Богарне и отец супруга 3. Д. Богарне, – Максимилиан, – увлек любимую дочь императора Николая I – великую княгиню Марию Николаевну. По случаю брака король Баварии пожаловал Богарне титул герцогов Лейхтенбергских. Император Николай I в свою очередь наградил детей великой княгини титулами императорских Высочеств и князей Романовских.

Таким образом, герцоги Лейхтенбергские, ни где и никогда не царствовавшие, почитались в России высочайшими особами.

Первая жена Евгения Максимилиановича Лейхтенбергского, Дарья Константиновна Опочинина, умерла в возрасте 24 лет от послеродовой горячки, спустя неделю после рождения дочери.

В первом браке Е. М. Лейхтенбергский состоял около года. В 1878 году он женился вторично.

Зинаида Дмитриевна, или, как обыкновенно ее звали, Зина Богарне, была удивительно обаятельна, красива и жизнерадостна.

"Видной петербургской дамой была и ее сестра, княгиня Надежда Дмитриевна Белосельская-Белозерская; ее муж, князь Константин Эсперович был близок императору Александру III. Белосельские много принимали в своем доме на Невском и дворце на Крестовском острове" [26, с. 130]. Ольга Дмитриевна Скобелева была замужем за графом В. П. Шереметевым.

Великий князь Александр Михайлович писал о 3. Д. Богарне: "Когда я упоминаю ее имя, я от даю себе отчет в полной невозможности описать физические качества этой удивительной женщины. Я никогда не видел подобной ей во время всех моих путешествий по Европе, Азии, Америке и Австралии, что является большим счастьем, так как такие женщины не должны попадаться часто на глаза. Когда она входила, я не мог оставаться с нею в одной комнате. Я знал ее манеру подходить в разговоре очень близко к людям, и я сознавал, что в ее обществе я становлюсь не ответственным за свои поступки. Все молодые великие князья мне в этом отношении вполне сочувствовали, так как каждый страдал при виде ее так же, как и я. Находясь в обществе очаровательной Зины, единственное, что оставалось сделать – это ее обнять, предоставив церемониймейстеру делать, что угодно… Дело осложнялось тем, что наш «Beau Brummel»^{4}, великий князь Алексей Александрович, был неразлучным спутником четы Лейхтенбергских, и его любовь к герцогине уже давно была предметом скандала. В обществе эту троицу называли «menage royal а trois», и все усилия императора Николая II воздействовать на своего темпераментного дядю не имели успеха. Я полагаю, что великий князь Алексей пожертвовал всем русским флотом, только бы его не разлучили с Зиной". [3, с. 127]

Несмотря на то, что великого князя Алексея Александровича очень любили его братья, а супруга императора Александра III – Мария Федоровна, была особенно привязана к холостому брату своего мужа, тем не менее члены царской фамилии не раз давали понять великому князю Алексею Александровичу о нежелательности его от ношений с графиней Богарне.

А. А. Половцов в своем «Дневнике» за январь 1887 года приводит любопытный рассказ великого князя Михаила Николаевича о посещении Алексеевского дворца по случаю дня рождения его хозяина.

Михаил Николаевич был приглашен к Алексею Александровичу обедать, "нашел там императора с императрицей, Владимира Александровича с Марией Павловной, Сергея Александровича с Елизаветой Федоровной и… Евгения Максимилиановича с графиней Богарне, державшей себя вроде хозяйки. Присутствие ее весьма не понравилось императрице, которая после обеда отпустила ей маленькую пику насчет ее туалета.

Уходя, спрашиваю великого князя, не собирается ли он вечером в театр, и, чтобы ввести его в соблазн, сообщаю ему, что их величества едут в Александринский театр. Великий князь с грустью говорит мне, что он перестал спрашивать у их величеств, в какой театр они собираются, потому… что они не отвечают!" [28].

А. А. Половцов описал еще один из больших приемов в Алексеевском дворце, состоявшийся в марте 1891 года. "Спектакль у великого князя Алексея Александровича в выстроенном им дворце, что прежде был дом игрока Сабурова (директора театров). К девяти часам съезжаются приглашенные числом 80, в 9 1/2 часа выходят их величества и их высочества; все собиравшиеся переходят в большую галерею, имеющую назначение ужинной комнаты, там устроена сцена и расставлены стулья. В первые ряды садятся члены императорского семейства, за ними дамы, а позади мужчины. Первая пьеса (французская, сочинения Коппе, совершенно салонного характера, довольно плохо разыграна Лего и Гитри), потом следует представление сцены из второй части «Мертвых душ»… Сцена эта разыграна превосходно Варламовым и Давыдовым. В заключение играют импровизированный фарс, сочиненный совокупными усилиями русских и французских актеров, как изображают себя самих, будто бы задумавших дать представление, сами не знают чего. Под этим предлогом они поют куплеты, передразнивают известных парижских и здешних актеров, словом, говорят всякий вздор, направленный к возбуждению смеха, в чем и успевают, впрочем. В 12 час. переходят все в большую залу, где подают ужин гостям, разместившимся за небольшими 12-кувертными круглыми столами. Повар великого князя считается первым в городе, почему я и запишу меню его ужина: «Консоме с крессом, буше по-королевски с пирожками, форель, паштет из дичи, котлеты из молочного барашка по-кланярски, пармские вафли с фиалковым мороженым»^{5}. В 1 час все окончено.

