Текст книги "Семь смертных грехов"

Автор книги: Тадеуш Квятковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– У-гу-ум, – бормотал брат Макарий.

– Отец, спаси наших детей от погибели!

Пан Тшаска дрожал в углу, боясь даже взглянуть на вошедших. Брат Макарий понял, что надо уходить. Ему, однако, не терпелось узнать, почему пан Тшаска разыскивал его.

– Что ты хотел от меня, брат? – хрипло спросил он перепуганного шляхтича.

– Ничего, ничего, – блеял пан Тшаска.

– Скажи, брат.

– Уйди, уйди! – замахал руками шляхтич, отгоняя от себя квестаря.

Пришедшие теребили брата Макария за рукав, но он не поднимался.

– Если утаишь от меня свои мысли, не миновать тебе заразы.

Пан Тшаска сжался в комочек и пропищал, как крыса:

– Смилуйся, отец, не погуби! – Тут он сорвал с себя саблю, мешавшую ему забиться поглубже в угол, и бросил ее на пол.

– Говори, брат.

– Мой господин хотел, чтобы ты пришел к нему. Он…

– Ах, вот что, – успокоился брат Макарий. – Ну, я еще сегодня исполню его желание. А теперь, брат, пойдем.

– Отойди и сгинь!

– Э, брат, ты все шуточки шутишь, – рассердился брат Макарий. – Ведь надо же помочь несчастному.

Взволнованные гости, сидевшие в кабачке, и те, кто прибежал с улицы, толпились около них с раскрасневшимися лицами, полные страха и любопытства. Глубоко надвинутый на глаза капюшон монаха, его приглушенный, неестественный голос усиливали впечатление. Все в ужасе крестились.

«– Дьявол появился в карете, запряженной шестериком, и поразил нас моровой язвой, – решительно заявил низенький пан в желтом кунтуше. – Я сам видел, как он ехал.

– Ты видел? – изумились остальные.

– Слово шляхтича, – бил себя в грудь пан, – а у коней из-под хвоста так огонь и валил. Своими глазами видел.

Квестарь все-таки добрался до пана Тшаски и насильно вытащил его из угла. А так как брат Макарий обладал незаурядной силой, то шляхтич выскочил оттуда, как пробка.

– Вот что, почтенный, – сказал квестарь, поставив его перед собой, – тому, кто выпил столько, сколько мы с тобой, заразы бояться нечего. – И он подтолкнул пана Тшаску к выходу.

Все гурьбой повалили за ними. Шляхтич озирался кругом и испуганно поглядывал на квестаря, но тот не обращал на него внимания и энергично шагал вперед, перебрасывая мешок с одного плеча на другое. У ратуши стража охраняла несчастного. Он стоял у стены, окруженный стражниками, направившими на него алебарды. В нескольких шагах клокотала разъяренная толпа. Люди грозили кулаками, а школяры бросались грязью и изрыгали омерзительные ругательства. Больше всего изощрялись нищие – хромые калеки на костылях, слепцы, возбуждавшие жалость своими открытыми гноящимися ранами, всклокоченные мегеры, клянчившие около костелов, омерзительные попрошайки, гнусавившие молитвы. Даже покрытые коростой глухонемые что-то угрожающе мычали.

Брат Макарий попробовал протиснуться через толпу к страже.

– In nomine patris, – возглашал он, стараясь перекрыть яростные крики.

Когда люди заметили фигуру с нахлобученным капюшоном, шум немного утих.

