Текст книги "Своенравная Жена тайного советника (СИ)"

Автор книги: Таисия Шатская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Своенравная Жена тайного советника

Пролог

Особняк на Фонтанке достался Лавру Дмитриевичу Верскому на его двадцать первый день рождения, в конце апреля, когда лёд уже сошёл с рек и каналов. Отец прислал бумаги с курьером, не явившись лично, что было вполне в его духе. Письмо было кратким, почти деловым: дескать, завещание составлено и после его князя Северского смерти, Лавр получит земли, за вычетом вдовьей доли, титул и две первые буквы отцовской фамилии, что были отъяты у него при рождении, как у бастарда. Пока же он дарует признанному сыну малый особняк семьи, и пусть тот распоряжается им по своему усмотрению. Лавр прочёл письмо, сложил, убрал в ящик стола, не посчитав нужным ответить. Это тоже было вполне в его духе.

Теперь в гостиной первого этажа сидели трое: Серёжа Корф, длинный и лопоухий, с неизменной табакеркой в руках, Антон Мещеряков, пивший вино с видом человека, мыслящего о судьбах мира, не меньше, и сам Лавр. Он сбросил раздражающий парик с темноволосой головы и сидел в кресле у окна, расстегнув воротник рубашки, без сюртука. За окном темнело. Фонари на набережной Фонтанки покачивались под порывами ветра.

– Слышал, – сказал Корф, засовывая очередную порцию табака в свой крупный мясистый нос, – Борецкий говорит, что отец твой ожидал благодарственного визита. Уже три недели ожидает.

– Пусть ждёт.

– Лавр, – Мещеряков отставил бокал, – это всё же особняк. Не перчатки.

–Не поверишь, друг мой, но я заметил. – Лавр не повернул головы от окна. – Ему шестнадцать лет не было дела, ни до меня, ни до моей матушки. Мне же теперь нет дела до него.

– Тогда зачем взял особняк? – спросил Корф без насмешки, просто так.

Лавр помолчал.

– Потому что он мне должен, – сказал он наконец. – И потому что мать моя последние годы жила в двух комнатах над чужой прачечной. – Он наконец обернулся. – Этого достаточно?

Корф кивнул, не стал развивать. Мещеряков долил себе вина.

Должен. Слово было точным и холодным, а точность Лавр Дмитриевич предпочитал всему прочему. Не «признал», не «раскаялся», не «предложил руку примирения» – всё это звучало бы фальшиво, и отец, видимо, это понимал, потому тоже не употреблял подобных слов в письме. Между ними существовал молчаливый договор, лишённый теплоты: старый князь Северский получал наследника и продолжателя дара, Лавр получал имя и имущество. Оба делали вид, что это вполне справедливый обмен.

Лавр не был уверен, что это так. Но кресло было удобным, а особняк теплым, крепким, и располагался недалеко от университета. А ещё он умел терпеть несправедливость, когда то было ему выгодно.

– Кстати, – сказал Мещеряков, – Стоянов говорят ожидает появления на свет первенца, со дня на день.

Лавр недобро покосился на друга и залпом осушил свой бокал.

Михаил Стоянов, блестящий, кудрявый, с манерами человека, который никогда не сомневался в собственном праве. Первый по успеваемости на первом курсе, первый на втором, пока Лавр не вышел вперёд на третьем. Возможно, именно этого Стоянов так и не простил, потому что привык быть первым и не умел проигрывать. Он и раньше посмеивался над неуклюжим бастардом, но делал это изредка, лениво, почти нехотя. Теперь же вражда стала привычной, почти ритуальной: каждое сказанное друг другу слово было острым, как бритва, и всегда целило в самое больное место противника.

А потом Стоянов взял в жёны Анну Петрищеву.

Аннушка. Лавр не позволял себе думать об этом часто. Не потому, что было больно, хотя было, а потому что думать об этом значило думать о Стоянове, а Стоянов занимал и без того слишком много места в его голове.

