Текст книги "Японская олигархия в Русско-японской войне"

Автор книги: Сюмпэй Окамото

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мелкие партии вообще были не готовы обсуждать этот вопрос; в результате ни одна партия не предоставила правительству четкой, независимой политической программы. «Токио нити-нити симбун», еще не изменившая своей позиции, выразила свое недоверие партиям, заявив, что «величайшим позором политических партий является то, что их существование, кажется, не имеет никакого отношения к благосостоянию нашего государства и народа». Только отдельные партийные политики, как мы видели, участвовали в провоенной деятельности. Отдельные члены Сэйюкай и Кэнсэйхонто увязли в тщетных попытках создать коалицию для противостояния кабинету Кацуры; но не успели они достичь какой-либо действенной договоренности, как сессия была уже созвана.

На церемонии открытия парламентской сессии 10 декабря в палате представителей было зачитано традиционное обращение императора. Спикером палаты в эту сессию был Коно Хиронака, лидер Дию Минкэн Ундо в Фукусиме и один из ведущих членов старого Дзиюто. Не будучи членом Тайро Досикай, он явно был его горячим сторонником. Когда пришла очередь палаты составить ответ императору, Коно, вместо того чтобы зачитать церемониальное обращение, подготовленное главным секретарем палаты Хаясидой Камэтаро, достал из кармана собственноручно подготовленный документ и зачитал его вслух. Палата проголосовала за его вариант под бурные аплодисменты, очевидно решив, что это и есть церемониальное обращение к императору, как и полагалось по традиции, – вряд ли многие из депутатов слушали его внимательно. На самом деле то, что зачитал Коно, было петицией императору, содержавшей осуждение нерешительной политики кабинета Кацуры в отношении России. В петиции заявлялось следующее:

«Большой честью для нас является милостивое обращение Вашего Величества, которое Вы были так любезны нам отправить, и то, что Вы даруете нам возможность провести эту церемонию на открытии девятнадцатой сессии парламента. Мы глубоко тронуты милостью Вашего Величества.

В это время небывалого национального подъема администрация кабинета министров не соответствует современным требованиям страны. Внутренняя политика основывается лишь на временных мерах, а возможности внешнеполитической дипломатии упускаются. Мы не можем избавиться от чувства огромного беспокойства по поводу столь неправильного управления нашей администрации; поэтому мы взываем к мудрому суду Вашего Величества.

Мы, члены палаты представителей, кому доверен долг помогать Вашему Величеству в делах государственной важности, не обманем ожиданий Вашей милостивой воли, что выше нас и доверия народа, что под нами.

Ваш нижайший подданный, Коо Хиронака, спикер палаты представителей, с величайшим уважением вручает этот ответ Вашему Величеству».

Некоторые члены парламента с опозданием поняли, что целью второго абзаца Коно явно было осуждение работы кабинета Кацуры в отношении маньчжурского вопроса. Но немногие из депутатов поняли это, когда слепо проголосовали за этот вариант ответа. Некоторые члены Сэйюкай и Кэнсэйхонто пытались, в сотрудничестве с правительством, принять заново другое обращение. Когда эта попытка не удалась, правительство распустило парламент 11 декабря, не успела петиция еще достичь трона. Это событие вызвало еще больший подъем настроений в пользу войны [22]22
  Есть сообщения о том, что много людей писали письма благодарности Коно.


[Закрыть]. В то же время неожиданный роспуск парламента дал кабинету Кацуры время для продолжения переговоров с Россией и свободного от парламентской критики сотрудничества с Тайным советом. Коно Хиронака вышел из состава Кэнсэйхонто перед тем, как предпринять этот решительный шаг, и вскоре после инцидента закрылся дома. В итоге парламент и политические партии практически не играли никакой роли в период предвоенных переговоров.

Деловые круги

В деловых кругах отношение к войне было крайне разнородным, что отражало несбалансированность развития японской экономики. В то время как более мелкие промышленники, казалось, считали, что «война даст драгоценную возможность покончить с затянувшейся депрессией», те, кто был связан с более современной и крупной промышленностью, либо открыто выступали против войны, либо, как минимум, колебались в принятии решения.