Пан Тшаска, пользуясь замешательством, хотел было дать стрекача и скрыться в толпе, но квестарь вовремя разгадал маневр своего спутника и приказал страже следить за ним. Два алебардщика бросились к шляхтичу и, несмотря на отчаянные протесты, схватили его. Брат Макарий подошел к прокаженному. Это был какой-то оборванец, весь в струпьях и чирьях. Еле живой от страха, он дрожал, как побитый пес. Квестарь еще глубже надвинул капюшон, опасаясь, как бы кто-нибудь из присутствующих не узнал в нем виновника переполоха. Его вид привел всех в трепет; стало тихо, как в костеле. Брат Макарий выполнил несколько ритуальных жестов, обошел прокаженного, затем поднял вверх руки и задрал голову, он постоял так с минуту, словно охваченный экстазом. Женщины опустились на колени и жалобно заголосили, дети пронзительно вопили, а мужчины – степенные купцы, богатые горожане в бархатных одеждах, крестьяне в сермягах и остальное простонародье: нищие, воры, бродяги и прислуга – начали откашливаться и сморкаться. Вдруг из груди многих вырвался вопль ужаса: квестарь, не боясь заразы, протянул руку к лицу задержанного и легонько погладил его. Все шарахнулись, сбивая с ног стоящих позади. Но брат Макарий, переждав, пока толпа схлынет, начал срывать с лица прокаженного струпья и чирьи и бросать их на землю. От удивления стражники опустили алебарды, а прокаженный пытался прикрыть руками свое белое и чистое лицо, проступившее сквозь искусно сделанную маску.

– Чудо! Чудо! – разнеслось по толпе.

– Вот вам и прокаженный! – воскликнул брат Макарий, показывая пальцем на свою работу.

У нищего было чистое, здоровое лицо. Когда он попробовал закрыться, квестарь так схватил его за руку, что у того кости затрещали. Остальные нищие, ругавшие до этого пойманного, быстро выбрались из толпы зевак и скрылись.

Брат Макарий поднял с земли одну из отвратительных язв и показал всем. Никто не решился приблизиться, чтобы рассмотреть эту штуку. Тогда квестарь сам пошел к толпе; когда он делал шаг вперед, толпа медленно, как зачарованная, отступила назад.

– Ну-ка, братья, – подсовывал он зрителям под нос язву, – посмотрите на этих окаянных бездельников. Ну, живей!

Один из школяров протиснулся из задних рядов, внимательно рассмотрел искусно раскрашенную глину и бесстрашно притронулся к ней пальцем. Толпа неподвижно замерла. Брат Макарий похлопал храброго юношу по спине.

– Такими прокаженными хоть пруд пруди, – загремел квестарь, – только присмотритесь!

Но нищих уже не было. Даже безногие, с обнаженными культями, попрятались по закоулкам.

– Уже выздоровели, – расхохотался квестарь и, довольный, выпятил живот.

Тут пан Тшаска, растолкав зевак, с гордым видом подошел к брату Макарию.

– Не будь я Тшаска, – воскликнул он радостно, – молодец ты, поп, ей-богу! Я тебе котел меду поставлю за спектакль, который ты устроил, и клянусь пресвятой девой, что ты заслуживаешь большего.

Школяр бегал в толпе и совал всем под нос язву, сделанную весьма искусно и вызывавшую всеобщее любопытство.

– Вот паршивец окаянный, – ругались люди, осматривая ее. – Вот хитрый еретик! Как он у народа грош выманивал! – И оглядывались вокруг, но нищего уже не было. Как только он увидел, что дело плохо, его и след простыл.

Брат Макарий не упустил случая: раскрыл мешок и принялся собирать пожертвования. Очевидцы веселого зрелища не скупились на подаяния. Понемногу толпа разошлась, все отправились по своим делам: купцы – обманывать, бабы – шлепать своих докучливых сорванцов, мужики – глазеть на прилавки, городские советники – разбирать дела о неверности жен. А мешок тем временем наполнился и потяжелел. Поэтому брат Макарий поручил нести его отважному школяру, в награду разрешив ему взять язвы прокаженного, которые паренек тайком подобрал с земли.

Пан Тшаска тянул квестаря в кабачок немецкого купца, господина Майера, но брат Макарий приказал вести себя к ясновельможному пану. Ему не терпелось поскорее узнать, что заставило высокородного шляхтича разыскивать его по городу. Пан Тшаска упирался: так закончить сегодняшнее приключение ему не хотелось. Лишь когда квестарь пообещал спрыснуть дело после свидания с вельможей, шляхтич быстро согласился проводить брата Макария.