Анна была единственной из всего их круга, кто с самого начала смотрел на него без любопытства и без превосходства. Просто смотрела, как на человека. Он тогда только появился в свете, неловкий, в слишком новом платье, которое явно шили наспех, с манерами, которым его обучали всего три месяца, и никак не могли обучить как следует. Он слышал, как за спиной шептались: бастард, мать актриска, признали из жалости. Анна не шептала. Она спросила, читал ли он Лафатера, и они проговорили час о физиогномике и характере.

Он тогда решил, что она оценила его настоящего, и он уже почти набрался храбрости начать ухаживания. Но к тому моменту оказалось, что она уже дала согласие Стоянову.

Лавр не упрекал её ни тогда, ни после. Она была вольна в своём выборе. Михаил Стоянов был блестящий, богатый, красивый, наследник древнего дара. Законный сын князя Северского был тогда еще жив, и Лавру не приходилось надеяться на большое наследство. Так что, он прекрасно понимал логику этого выбора. Не упрекал. Но когда получил известие о свадьбе, полночи просидел над задачей по теории вариативности грядущего, выводя цифры на бумагу снова и снова, пока не рассвело.

– В свете болтали о проклятье, – добавил Мещеряков задумчиво, будто продолжая мысль. – Что супруге инициированного князя Стоянова не пережить родов – дело опасное.

– Болтают всегда, – отозвался Корф.

Лавр смотрел в окно. Ветер будто успокоился, фонари теперь весели спокойно, не двигаясь. Он знал, лишь, что роды у Анны начались. Медальон жег грудь. Мелкая сентиментальная блажь с его стороны. Медальон с раздобытым через подкупленную служанку, локоном огненно-рыжих волос. Его он зачаровал так, что в случае опасности для Анны он нагревался. Только вот что за угроза сейчас – роды сами по себе дело достаточно опасное, а может, над ней уже нависло проклятье.

Лавр слышал о проклятье. Весь свет шептался о нем. Это была одна, из тех историй, что студенты рассказывают друг другу еще на первом курсе. Наибольший интерес у всех вызвали тайны старых дарованных родов, а у Стояновых такая имелась. Якобы основатель рода, в ночь летнего солнцестояния выкрал у водяного дочь, и увез далеко, далеко. Та хоть и любила своего похитителя, да только угасала оторванная от родных вод, возможно потому не пережила роды и испарилась утренним туманом, сразу как привела на свет дитя. Узнав о случившемся, водяной проклял весь стояновский род. Странность состояла в том, что проклятье миновало самих князей и ложилось на их жён: те, подобно дочери речного владыки, умирали с первым криком своего ребёнка.

Верский изучал теорию вероятностей, он умел считать. Проклятья были вещью ненадёжной – иные угасали, иные переиначивались, иные оказывались просто совпадением, возведённым в закономерность. Слишком мало исходных данных у него было, для точного ответа. Он не знал наверняка. Никто не знал наверняка.

Стоянов рискнул. Или не подумал. Или подумал и решил, что удача будет на его стороне, в этом он был весь, в этой уверенности, что удача всегда на его стороне.

Вдруг медальон нагрелся до такой степени, что Лавр зашипел. Он поспешно сдернул цепочку с шеи, и сбросил на диван. Он в ужасе смотрел на раскаленный медальон, уже не чувствуя боли от Ожегов ни на груди, ни в руке.

Вошёл лакей, молодой, ещё не обтёрся на новом месте, держался как на иголках.

– Господин Верский, – сказал он, – Вы просил проследить за вашей сигнальной лампой. Она замерцала.

Лавр побежал в кабинет, и достал из ящика двусторонний блокнот. Дорогой артефакт, как правило использовался высокопоставленными чиновниками для быстрой экстренной связи. Лавр же смог зачаровать подобную пару самостоятельно. Второй экземпляр находился сейчас у личной горничной Анны, которая за весьма ощутимое вознаграждение сообщала Верскому важные новости из дома Стояновых.