В числе присутствующих, разумеется, старается выдаться Зина Лейхтенбергская, весьма, впрочем заплывшая после болезни каким-то мертвенным жиром, сестра ее, глупая кн. Белосельская, силящаяся развязностью в этом доме напоми нать, что она почти belle-soeur хозяина. Милейшая великая княгиня Елизавета Федоровна горько сетует, разговаривая с моей женою, на трудности предстоящей ей московской жизни. Императрица по обыкновению намеренно меня не замечает. Ольга Федоровна подзывает меня, чтобы посмеяться над всем, нас окружающим. Государь в антракт уходит курить. Мне приходится ужинать между княгиней Салтыковой (урожд. Долгоруковой) и фрейлиною графиней Кутузовой. Обе весьма любезны и благовоспитанны.

Вообще прием удается отлично, все происходит без каких-либо непредвиденных неудач и в малейших подробностях безупречно элегантно и правильно благодаря вниманию и старательности хозяина".

Великий князь Алексей Александрович не случайно на прием в свой дворец пригласил таких столпов Александринки, как Давыдов и Варламов – они считались самыми талантливыми драматическими артистами.

Давыдов мог играть поразительно разнообразные роли – "от бешеного комизма до самой сдержанной трогательности", – так охарактеризовал его искусство князь С. М. Волконский. "Он и Варламов были единственные на Александринской сцене, которые могли заставить плакать. Варламов был внешне более красочен: огромный, с большим голосом, с прекрасной чеканкой в сочном говоре, он сразу захватывал, как выйдет на сцену. Но он был неряшлив, ролей не знал, под пускал от себя и, главное, слишком пользовался раз навсегда завоеванными средствами – обожанием публики, неоспоримостью своего имени… Давыдов был единственный русский актер, о котором могу сказать, что он совсем хорошо читал стихи. Чувствовалась в его читке глубокая любовь к красоте слова, к красоте текста, всегда соблюдался рисунок мысли, и никогда темперамент не нарушал требований грамотности и логической ясности" [11, т. 1, с. 61].

Алексей Александрович и Зинаида Дмитриевна, обладавшая хорошим голосом, чрезвычайно увлекались итальянской оперой.

Итальянская опера в Петербурге пользовалась особой популярностью, это было своего рода «помешательство». "Знаменитый тенор Мазини, – вспоминал кн. Волконский, – имел целый хвост дожидавшихся его почитательниц. Настоящие «мазинисты» ждали его не у театра, а у подъезда его дома – с цветами и конфетами, с бутылками вина. Он выходил из кареты и, гордо проходя ми мо обожательниц, с презрением озирая подношения, говорил: «Donnez sa á Antonio» и поднимался в свою квартиру". Среди других итальянских певцов славились Марио, Рубини, Кальцолари, Патти, Котоньи, с которыми никак не могли тягаться русские исполнители. Повелением императора Александра III в 1880-е гг. итальянская опера была упразднена. Большой театр был отдан русской опере. Это было сделано для того, чтобы вывести русскую оперу на "широкую дорогу развития" [11, т. 1, с. 153].

Многие меломаны были разочарованы, а "Зина Богарне до того приставала к государю за уничтожение итальянской оперы, что государь рассердился до того, что стукнул кулаком по столу" – вспоминал Половцов в 1885 году [28].

Подобно другим великим князьям, Алексей увлекался балетом.

М. Ф. Кшесинская вспоминала, что в Красносельский сезон 1892 года на ее репетиции и в антрактах, "ко мне приходили не только молодые великие князья, но и старшие. Владимир Александрович, Алексей Александрович, принц Христиан Датский… Приходил герцог Евгений Максимилианович Лейхтенбергский… особенно в последнем антракте перед балетом, а потом все шли на сцену, где артисты собирались в своих костюмах перед началом дивертисмента".

Помимо классического искусства, великий князь Алексей обожал цыган, с их искрометными танцами и задушевным пением. Он их слушал не только в ресторанах, но и приглашал к себе во дворец на Мойке.

Из всех спортивных увлечений великий князь Алексей Александрович, помимо морских путешествий, предпочитал охоту, а также теннис.

Его племянник, великий князь Кирилл Владимирович вспоминал: "Я всегда был заядлым тенниссистом, и в зимние месяцы 1893-96 гг. часто играл на закрытых кортах дяди Николаши (великого князя Николая Николаевича) и графа Шувалова, которого мы звали Бобби. Кроме того, в нашем распоряжении был корт, который устроили в помещении одного из больших складов военно-морской верфи.