Они пришли на Гродскую улицу и добрались до великолепного дома с закрытыми наглухо деревянными воротами. Школяр, весело подмигивая, поставил мешок на крыльцо. Брат Макарий бросил ему медяк, и тот, довольный, забавно кривляясь и подпрыгивая, побежал по улице. Был полдень, только что проиграли хейнал[23]23
  Мелодия, исполняемая трубачами в определенные часы с башни Марьяцкого костела в Кракове.


[Закрыть] – это трубачи с Марьяцкой башни поведали миру о тленности человеческой жизни, так быстро поглощаемой бесконечным временем. Пан Тшаска постучал в ворота.

По улице двигались крестьянские телеги, скрипя и громыхая по неровной булыжной мостовой. Было жарко и душно. Когда проносился всадник – богато одетый рыцарь в позолоченной кольчуге или шляхтич, – пыль столбом поднималась высоко вверх. Но, несмотря на жару и пыль, середина улицы была покрыта густой липкой грязью, смешанной с отбросами и нечистотами, стекавшими из дворов и издававшими нестерпимое зловоние.

Пану Тшаске и брату Макарию не пришлось долго ждать. Дверь приоткрылась, и из нее выглянул старый слуга с обвислыми, как у татарина, усами. Увидев пана Тшаску, он открыл дверь пошире и впустил их в сени, темные, как душа язычника.

– А его ясновельможность дома? – резко спросил пан Тшаска.

– Дома, дома, где же ему быть в столь ранний час, – пробормотал старик.

– Ну, идем.

Миновав сени, они вошли в низкую комнату, очевидно, приемную, потому что в ней, кроме стульев и скамей, ничего не было. Шляхтич знаком предложил квестарю сесть, а сам едва слышно постучал в дверь, которая вела в другую комнату, затем приставил ухо и стал прислушиваться. Так как никто не отзывался, он постучал вторично и снова приник к двери. Наконец он жестом дал понять квестарю, что все в порядке, и через полуоткрытую дверь протиснулся в соседнюю комнату, Не успел брат Макарий прочитать «Богородицу», как пан Тшаска возвратился и пригласил его с собой.

– Только ты, поп, оставь это здесь, – он пренебрежительно указал на мешок.

Брат Макарий отрицательно покачал головой и поправил мешок на спине.

– Нет, брат, не оставлю.

Пан Тшаска сжал кулаки, зло сверкнул глазами и проворчал:

– Оставь, иначе не впущу.

Брат Макарий показал язык и сделал шаг вперед.

– Не пущу, не будь я Тшаска!

Квестарь быстро повернулся, намереваясь уйти, откуда пришел.

– Ты куда это? – завопил шляхтич.

– А я, брат, пойду назад. Мне твой вельможа не нужен.

– Да ведь он ждет тебя.

– Ну и пусть ждет. Оставайся с богом.

Пан Тшаска рванулся и схватил квестаря за рясу.

– Ты с ума сошел?

– Не я, а ты, ваша милость, раз хочешь отобрать у квестаря его боевое снаряжение.

– Да ведь мешок грязный, а ясновельможный – чистюля и страшно брезглив.

– Ну, если он хочет разговаривать с напудренным чистоплюем, пусть поищет себе другого собеседника.

Пан Тшаска, держа квестаря за край рясы, тянул его что было силы к себе. Тот сердито упирался, и дело дошло бы до драки, но тут в дверях появился рассерженный шумом вельможа и топнул ногой.

– Что за свалка? – спросил вельможа, стоя в дверях. Он был раздет, видимо, только что поднялся с кровати, и щурился от резавшего глаза дневного света.

Пан Тшаска почтительно склонился, не выпуская из рук рясы квестаря.

– Да вот поп со мной спорит, не хочет входить к вельможному пану.

– Что это ты, отец, скандалишь? – спросил магнат, зевая во весь рот.

– Сказать вам правду? – ответил вопросом квестарь.