Сообщение уже проявилось полностью. Лавр прочёл один раз, потом ещё раз – медленно, словно надеялся, что при втором прочтении слова окажутся другими.

«Анна Николаевна не перенесла родов. Господь забрал её нынче ночью».

Он закрыл блокнот. Положил на колено. Смотрел на него, как смотрят на предмет, смысл которого не вполне доходит.

Корф и Мещеряков зашедшие вслед за ним, молчали. Они видели его лицо.

– Лавр? – негромко спросил Корф.

– Всё хорошо. – Голос прозвучал ровно, он сам удивился. – Выйдите.

Они вышли без лишних слов, оба умели слышать, оба чувствовали, когда не стоит задавать вопросы.

Лавр остался один.

Фонтанка плескалась под окном. Фонарь качался.

Он попробовал думать: умерла. Анна умерла. Но мысль была как чужая, не укладывалась в то, что он знал об Анне. Живой, говорившей о Лафатере, с не меньшим жаром, чем о Лафонтене. Смеявшейся чему-то прикрывая изящной ладошкой рот. Живые не умирают так легко, просто потому что кто-то не подумал или не захотел думать. Это несправедливо – и он понимал, что природа не знает морали, мир не обязан быть справедливым, он сам всю жизнь тому свидетель. Но что-то в груди всё равно сжало сердце в тиски, и не желало отпускать.

Он встал. Прошёлся от окна к стене и обратно. Остановился.

Мерзавец Стоянов. Стоянов знал о проклятье. Любой образованный человек знал. И всё же он взял её в жёны и не позаботился. Не успел, или не захотел, или решил, что проклятье обойдёт стороной именно его, потому что Стояновы всегда так решали, с этой своей спокойной родовой гордостью, которая граничила с самонадеянностью и никогда не знала собственных границ.

Лавр почувствовал что-то тёмное и острое, что не было горем, а было злее. Горе было глубже, горе сидело молча. А это – поднималось к горлу и требовало слов, которые лучше было не произносить вслух в пустой комнате, потому что произнесённое вслух становится обязательством.

Он произнёс.

– Я найду способ, – сказал он тихо, сам себе, в окно, в Фонтанку, в покачивающийся фонарь. – Не сейчас. Но найду.

Это не было красивой клятвой. Он не умел давать красивых клятв, его не обучали такому в двух комнатах над прачечной. Это было просто решение холодное, как фамилия его отца, как слово «должен». Он умел ждать. Умел считать. Умел работать, в этом его никто не превзошёл, даже Стоянов на пике своей блестящей первокурсной славы.

Лавр постоял у окна ещё немного, потом повернулся, собираясь позвать Корфа и Мещерякова обратно, но тут снова решил открыть блокнот и вывел дрожащей рукой.

«Что с ребенком»

Не прошло и пяти минут, как проявился ответ:

«Девочка. Живая. Нарекли Елизаветой»

Живая.

Что-то странное сделалось внутри – не злость, не горе, что-то третье, чему он не нашёл названия и не стал искать. Он убрал блокнот в ящик стола и позвал лакея.

– Позови господ Корфа и Мещерякова. И принеси ещё вина!

Глава 1

Глава 1

День шестого ноября одна тысяча семьсот девяносто шестого года начался для Лизы так же, как начинались все остальные дни в стенах Императорского Университета Волхования и Чародейства. Она проснулась в полутьме дортуара, наспех умылась ледяной водой из кувшина и поспешила одеться. Казакин оказался не по погоде лёгким – тонкое сукно не держало тепло, а ноябрьский ветер уже гнал по мостовой не только мокрые листья, но и мелкую снежную крупу. Лиза шла, прижав локти к бокам, сетуя на собственную непредусмотрительность. Достаточно было захватить булавку с чарами тепла – итог собственной курсовой работы, и теперь не пришлось бы мучаться. Но утром она была в состоянии думать только о дипломе.