В 1903 году хлопчатобумажная промышленность Японии, как сообщают, была вполне уверена в своем будущем как на внешнем, так и на внутреннем рынке, поскольку продажи в Китай увеличивались и ожидалось большое расширение внутреннего рынка. Некоторые бизнесмены даже радовались прорыву России в Маньчжурию, так как полагали, что результатом этого будет рост спроса на японскую продукцию. В то время такие взгляды еще не считались еретическими. Администратор крупной судостроительной компании, комментируя маньчжурский вопрос в мае 1903-го, заявил:

«Российское правительство никогда не захочет войны. У него не только нет намерения воевать, но и есть искреннее желание мира…Следовательно, если только мы сами не начнем войну, маньчжурский вопрос будет решен мирным путем…Если же нам не удастся решить дело миром, то наша экономика, еще не полностью оправившаяся от последней болезни, будет полностью разрушена войной…Мирное решение маньчжурского вопроса – это то, чего больше всего желают деловые круги Японии».

Даже 25 сентября 1903 года ведущий экономический журнал «Тое Кэйзай симпо» заявлял: «Народ не должен волноваться о войне. Пусть люди занимаются своими делами. Компетентные люди никогда не присоединятся к озабоченным сторонникам войны с Россией». Так, вплоть до конца 1903 года, бизнесмены, особенно те, чье производство было твердо установлено и приносило хорошие прибыли, сомневались в реальной необходимости войны.

Однако это отношение стало постепенно меняться по мере того, как Россия отказалась проводить третий этап вывода войск в октябре. 28 октября на банкете «Гинко Сукайдзе» (клуба банкиров) Сибусава Эичи, президент «Даичи гинко» (Первого Национального банка) и палаты торговли Токио, заявил, что «Япония должна воевать с Россией», а Кондо Рэмпэй из «Нихон Юсэн Кайса» провозгласил: «Еще один день задержки – это еще один день преимуществ для России». Деловые лидеры посетили «Дружественное собрание личностей для решения проблемы текущей ситуации», состоявшееся 10 ноября, и «чистосердечно подчеркнули неизбежность войны с Россией и настаивали, чтобы правительство приняло окончательное решение.

Почему же высшие слои делового общества изменили свое отношение к войне? Можно назвать три основные причины. Во-первых, хотя они и не хотели войны за Маньчжурию, Корею они расценивали как необходимый элемент для развития Японии. Такаси Ёсио из компании «Мицуи» утверждал: «Если кто-либо проигнорирует престиж и интересы нашей страны в Корее, Япония не задумываясь бросится в бой» [23]23
  Бельгийский посол в Токио Альберт д'Анетан 22 января 1904 года докладывал своему правительству: «Естественно было бы считать представления о мире преобладающими в мире бизнеса и финансов. Банкирам и финансистам не свойственно питать теплые чувства к войне. Однако в Японии мы наблюдаем именно это удивительное явление».


[Закрыть]. Президент Соэда Дзиечи из «Нихон Кангье гинко» согласился с Такахаси и настаивал на том, что правительство должно предпринимать более смелые шаги для развития Кореи. Мнение деловых лидеров все более и более склонялось к необходимости войны, по мере того как действия России все больше угрожали положению Японии в Корее.

Второй причиной этого постепенного изменения во взглядах было существование того, что пресса того времени называла «фуан но хэйва» («нелегкий мир»). Мимура Кумпэй из «Мицубиси гинко» описывал ситуацию следующим образом:

«Поскольку дипломатия еще не решила вопроса ни в пользу войны, ни в пользу мира, люди боятся внезапного бедствия или резкого изменения ситуации. Они напуганы и не знают, как вернуть ощущение безопасности. В этом причина сегодняшней деловой депрессии… Невозможно излечить корень болезни нашей деловой активности, если быстро не решить маньчжурский вопрос».