Шляхтич надулся, как индюк, надул щеки и с шумом выпустил воздух, затем, хлопая по ножнам, надменно выпалил:

– Только, брат, не завирайся, а то мы поговорим!

– Рассказывай, отец, – разрешил вельможа.

Квестарь поправил веревку на животе, сбившуюся при возне, потянул носом и, почесывая бородавку, заявил:

– Его милость пан Тшаска – слуга верный, но, пожалуй, не знаком с основами гостеприимства.

– Ты что, поп, городишь? – вспыхнул пан Тшаска, хватаясь за саблю. – Я, Тшаска, герба Слепая Лошадь, не знаю основ гостеприимства? Да это такая обида, которую можно смыть только кровью.

Выведенный из себя тирадой прислужника, вельможа нетерпеливо хлопнул в ладоши. Пан Тшаска умолк, но не переставал бросать уничтожающие взгляды на квестаря. А тот, поставив мешок у ног, сложил руки, как подобает слуге божьему, и сказал, придав голосу ангельскую кротость:

– С позволения вашей милости я должен объяснить все с самого начала. Вот этот шляхтич привел меня в твой дом, сказав, что ты, ваша милость, хочешь говорить со мной. Верно ли это?

– Верно, – подтвердил вельможа.

– Мне очень приятно, что почтенный пан Тшаска свою задачу выполнил, однако он не хотел допустить меня перед твои ясные очи.

– Клевета! – закричал пан Тшаска, ударяя себя в грудь. – Врет он, собачий сын, как нанятой. Да разве я посмел бы не выполнить твою волю, всемилостивый пан…

Тут квестарь, мило улыбаясь магнату, незаметно толкнул шляхтича локтем под ребро.

– Ой! – закричал тот, хватаясь за бок.

А квестарь тем временем быстро выпалил:

– Все дело-то вышло из-за моей нищенской сумы. Он, безбожник, не знает, что тому, кто собирает для монастыря, ни в коем случае нельзя расставаться с мешком. А вдруг в ваших покоях будет проявлено благородное желание оказать мне милость? Разве можно лишать ближнего возможности проявить эту добродетель? Нет, стократ нет!

– Так войди же, отец, – светским жестом пригласил вельможа квестаря в свою комнату.

Пан Тшаска скрипнул зубами и прикусил губу. Брат Макарий, проходя мимо, показал ему язык и игриво подмигнул. Шляхтич сжал кулаки и тоже сделал попытку проскочить в комнату, но вельможа захлопнул дверь перед самым его носом.

Они вошли в комнату, служившую магнату спальней. Теплое ложе манило, обещая сладкий сон. Широкая кровать была накрыта турецким ковром, на ней лежали большие подушки, набитые сеном, и богатое, но довольно грязное одеяло. Над ложем на расшитой золотом шелковой ткани висели, по рыцарскому обычаю, сабли, турецкие кинжалы, охотничьи трубы. На полу лежала медвежья шкура. Под окнами стояли низкие сундуки, около которых суетился молодой парень, вытаскивая оттуда одежду для вельможи.

Брат Макарий бросил мешок в угол и остановился посреди комнаты. Вельможа потянулся так, что хрустнули суставы, и зевнул. Видно было, что он недоспал.

– Прости, ваша милость, за ранний приход, – сказал полунасмешливо квестарь. – Но уже играли хейнал, и мне пора в путь.

– Ничего, – ответил любезно вельможа, – я досплю после завтрака. А теперь, отец, расскажи-ка, был ли ты у моей родственницы в Тенчине? Меня это очень интересует.

– Нет такой ограды в Речи Посполитой, куда бы путь мне был закрыт.

– Так рассказывай же скорее. Промедление лишь вред мне принесет.

Квестарь откашлялся, почесал бородавку и сложил руки на животе.

– Замок Тенчинский взят! – с гордостью начал он. – Иезуиты отнеслись к моей скромной особе, как к римскому легату, и все, что мне хотелось, я видел своими глазами. А они у меня, слава всевышнему, зоркие, как у сокола, так что я свою любознательность удовлетворил полностью.