На прошлой неделе она сдала комиссии экзамен по артефакторике. Заключение комиссии – вместе с дипломом о прослушанных женских курсах – должно было открыть ей место преподавательницы, пусть пока только в небольшом женском отделении. Каждый раз, как она об этом вспоминала, внутри что-то сжималось – не от страха, а от нетерпения, почти болезненного. Оставалось только благодарить Господа и государыню, что повелела открыть эти курсы. Ещё полвека назад сама мысль об университетском образовании для женщины казалась дерзостью, граничащей с помешательством.

Удар колокола пришёл со стороны Петропавловской крепости.

Один. Пауза. Второй. Третий.

Лиза остановилась. Несколько прохожих на улице тоже замерли – торговец с лотком, двое студентов в форменных шинелях, пожилая дама с корзиной. Мужчины сняли шапки и принялись креститься. Потом грохнул пушечный выстрел, за ним второй, третий – далёкие, глухие, точно раскаты грома.

Лиза поняла. Руки вдруг стали совсем холодными – не от мороза.

Три колокольных удара и три пушечных выстрела. Другого значения этому сочетанию она не знала.

Императрицу Лизавета видела дважды. Первый раз – в детстве, мельком, на церемонии представления ко двору одарённых отроков: большой зал, запах воска и парчи, и далёкая фигура на троне, от которой исходило что-то тяжёлое и почти непереносимое – то, что Лиза тогда назвала для себя «величием», не зная лучшего слова. Второй раз – месяц назад, вместе с дядюшкой, который хлопотал за право племянницы преподавать. Величие никуда не делось, но теперь за ним проступала усталость – в опущенных плечах, в том, как Екатерина держала руки на подлокотниках, точно опираясь на них. Тем не менее она пообещала протекцию и указ – такой, который позволил бы чародейкам не только учиться, но и служить.

Лиза развернулась и пошла к дому дяди.

Дядюшка служил ректором университета и жил в получасе ходьбы, экипажем быстрее. Ректор единственного чародейского университета в стране должен был знать, что произошло.

Снег усилился. Он таял, не долетая до земли.

* * *

– Марфа! – Лиза шагнула в сени и скинула казакин прямо в руки слуге. – Афанасий Петрович дома ли?

Ключница выступила из полутьмы коридора – плотная женщина в белом чепце, с вечно озабоченным выражением лица.

– Дома, Елизавета Михайловна! Со вчерашнего вечера из кабинета носа не кажет, только ругается. Опять над экспериментами своими засиделся, дверь не открывает. Я с вами Акулину пошлю с завтраком, може с вами поест хоть.

– Интересно, над чем это он на этот раз... – Лиза стягивала перчатки и думала о камине. Пальцы плохо слушались. Завтрак, упомянутый Марфой, возник в воображении со всей конкретностью – горячий, с паром.

– Возвращались бы вы домой жить, барыня. Не гоже это, княжне да на казенной кровати спать. И барин бы глядишь, к порядку нормальному вернулся. В былые времена, пока вам блаж эта с образованием в голову не втемяшилася, он хоть ради вас на обед да ужин спускался. А теперича, и вы в этом своем университете исхудали совсем, и Афанасий Петрович о хлебе насущном позабыл.

– Родная моя, – Лиза обняла старую ключницу. – Знаешь ведь, что не могу я иначе. Не хочу чтобы на меня пальцем показывали, и говорили, что ректораская племянница требует к себе особого отношения. Да и удобнее это.

Марфа тяжело вздрхнула, но в нерешительности не ушла, помялась, переступила с ноги на ногу..

– Случилось что? Спрашивай, не бойся.

– А правду говорят, что государыня наша преставилась?

– Колокол пробил трижды. – Лиза помолчала. – Другого значения этого звона мне неведомо. Но манифеста пока не было.

* * *

Дядя отпер не сразу. За дверью слышались шаги – туда-обратно, туда-обратно, – потом звякнуло что-то металлическое, и только после этого щёлкнул замок.

Вид его не оставлял сомнений: ночь была бессонной. Парик куда-то делся, галстук тоже; волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли серые тени. Он сразу же отошёл к столу, движением неприкаянным и нервным – поправил бумаги, которые и без того лежали ровно.