1 декабря «Токио асахи симбун» описала болезнетворное воздействие «нелегкого мира» на деловую активность: «Сейчас – ситуация ни войны ни мира… Из-за этого бизнесмены превратились в фермеров, ожидающих дождя. Они быстро вернулись со своих полей и теперь с крыльца следят за перемещениями облаков». Дальше газета заявляла: «Болезненное действие бесконечного «нелегкого мира» хуже, чем оказала бы недолгая война. Поэтому народ желает решить проблему быстро, даже если это означает войну». Поскольку бизнесмены, таким образом, все чаще связывали экономическую депрессию с маньчжурским вопросом, то деловые круги все больше объединяли свое мнение в пользу войны.

Третьей причиной был оптимистический взгляд бизнесменов на исход войны с Россией. Если верить Тагути Укити, известному социально-экономическому критику и редактору влиятельной газеты «Токио Кэйзай дзасси», «миролюбивые» бизнесмены в конце концов передумали, решив: «За войной последует преуспевание. Унизительный мир не подбодрит деловую активность». Это отношение частично основывалось на уверенности некоторых в том, что Россия не будет воевать, если Япония определит свою позицию. Так, даже те бизнесмены, которые сперва колебались в вопросе войны, в конце концов присоединились ко всеобщей волне провоенного энтузиазма. Однако в целом их отношение было пассивным. Они не играли активной роли в объединении общественного мнения в поддержку войны. Так, сразу же вскоре после того, как война началась, Хара Такаси отметил, что «сильнее всех бизнесмены питали наибольшую ненависть к войне. Но им не хватило храбрости высказать ее…».

Антивоенная деятельность

В условиях растущей военной лихорадки горстка антивоенных активистов, которые имелись тогда в Японии, оказалась перед невыполнимой задачей. Их деятельность сконцентрировалась вокруг «Хэймин симбун» («Народной газеты»), бывшей, судя по собственному подзаголовку, «еженедельником социалистической пропаганды». Ключевыми фигурами были Сакай Тосихико и Котоку Сусуги, которых уволили из «Ёроду техо» в октябре 1903 года, когда ее владелец изменил отношение к войне. Утимура Канзо, также покинувший «Ёроду техо», не присоединился к Хэйминса («Народному обществу»), а занялся антивоенной деятельностью по большей части в христианских кругах. Однако обществу оказывали помощь такие известные христианские социалисты, как Абэ Исоо и Киносита Наоэ. Первый выпуск «Хэймин симбун» вышел 15 ноября 1903 года; публикации продолжались до 29 января 1905 года. Всего вышло шестьдесят четыре выпуска, средний тираж их составил от 3500 до 4000 экземпляров. Затем давление правительства заставило Хэйминса прекратить публикации, хотя вскоре их пропаганду продолжила газета-преемник, «Текугэн» («Говорящий нарямую»).

Сперва антивоенные деятели были неодиноки в своей борьбе. Как мы уже говорили, многие газеты и журналы (некоторые даже из признанных «полуофициальных» органов) достаточно долго выступали против войны, а высшие деловые круги относились к войне, как минимум, с неохотой вплоть до конца 1903 года. По иронии, во время переговоров с Россией позиция социалистических антивоенных активистов по главным положениям совпадала с позицией олигархов. Можно сказать, что до начала войны правительство чрезвычайно терпимо относилось к социалистам.

Однако ради получения народной поддержки антивоенным активистам приходилось противостоять основной политической структуре Японии, которая давала почву для чрезвычайно сильных националистических и шовинистических чувств. Более того, им приходилось формулировать эффективную концепцию противодействия экспансии России в Маньчжурии и Корее. Деятели антивоенного движения были слишком слабы, слишком непоследовательны в своих мнениях, слишком нереалистичны и слишком далеки от народа, чтобы преуспеть.