– Да ты либо отродье дьявольское, либо упырь, или же святой – перед тобой ничто не может устоять! – воскликнул вельможа.

Слуга уронил какую-то принадлежность туалета своего господина и в ужасе перекрестился, готовый при первой возможности дать стрекача.

– Если бы я был упырем или имел дело с нечистой силой, то я, с вашего позволения, спал бы на такой вот постели, а не носил бы нищенское одеяние, пил бы мальвазию, а не прокисший уксус, которым шляхетская братия потчует бедного квестаря.

– Петрек, приготовь одеваться, – приказал вельможа, – а ты, отец мой, рассказывай, потому что известия твои поистине удивительны.

Слуга вскочил, поднес широкие шаровары из сукна, помог своему господину одеть их и красиво опоясал шнурком с серебряными кистями. Потом вельможа уселся на сундук, а Петрек натянул на него желтые сафьяновые сапоги, старательно собрав в складки голенища.

Брат Макарий рассказал вельможе о том, как он пробрался в замок.

Свой рассказ он ловко приукрасил, придав всем своим действиям оттенок геройства. Иезуиты были для него сущим пустяком – он их легко положил на обе лопатки в научном споре. Значительную часть своего рассказа брат Макарий посвятил псам, которые, подобно кровожадным зверям, хозяйничают в замке, то и дело пожирая кого-нибудь из слуг или гостей. Но квестарь обратил их в овечек, лизавших ему пятки и ходивших за ним, как цыплята за наседкой.

– Упырь, в самом деле упырь! – восклицал вельможа, отпуская время от времени подзатыльники Петреку, который, весь дрожа, слушал рассказ квестаря и поэтому прислуживал своему господину с меньшим вниманием.

Потом брат Макарий, не жалея красок и восторгов, рассказал про пир и общение со святыми. Приподняв рясу, он заодно показал, как танцуют в замке, как отвешивают друг другу поклоны, и даже для лучшей передачи настроения затянул веселую песенку. При этом он так забавно подпрыгивал, что вельможа не мог удержаться от смеха, но тут же пришел в себя и съездил Петреку по затылку, чтобы тот не забывал своих обязанностей. Слуга бросился за жупаном из белой шерсти, украшенным золотыми пуговицами, в которых, как птичьи глаза, сверкали рубины. Вельможа несколько раз повернулся на каблуках, одел жупан и встал перед слугой, который застегнул жупан на все пуговицы.

– А моя родственница тоже танцует? – спросил магнат.

– Порхает по залу, как птичка.

– Видно, она не думает о грехах перед смертью.

– Да она еще может воз соломы перепрыгнуть.

– Значит, думать о наследстве рано?

– Я этого не сказал бы, – заметил квестарь, – иногда у людей сил прибывает перед смертью.

– Эх, – вздохнул вельможа, – только бы не догадались об этом отцы-иезуиты.

Брат Макарий весело рассмеялся.

– Если иезуиты так за ней ухаживают, значит, недолго ей осталось жить, иначе они ни минуты бы не сидели там.

– Что же делать? Что делать? Ее состояние мне нужно позарез. Петрек, разиня, позови сюда пана Тшаску.

Парень выбежал. Вельможа сидел опечаленный, опершись подбородком на руку.

– Состояние там большое, – подтвердил квестарь. – А сколько прислуги, а скота, а крепостных – не сосчитать.

Из груди магната снова вырвался вздох:

– Что же делать, отец?

– Надо иезуитов как-нибудь похитрее обойти.

– Как же это устроить?

– Есть такие способы, ваша милость.

– Разве что заключить союз с дьяволом?

– Дьявол дурак, может засыпаться на пустяке. Иезуиты не боятся таких мазуриков. Я сам многим дьяволам горячее сало за шкурку заливал, так что они только голым задом сверкали да визжали.

– Ах, жаль ее богатство терять.

– Жаль, конечно, очень жаль.

– Так посоветуй же, отец мой, у тебя ум острый. Я тебе деревню подарю и сто душ в придачу. Или такой турецкий пояс справлю, хоть к королевскому двору поезжай.