– А, Лизонька, это ты. Неужто в городе уже прознали?

– О смерти императрицы? Неужели это правда?

Дядя на мгновение замер у стола. Потом выпрямился и кивнул – медленно, как будто сам ещё раз убеждал себя.

– Да... Воля Божья свершилась. От сей жизни к жизни вечной матушка наша преставилась.

– Давно?

– Не знаю пока. Доложили мне утром. – Он произнёс это куда-то в сторону, в окно.

– От чего она умерла? На аудиенции не казалась больной.

– На всё воля Божья, деточка. Да и не молода уже была матушка наша. – Дядя осенил себя крестным знамением, пробормотал тихо. – Прости ей господи её пригрешения, ибо все мы не без греха.

– А что же теперь с нашим проектом? Успела ли Екатерина Алексеевна подписать документы?

– Ох, ... – Он потёр лицо ладонью. – Это, боюсь, не самая большая наша проблема теперь. Павел Петрович не очень благосклонен к доверенным людям его матушки. А я всем ей обязан, признаться. Не ведомо мне не только, сможем ли мы женские курсы расширить, – но и вовсе оставят ли мне пост ректора.

– Всё так плохо? – Лиза удивилась искренне. – Мы не раз бывали при дворе цесаревича в Павловске. Павел Петрович и Мария Фёдоровна показались мне людьми весьма прогрессивными. Такой образованный человек не сможет не оценить вашу ценность для государства.

– Ты очень добра ко мне, и от того склонна преувеличивать мои заслуги. Среди верных лично Павлу людей немало не менее даровитых. – Он сделал паузу. Потом голос его переменился – стал осторожнее, мягче, как бывало, когда он подбирался к неприятному разговору. – Но надежда ещё есть. Однако в сложившихся обстоятельствах я вынужден начать разговор, который тебя, вероятно, расстроит.

– Неужто опять о замужестве? – Лиза не успела спрятать разочарование в голосе.

– О нём, милая моя. О нём. Образование ты получила. Откладывать дальше – уже просто неприлично. И без того ходят слухи, что я промотал твоё приданое, а некоторые позволяют себе сомневаться в твоём здоровье, а то и... – он поморщился, – в невинности.

– Право же, мне двадцать один, а не девяносто один. Тридцатилетние вдовы выходят замуж и рожают детей. Я чародейка – наше здоровье крепче и век дольше, чем у неодарённой женщины.

– Понимаешь же, что дело уже не столько в твоём желании. – В голосе дяди появилась та твёрдость, – Тебе ли не знать: после инициации у семейного алтаря и полного обретения родового дара первые же роды тебя, вероятно, убьют. Мы с твоим покойным батюшкой объясняли тебе это много раз. Брат мой тоже не хотел верить – и погибла твоя матушка.

За окном кабинета тихо падал снег. Лиза смотрела на него.

– Но мы не знаем этого точно. Умирали жёны князей Стояновых. Прокляты именно мужчины рода. Значит, меня проклятье русалки может и не коснуться.

– Ты действительно хочешь рискнуть жизнью там, где в этом нет необходимости? – Дядя шагнул к столу и плеснул в бокал вина. Рука была твёрдой, но движение – слишком резким. – Пойми: пока я жив и у государства есть представитель рода Стояновых, способный удержать Неву в берегах, ты ещё можешь оттягивать инициацию и произвести на свет наследника. Но если со мной что-нибудь случится – никто тебя спрашивать не станет. Речь о безопасности столицы. Твой отец уже докапризничался – погубил и жизнь твоей матушки, и мою.

Лиза потупила взор. Пол под ногами был выстлан персидским ковром, с витиеватым узором.

– Я всё понимаю, дядюшка. Но можно же ещё подождать – вы полны сил, сами вполне можете получить наследника. Проклятье, вероятно, распространяется только на жён... – Голос её становился всё тише с каждым словом, и к концу фразы она уже почти не слышала себя сама. – Князь Северский вот недавно признал бастарда и сделал его наследником рода.