Отец и дядя Алексей, равно как и многие иностранные дипломаты, часто присоединялись к нашим полным беззаботного веселья играм.

Дядя Алексей облачался в странное одеяние собственного изобретения – что-то вроде мефистофелевского костюма в красную полоску – которое делало его похожим на настоящего шпрехшталмейстера. Он очень гордился тем, что был единственным обладателем такого фантастического наряда, и любил демонстрировать его окружающим. «Я одет лучше любого из вас», – не раз говорил он нам.

Когда в перерывах между сетами мы пили чай – а его нам подавали из находившегося неподалеку дома дяди Алексея, – мальчишки из мореходного училища, которые подносили нам мячи, начинали дурачиться и поднимали такой шум и гам, что дядя Алексей своим зычным командным голосом призывал их к порядку" [17, с. 74].

Со своим племянником великим князем Кириллом Владимировичем, избравшим своей профессией морскую службу, великий князь Алексей Александрович поддерживал особые отношения.

Подобно своему любимому дяде Алексею, великий князь Кирилл прошел обучение по курсу морского кадетского корпуса.

После успешно сданных вступительных экзаменов, в качестве вознаграждения юного племянника за тяжкий труд, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович дал возможность ему развлечься в участии в торжествах по случаю завершения строительства Кильского канала летом 1895 года, где великий князь Кирилл был награжден Кайзером Вильгельмом II Орденом Черного орла.

Поворотным в карьере и личной жизни великого князя Алексея Александровича стала русско-японская война. В литературе на эту тему есть много мнений по поводу того, почему пал Порт-Артур, и как могло случиться, что при Цусиме был полностью выведен из строя российский флот.

Высказывалось мнение, что великий князь Алексей Александрович – главный виновник этих трагических для России событий, так как плохо оснащенный по его распоряжению балтийский флот был отправлен за тысячи километров к берегам Японии на собственную погибель.

Сохранилось свидетельство великого князя Александра Михайловича, присутствовавшего на совете у императора Николая II, которое проливает свет в этом деле.

"Мы сидели в Царском с Никки, дядей Алексеем и Авеланом и обсуждали новый важный вопрос. Нам предстояло решить, должны ли мы утвердить план адмирала Рожественского, который предлагал отправить наши военные суда на Дальний Восток, на верную гибель. Сам адмирал не питал каких-либо надежд на победу. Он просто думал о том, что надо "чем-нибудь удовлетворить общественное мнение…"

Никки объяснил нам причину нашего совещания и просил нас всех искренно высказать свое мнение по этому вопросу.

Дядя Алексей ничего не мог сказать и имел гражданское мужество в этом признаться… было решено… наш Балтийский флот на верную гибель в Тихий океан не посылать".

Император Николай II принял все же это роковое решение. "В Цусимском поражении он не мог винить никого, кроме себя, – писал великий князь Александр Михайлович. Представляется, что сняв с себя полномочия начальника флота, великий князь Алексей Александрович со свойственным ему благородством взял всю ответственность на себя за это страшное событие в военной истории России. В русско-японской войне великий князь Алексей Александрович потерял многих своих коллег и друзей – единомышленников, с которыми его связывали тесные узы морского братства.

В 1905 году он переезжает в Париж, последняя квартира великого князя Алексея Александровича находилась по адресу Avenue Gabriel дом 38.

Ему лишь 55 лет, но лучшие годы прожиты. В Париже в небольшой квартире великого князя находилось лишь самое необходимое, опись его парижского имущества составляет лишь 269 предметов. Среди наиболее ценных – письменный стол с бронзой в стиле Людовика XV работы Dasson, изделия из нефрита, севрский фарфор, железная подкова "на счастье", найденная в Париже. О его личных переживаниях, связанных со смертью 3. Д. Богарне в 1899 году и волновавших его до самой смерти свидетельствуют ее многочисленные портреты. Среди них – бюст Зинаиды Дмитриевны из белого каррарского мрамора, работы d'Epinay, который хранился в специальном ореховом футляре; а также многочисленные фотографические портреты.

Проживая в Париже, великий князь продолжал сохранять связи с членами семейства; он был участником многих событий в жизни своих многочисленных племянников, поддерживая их в трудные и счастливые дни. Он принимал участие в женитьбе великого князя Кирилла Владимировича, когда тот оказался в опале, а также был приглашен на свадьбу великой княжны Марии Павловны. Свадьба великой княжны Марии Павловны со вторым сыном шведского короля Густава герцогом Вильгельмом Зюдерманландским состоялась в апреле 1908 года. По случаю бракосочетания дочери своего младшего брата Павла Александровича великий князь Алексей Александрович прибыл из Парижа.

Великий князь Гавриил Константинович, вспоминая эту свадьбу, отмечал, что"…принц был громадного роста, очень худой, с длинной шеей. Он был морским офицером и потому был в морской шведской форме".

Большой Царскосельский дворец сиял огнями. Приглашенные дамы были в великолепных туалетах с драгоценностями; а также было много красивых мундиров.