– Мне деревня ни к чему, а пояс только давить будет: брюхо велико, даже святая веревка, которой я опоясываюсь, такое для меня наказание, что из-за нее я неминуемо на тот свет отправлюсь.

– Я тебе кабак открою, чтобы ты мог день и ночь круглый год пить там вино в свое удовольствие.

– Нет такого кабака в нашем государстве, который не был бы открыт для меня. Чужого добра никогда не жаль. А будь у меня свой кабак, чего доброго, я стал бы скупцом и не пользовался бы им.

– Значит, нет ничего, что могло бы тебя прельстить?

– В святом писании говорится, что один покаявшийся грешник вызывает в небе больше радости, чем сто праведников.

– Так что же?

– Стоит ли быть благочестивым, если мошенник к концу жизни пользуется таким почетом в небесах?

– Я что-то не понимаю тебя, отец мой.

– Лучше быть вольной птицей, шататься по деревням, чем лезть в райские кущи. Позволь мне, ясновельможный пан, жить по-своему. У меня свои расчеты.

– Значит, ничего не хочешь?

– Так будет лучше.

– Во всяком случае обещаю, что тебе ни в чем отказа не будет. Скажи мне только, как ты думаешь обмануть мою родственницу и изгнать иезуитов, если ты пренебрегаешь нечистой силой?

Квестарь почесал бородавку.

– Есть такие способы.

– Так говори же, а то я начинаю терять терпение.

– Я обращусь к святым, а они уберут кого нужно.

– Как же ты призовешь святых, они ведь духи бесплотные?

– Я кое-кого из них знаю, они мне по дружбе сделают.

Вельможа вскочил с сундука, внимательно присмотрелся к квестарю, перекрестился на всякий случай и быстро начал вышагивать по комнате.

Брат Макарий продолжал:

– В небесах-то теснота непомерная. Моим святым скучно, стоят они в задних рядах, и чтобы полюбоваться божьим видом, им приходится на цыпочки вставать. Они с удовольствием сойдут ко мне немного поразвлечься, потому что нет ничего хуже, чем ждать да догонять. За кубок доброго вина они могут оказать помощь.

– Да неужели в небе нет вина? – недоверчиво спросил вельможа.

– Есть, да сивухой разит: у них там бочки старые. Тут, приоткрыв дверь, всунул голову пан Тшаска:

– Я здесь, ваша милость.

Вельможа подозвал его и жестом указал на сундук в углу. Пан Тшаска, шаркая ногами, поспешил к сундуку и достал оттуда красный пояс чудной работы, затканный золотом и искусно расшитый полевыми цветами. Шляхтич держал его, как драгоценную реликвию. Вельможа повернулся спиной; пан Тшаска, мастер своего дела, опоясал его один раз, а затем, держа конец пояса в руках, отбежал в другую сторону комнаты. Магнат начал кружиться, как балерина, накручивая на живот широкое полотнище. Тшаска заделал конец пояса, тщательно расправил складки и, любуясь своей работой, стоял, ожидая одобрения. Но ясновельможному и в голову не пришло похвалить его: он был всецело занят мыслью о Тенчине.

– А может быть, устроить наезд да взять замок штурмом? – пришло ему в голову. – Ведь краковский каштелян[24]24
  Сановник, назначавшийся королем для управления городом, член сената.


[Закрыть] мой тесть и не стал бы торопиться на помощь замку.

Квестарь с любопытством присматривался к церемонии одевания.

– Вот тут некрасивая складка, – указал он пану Тшаске сборку на спине вельможи.

– Без тебя вижу, – проворчал шляхтич, рассердившись на замечание квестаря.

Брат Макарий кивнул головой, поднял мешок на плечо, почесал нос и сказал:

– Ну, мне пора идти.

– Подожди, отец, – остановил его вельможа. – Значит, мы договорились?

– Договорились. Не думаю, чтобы отцы-иезуиты смогли долго удержаться в Тенчине.

– Значит, я могу верить?

– Вера укрепляет наши силы.