Дядя поднял бровь. Один взгляд – и Лизе захотелось стать меньше ростом.

– Я даже не буду говорить, как мерзко то, что ты мне сейчас озвучила. – Он отвернулся к окну. За стеклом серело небо, снег всё густел. – Ты готова рисковать своей жизнью – твоё право. Но рисковать жизнью невинной девушки? Я не подозревал, какой эгоисткой мы тебя взрастили. – Он сделал глоток, поставил бокал. – Избаловали мы с Мишенькой тебя, ох избаловали. Дозволяли всё, как мальчику, позабыли совсем, что девка ты, хоть и единственная наследница. Надо было ещё в детстве, когда портки мужские нацепила впервые, пороть. Да что теперь – поздно. – Он говорил в окно, намеренно не оборачиваясь. – Хоть представляешь, как живёт девять десятых страны? В двенадцать годков замуж. Рожают каждый год, половина младенцев до первого года не доживает, и никто не ропщет. А про Салтыкову слыхала, что творила со своими крестьянками? И сколько таких Салтыковых по просторам нашей матушки-Руси – никому неведомо. А ты, не знавшая голода, всегда в тепле, с личными учителями, жалишься, что на третьем десятке замуж за богатого да знатного выдать хотят. Не стыдно?

Щёки у Лизы горели. Стыдно было – по-настоящему, до жара в лице. Только жалость к крестьянкам почему-то не вытеснила жалости к себе, и от этого стало стыдно ещё раз, с новой стороны.

Она знала, что сверстницы её давно замужем, давно уважаемые дамы, у многих не по одному ребёнку. Но она видела эти браки изнутри, у подруг, у знакомых: два чужих человека в одном доме, которые на людях делают вид, что небезразличны друг другу, а наедине – молчат. В лучшем случае молчат. У мужей была служба; жёнам оставалась скука, которую принято было топить в карточных вечерах и новых платьях. Детей сразу же перекладывали на кормилиц – одна из Лизиных подруг видела своего сына пять раз за четыре года его жизни. Пять раз. Лиза хотела другого. Служить, как служили все мужчины её рода – государству, обществу, делу. Она владела артефакторикой лучше многих студентов, хотя женский курс и уступал основному. Она позволила себе поверить, что может стать не просто чьей-то женой. Сегодня ей объяснили, чего от неё в действительности ждут. И самым горьким было то, что особенности родовой магии – та самая власть над реками, из-за которой фамилия Стояновых вообще имела вес, – делали это ожидание законным.

– Прошу простить меня, дядюшка. Привилегии есть ответственность – я помню. Вы позволите мне самой выбрать суженого?

– У меня уже есть несколько подходящих кандидатур. – Он наконец обернулся. – Но если до конца месяца ты предложишь того, к кому склонно сердце, и он будет достоин нашего рода – не вижу причин препятствовать.

– Благодарю. Вы очень добры.

– А теперь иди поешь. И возвращайся в университет. . Скоро придёт манифест – надо будет зачитать его студентам, мне тоже надо спешить. Да и тебе еще переезжать в отдельные покои, как положено преподавателю, я вчера распорядился выделить, рауз уж дома жить не желаешь.

– Один вопрос. Последний.

– Ну, не томи – мне ещё надо привести себя в порядок.

– Когда вы узнали о смерти её величества?

Дядюшка кивнул в сторону лежащего на столе обоюдостороннего журнала в тёмном кожаном переплёте, зачарованном на связь с Зимним.

– Не более двух часов назад пришло срочное сообщение из дворца. На такой случай была заготовлена фраза: «Солнце закатилось».

– Отчего же вы всё утро провели здесь, а не отправились в Зимний?

– Вы, княжна, кажется, просили дозволения лишь на один вопрос. – Дядя взял со стола парик и повернулся к зеркалу. – На него я ответил сполна. За сим извольте отправиться в университет.