Однако в их работах иногда мелькала пророческая проницательность – например, когда «Хэймин симбун» предостерегала народ Японии от того, что можно расценить как военную истерию:

«Что принесет вам, простым людям, победа в войне? Во-первых, разве проценты по нашим внешним долгам не будут вскоре исчисляться десятками миллионов или даже миллиардами йен? Не вам ли и вашему потомству долго еще придется агонизировать под тяжестью этого груза? Во-вторых, разве не потребуется ужасный рост налогов для того, чтобы поддержать бесконечные траты государственных денег? Ужасный рост налогов! Разве он не страшнее разъяренного тигра? В-третьих, не приведет ли это к внезапному росту милитаризма? К росту вооружений? Далее – к расцвету дикой спекуляции? Росту цен? Деградации общественного духа?…Люди, вы не сможете долго это терпеть. Чего ж вы тогда с такой радостью ожидаете от этой войны? Мы, нисколько не сомневаясь, говорим сегодня, что, когда война подойдет к концу, ваша радость полностью обратится в раскаяние».

Однако они не смогли предложить практическую программу общественности, которая все больше убеждалась в необходимости войны для разрешения маньчжурского вопроса.

Антивоенное движение, которому уделяли столько внимания историки последующих лет, в реальности того времени было лишь слабым голоском, тонущим во всенародных призывах к войне.

Народ в целом

25 сентября 1903 года Эрвин Бэлз, врач императорского двора Мэйдзи, писал в своем дневнике:

«…в поезде я встретил модно одетого японца. Он сказал мне: «Народное возмущение Россией вышло из-под контроля. Правительство должно немедленно объявить войну. Иначе, я боюсь, начнутся бунты. Опасность угрожает даже трону». Легко быть столь безответственным, как этот человек».

Но в те дни антироссийская военная лихорадка овладела не только такими японцами, как тот «безответственный человек», которого встретил немецкий врач. Молодой поэт Исикава Такубоку, который несколько лет спустя продемонстрирует устойчивые социалистические взгляды, всей душой приветствовал войну против России. Он полагал, что «пришло время сразиться с Россией под командованием богов», поскольку считал российские войска на Дальнем Востоке «дьявольской армией, препятствующей вечному прогрессу всего мира». Поэтому он собирал жителей деревни в местной школе и, как «истинный патриот», обращался к ним со «страстной речью». Также он хотел сочинить «песню для патриотов», для «людей, желающих петь, но не имеющих песни». В сочинении, посвященном началу войны, Исикава писал: «Я не знаю отчего, но кровь моя кипит, а глаза горят. Какая радость! Какая радость!» Более уравновешенный писатель Футабатэй Симэи не отличался от него в этом отношении. Он считал, что война с Россией «освежит спертый воздух нашего общества и времени» и предложит «возможность простым людям Японии стать хозяевами своей страны». В потоке военных криков даже наиболее привилегированные слои японского общества, обычно апатично относившиеся к политике, описываются как рвущиеся на фронт с храбрыми криками.

В целом же общественные настроения и состояния умов почти невозможно точно оценить. Газетные описания неизбежно страдают преувеличениями. В этот период национального возбуждения японцы наверняка чувствовали естественное нежелание идти на войну, что в печати не отражалось. Однако кажется, что население Японии реагировало на маньчжурский вопрос со смешанным чувством страха и ненависти. Эмоциональная общественность легко поддается на эффективную пропаганду, будь то в сторону войны, как в случае Японии в изучаемый период, или в сторону мира – в других странах в другое время. Нельзя отрицать, что к началу 1904 года политические деятели и пресса вызвали военную лихорадку в Японии даже среди общества в целом.

Бельгийский посол д'Анетан так описывал ситуацию в Японии в отчете своему правительству от 22 января 1904 года:

«За долгий период неопределенности и беспокойства, когда японский патриотизм проснулся и перевозбудился до такой степени, которую со стороны верно не оценить, которую может понять только тот иностранец, который изучил историю и характер этого изначально воинственного народа, правительство, в своих попытках сохранить мир, противостоит единодушной воле своего народа. Давление становится слишком сильным, и, если Россия не сдастся, быть войне.

Мы знаем, в истории великих стран были периоды, когда агитация и народные эмоции ввергали правительства в неразумную и безрассудную политику вопреки собственной воле. Однако, когда такое происходило, хладнокровные люди всегда пытались успокоить страсти своими советами и своим влиянием, указывая на опасности необдуманных действий. Последние два года Япония находится в тяжелейшем кризисе. Однако поиски мудрых советов вне кабинета министров здесь тщетны».