– Ну, тогда ступай с богом.

– Во веки веков! Аминь!

Квестарь пошел было, но в дверях снова остановился.

– Да, вот что, – сказал он, как бы что-то припоминая. – Я хотел сказать про этот самый кубок.

– Про какой кубок? – удивился вельможа. – Тебе что, кубок нужен?

– Нет, господин мой, скорее – на кубок.

– Для твоих небесных друзей?

– Ты угадал. Я только выбрался в путь из монастыря и гол как сокол. А принять небожителей надо как следует: они – народ достойный.

Вельможа бросил ему увесистый кошелек. Квестарь схватил его на лету, с нежностью потряс над ухом и спрятал за пазуху.

– Можешь быть уверен, милостивый пан, что скоро увидишь иезуитов на рынке, где они будут рыскать в поисках новой жертвы.

– Я буду молиться за тебя! – воскликнул обрадованный вельможа. – И свечу поставлю перед алтарем в Марьяцком костеле.

– Не делай, ваша милость, лишних расходов. Все равно костельный служка свечу продаст, знаю я этих висельников по собственному опыту.

Квестарь опять направился к выходу и вновь остановился в дверях, хлопнув себя по лбу.

– Еще что-нибудь хочешь сказать? – спросил вельможа.

– Хочу.

– Говори, я выполню любое твое желание, так ты мне понравился.

– Мне нужен один шляхтич.

– Шляхтич? Это какой же?

– Вот этот, – указал квестарь на пана Тшаску, который стоял тихо в углу, готовый броситься по первому знаку хозяина.

– Что тебе от него надо? Мне не хотелось бы лишиться его в эту пору дня.

– Он мне нужен.

– Ну, хорошо. Пан Тшаска, ступай за отцом. Но раньше сними с меня пояс: я никуда не поеду, лягу в постель, подумаю.

Шляхтич с достойной удивления ловкостью выполнил приказ, аккуратно уложил пояс в сундук и закрыл крышку.

– Можешь идти. Только смотри, отец, не потеряй его, а то мне без него трудно. Он слуга хороший.

Квестарь почтительно поклонился.

– Не бойся, ваша милость! Он к тебе вернется, разве что немного легче станет, а от этого только лучше служить будет.

Пан Тшаска не спешил уходить, но вельможа нетерпеливым жестом приказал ему поскорее убираться из комнаты, и тот последовал за квестарем, который двигался большими тяжелыми шагами, то и дело поправляя мешок на спине.

– Что тебе от меня нужно, поп?

– Как это – что? Да разве я могу лишить тебя удовольствия сдержать слово шляхтича?

Пан Тшаска разинул рот шире амбразуры на Башне позументщиков.

– Не понимаю.

– Значит, глуп, ваша милость. Вот я тебе напомню: ты приглашал меня в кабачок пана Майера? Я слово шляхтича ценю высоко и не могу тебе отказать, хоть и спешу по своим делам.

– А почему ты сказал пану…

Тут шляхтич, получив от квестаря тумак в бок, зашатался и быстро поправился:

– А почему ты сказал ясновельможному пану, что я, вернувшись, буду легче?

– Голова у твоей милости пуста, как костел в понедельник, когда люди за целую неделю отдыхают от молитв. Кошелек-то твой будет легче, а стало быть, и ты будешь легче. Ты вернешься к своему кормильцу, как перышко, – жажда мучит меня неутолимая. Теперь понял?

– Понять-то понял, а пить я не буду, и кошелька ты не получишь.

– Значит, слово нарушишь. Verbum nobile[25]25
  Слово благородного человека (лат.).


[Закрыть].

– Ну и нарушу!

– А я на тебя проказу нашлю.

– Ну и насылай!

Квестарь повернулся и пошел назад, к дому вельможи.

– Ты куда?

К ясновельможному пану. Скажу ему, какого он шляхтича пригрел.

– Ну ладно, пойдем, поп постылый. Выпьем, раз такое дело.

И они пошли.