Американский посол в Токио Ллойд С. Гриском, разделяя мнение д'Анетана, 21 января 1904 года писал с еще большим опасением:

«Японский народ довели до высочайшего возбуждения, и не было бы преувеличением сказать, что если войны не будет, то каждый японец будет глубоко разочарован. Люди находятся под таким давлением, что существующее положение вещей долго не продлится».

Окончательное решение

Мы уже говорили, что, когда начались формальные переговоры с Россией, японские олигархи не представляли собой монолитной группы, какой их обычно описывают, а разделились пополам. Одну половину обычно представляли гэнро, все еще с относительным оптимизмом смотревшие на переговоры и всерьез озабоченные тем, чтобы достичь соглашения с Россией. Они были единственными в кругах лиц, облеченных властью, кто мог и хотел бы смягчить требования Японии. Однако то, смогли бы они выполнить свою умиротворяющую роль или нет, зависело от ответа России. Единственным условием, с которым были единодушно согласны все власти предержащие в Японии, была необходимость гарантировать безопасность Японии в Корее. Пока Россия не приняла этого условия, гэнро не имели возможности отстаивать свою относительно примиренческую по сравнению с остальными позицию в кругах власти. Другая группа, лидеры второго поколения, которых представляли премьер-министр Кацура и министр иностранных дел Комура, пессимистически оценивали перспективу переговоров и, совершенно не желая войны с Россией, вынуждены были проводить жесткую политику. Ответственность за ведение переговоров лежала на них, но окончательного решения о войне нельзя было принять без полного одобрения гэнро.

Первые встречные предложения, которые в конце концов представила Россия 3 октября 1903 года, серьезно пошатнули оптимизм гэнро [24]24
  Переговоры были перенесены в Токио. Дэвид Дж. Даллин утверждает, что «политика России накануне Русско-японской войны представляет собой набор неопределенных бесцельных метаний, пример растерянности и нерешительности».


[Закрыть]. Россия не только отказывалась что-либо предпринимать для обеспечения независимости и территориальной целостности Китая, но и требовала от Японии отказа от включения Маньчжурии и ее побережья в японскую сферу влияния. Таким образом, Россия хотела полной свободы действий в Маньчжурии. В то же время Россия предлагала ограничить позицию Японии в Корее, оставив Японии право посылать в Корею войска «только с ведома России». Вдобавок Россия предлагала, чтобы обе страны приняли взаимные обязательства не использовать корейскую территорию для стратегических целей и чтобы на всей территории Кореи севернее 39-й параллели была установлена нейтральная зона. Таким образом, маньчжурский вопрос вообще исключался из обсуждения, предметом которого оставалась только Корея.

Положение гэнро было еще больше ослаблено внезапной смертью 1 октября 1903 года заместителя начальника Генерального штаба армии Тамуры Иезо, который, как мы видели, был преданным подчиненным гэнро Оямы. Преемником Тамуры стал Кодама Гэнтаро, бывший до этого министром внутренних дел и по совместительству генерал-губернатором Тайваня. Выбор, очевидно, был продиктован решением Ямагаты и Кацуры, что новый заместитель должен быть способным выполнить свой долг в состоянии войны с Россией. Говорят, что Кодама, симпатизировавший Когэцукай, охотно принял предложение, несмотря на серьезное понижение в ранге. Он вступил в должность 13 октября, как полагают, с намерением подготовить Японию к приближающейся войне с Россией, и, к вящей радости членов Когэцукай в армии, начал энергичные военные приготовления.