У поворота на Братскую улицу брат Макарий стукнул себя по лбу и воскликнул:

– Клянусь святым Дионисием, чуть было совсем из головы не выскочило. Зайдем-ка к торговцу шелком за одной покупкой.

У пана Тшаски не было особого желания сворачивать с прямого пути.

– Я подожду тебя у Майера.

– О нет, почтенный, ты пойдешь со мной.

– У меня ноги болят. Я сегодня уже находился.

Однако квестарь не дал ему уйти.

– Ты должен помочь мне советом. Мне надо купить кусок голубого шелка, а я в ваших светских вкусах совсем не разбираюсь. Ваша милость так замечательно одевает ясновельможного пана, я просто с завистью смотрел на твое искусство.

Пан Тшаска, подкупленный лестью, дал себя уговорить. Они отправились на склад пана Эйнгорна. Там был большой выбор любых материалов, и глаза просто разбегались при виде обилия шелковых тканей самых ярких расцветок.

Пан Эйнгорн с недоверием посматривал на квестаря, который рылся в рулонах шелка, и неохотно разрешал их разворачивать и перекладывать.

– Скаши мне, отец, зачем тепе этот шелк, я сам найду, что тепе нушно.

– Мне нужен особо хороший товар.

– Карош? Каждый товар карош. У меня нет плохой товар. Я карош купец.

Пан Тшаска деятельно помогал квестарю произвести беспорядок в лавке. Они забирались на самые верхние полки, развертывали шелка, прикладывали их к себе, чтобы посмотреть, как материал будет лежать, не гнилой ли он, не слишком ли грубый, пробовали его зубами на крепость. Пан Эйнгорн только головой качал.

Наконец выбор пал на голубую шелковую ткань, которая переливалась, как небесная лазурь при восходе солнца, и была очень прочной. Купец преднамеренно назначил высокую цену, и они стали торговаться, как кумушки на базаре, покупающие продукты у торговок. Договорившись, к общему удовлетворению, о цене, квестарь засунул покупку в мешок.

– Теперь, брат, плати, – обратился он к пану Тшаске, который хотел было уйти.

Шляхтич даже подскочил, услышав такое. Он поднял руки вверх и сморщился, будто лягушку проглотил.

– Я? Да ты, братец, в своем ли уме?

– Конечно, ты, – ответил квестарь. – Ведь этот шелк счастье тебе принесет.

– Э-э, – рассердился пан Тшаска, – ты, брат, какую-то чепуху мелешь. Плати-ка поскорей, нечего время терять. Повторяю тебе, брат, что для твоего же блага я позволяю тебе заплатить за этот шелк.

– Не заплачу.

– А я тебе говорю – заплатишь.

Купец вышел из терпения и ухватился за мешок, чтобы при случае не дать квестарю унести товар.

– Платите, платите, – повторял он, смотря то на квестаря, то на отказывающегося платить шляхтича.

– Слушай-ка, ваша милость, – начал разъяснять квестарь, – ты из этого шелка извлечешь хорошую выгоду. Ясновельможный пан знает об этом и вознаградит тебя вдвойне. Не диво, если ты после всего деревню получишь, а то и имение в аренду. Вот что значит для тебя этот материал.

– Не верю, – упирался пан Тшаска.

– А зачем меня вызывал ясновельможный пан? Полюбоваться моей бородавкой? Не будь дураком, ваша милость, то, что ты теперь даешь, возвратится к тебе с лихвой. У меня отличный план. И ясновельможный пан знает, что делает. Он ведь умный человек. Как ты думаешь, умный он или нет?

– Не спорю, умный.

– Вот видишь, не споришь, а денег дать не хочешь. Шляхтич почесался, переминаясь с ноги на ногу, закусил губу.

– Значит, говоришь, деревню?

– Может, деревню, а может, имение в аренду. Что тебе захочется.

– Хочу деревню.

– Ну, как хочешь. Мне все равно.

Пан Тшаска вынул кошелек и расплатился с купцом за шелк. Потом они вышли со склада и беспрепятственно добрались до заведения купца Майера.