Между тем министр иностранных дел Комура начал обсужение японских предложений и российских контрпредложений с бароном Розеном, послом России в Токио, с самого начала. В октябре они встречались несколько раз, но практически никаких соглашений достигнуто не было. 30 октября Комура представил второй вариант японских предложений России. В этом варианте содержались определенные уступки. Продолжая настаивать на взаимном признании независимости и территориальной целостности Китая, так же как и Кореи, Япония предлагала признать Маньчжурию находящейся вне сферы своего влияния, при условии, что Корея будет признана находящейся вне сферы влияния России. Также Япония предлагала признать особые интересы России в Маньчжурии (удалив оговорку «в сфере строительства железных дорог») и право применять все необходимые меры для защиты этих интересов. Более того, Япония не отказывалась полностью от идеи нейтральной зоны, предлагая, чтобы эта зона простиралась на 50 километров в обе стороны от корейско-маньчжурской границы. Япония оставляла за собой право использовать корейскую территорию для стратегических целей, но предлагала отказ от проведения любых военных работ на побережье Кореи, которые могли бы ограничить свободу навигации по корейским проливам.

Эти предложения с исправлениями были подготовлены на двух совещаниях гэнро, прошедших 14 и 24 октября. К сожалению, материалов с подробностями этих совещаний нет, но, по-видимому, можно утверждать, что эти уступки были результатом настойчивости гэнро. Мы можем вспомнить, что примерно в то же время, когда были представлен второй пакет предложений Японии, распространился слух, что гэнро вынуждают кабинет занять позицию уступок. В новом варианте предложения сменились с четко односторонних на компромиссные.

Второй пакет встречных предложений России, которые Розен представил Комуре 11 декабря, в сущности, отклонил все поправки Японии. В новом пакете российских предложений повторялись практически все положения предыдущего пакета, включая нейтральную зону к северу от 39-й параллели и взаимное согласие не использовать корейскую территорию для стратегических целей, и опять не было ни слова о Маньчжурии. Таким образом, маньчжурский вопрос был полностью исключен из обсуждения.

16 декабря состоялось собрание гэнро, на котором присутствовали Ито, Ямагата, Мацуката, Иноуэ, Ояма, Кацура, Комура, Ямамото и Тэраути. Письмо Ямагаты к Кацуре от 21 декабря показывает, что гэнро, очевидно, делал слабые попытки продолжать политику уступок. Однако в конце концов верх одержали аргументы Комуры и остальных министров. Они постановили, что Япония должна потребовать от России «пересмотреть свой взгляд на предмет» и включить Маньчжурию в темы для переговоров. Этим решением ознаменовался конец умиротворяющей роли гэнро и надежд на мирное решение маньчжурско-корейской проблемы. Третий пакет японских предложений, выражавший окончательную позицию Японии, был представлен России 21 декабря в устной форме. Надежды на то, что Россия его примет, было мало. Почти уже не надеясь достичь договоренности с Россией, олигархи стали рассматривать переговоры только как средство выиграть время для военных приготовлений, а не как способ прийти к мирному решению вопроса.

Гэнро, чью позицию серьезно пошатнули два пакета российских встречных предложений, пришлось принять ситуацию. В середине декабря гэнро Ито все еще говорил о возможности избежать войны с Россией. 21 декабря Кацура писал Ямагате, повторяя, какой политики Япония должна придерживаться: во-первых, следует пытаться уладить маньчжурский вопрос дипломатическими методами и не воевать ради Маньчжурии, а во-вторых, если Россия не признает поправок Японии по Корее, следует прибегнуть к последнему средству. В тот же день Ямагата ответил, что еще не уверен в необходимости для Японии воевать с Россией ради решения корейской проблемы. Однако это сопротивление гэнро не сопровождалось никакими предложениями альтернативной политики.

24 декабря, посовещавшись с Кодамой и Тэраути, Кацура вызвал двух старших гэнро, Ито и Ямагату, и заручился их безоговорочной поддержкой в совершении необходимых военных приготовлений для надвигающейся войны [25]25
  Гриском докладывал в Вашингтон 11 января 1904 года: «Мне кажется, можно честно заявить, что до середины декабря «старейшины» не имели намерения позволять Японии занять позицию, которая могла бы привести к конфликту с Россией.
  Полная и непредсказуемая метаморфоза произошла в ситуации, когда 30 декабря вдруг стало известно, что «старейшины» встречались и консультировались с императором для того, чтобы определиться… Неожиданное прекращение оппозиции «старейшин» позволило кабинету предпринять эти внезапные военные меры».


[Закрыть]. Ситуация заставила гэнро согласиться с лидерами второго поколения.

28 декабря было созвано особое заседание кабинета для обсуждения последних приготовлений к войне. На нем был утвержден Высший военный совет, внесены поправки в правила касательно императорского штаба, приняты решения о необходимости закончить строительство железной дороги Сеул – Пусан и по другим вопросам военного значения. 30 декабря было проведено еще одно совещание гэнро для определения политики по отношению к Китаю и Корее в случае провала переговоров с Россией. О возрастающем военном интересе правительства говорит тот факт, что на собрании министерского уровня в первый раз присутствовали глава штаба военно-морского флота Ито Сукэюки, его заместитель Идзун Горо и заместитель главы штаба армии Кодама. Были принято решения, согласно которым Китай на протяжении войны должен хранить нейтралитет, тогда как Корея должна попасть под военное управление Японии. Об изменении взглядов гэнро свидетельствует то, что гэнро Ямагата настаивал на том, чтобы в Сеул были немедленно высланы войска для подготовки региона к последующим действиям Японии. Его предложение было отклонено главным образом из-за противодействия военно-морского министра Ямамото, который утверждал, что флот еще не готов к перевозке войск и что переброска войск в Корею может иметь неблагоприятные для Японии последствия международного масштаба.

При таком направлении мыслей японских правителей пакет российских встречных предложений от 6 января 1904 года, в котором вновь фигурировали те же самые нейтральная зона в Корее и обязательство не использовать корейскую территорию в стратегических целях, лишь подтвердил бесполезность дальнейших переговоров. На императорском собрании 12 января все согласились с тем, что переговоры полностью безнадежны. Поскольку до окончания постройки военных кораблей в Сасэбо требовалось время, собрание решило предоставить России последний пакет предложений. Предложения от 13 января содержали следующие требования: устранить ограничения на использование корейской территории в стратегических целях; устранить вообще нейтральные зоны; взаимно признать целостность как Китая, так и Кореи; признать Корею находящейся вне зоны ее интересов в обмен на аналогичное признание Японии относительно Маньчжурии; признать права и привилегии Японии в Маньчжурии по договору. Жесткий тон говорит о том, что Япония и не ожидала, что Россия примет эти окончательные предложения. Утверждая, что она занимает «примиренческую позицию», Япония в то же время заканчивала свои предложения на угрожающей ноте: «Правительство империи надеется на скорый ответ от правительства Российской империи, поскольку излишнее промедление в решении этого вопроса будет чрезвычайно невыгодно обеим сторонам».

24 января Кацура был на аудиенции у императора и доложил ему, что: 1) если Россия полностью примет предложения Японии, начинать войну не потребуется; 2) если Россия отвергнет предложения Японии, то у Японии не останется иного выбора, кроме как немедленно начать военные действия против России; 3) если Россия примет некоторые предложения и пойдет на приемлемые для Японии уступки, то Японии придется уже выбирать дальнейшую политику. Между тем Комура постоянно заставлял посла Курино напоминать российскому правительству о необходимости ответить на окончательные предложения Японии, но наступил конец января, а ответа не последовало. Доклады Курино убеждали правительство Японии в том, что Россия просто тянет время, укрепляя свое военное положение. Практически закончив к тому времени собственные военные приготовления, Япония решила, что дальнейшие отсрочки будут на руку только России.

30 января Ито, Ямагата, Кацура, Комура и Ямамото встретились в официальной резиденции премьер-министра, где они единодушно приняли составленный гэнро Ито меморандум. В нем утверждалось, что пришло время Японии принять твердое решение («итто редан но кэцу»).

Два дня спустя глава генерального штаба армии Ояма доказывал императору, что Японии необходимо первой нанести удар. 4 февраля, вслед за состоявшимся 3-го собранием гэнро, прошло и императорское собрание. Самые доверенные советники императора не выражали уверенности в исходе войны, а говорили лишь об отчаянном военном и финансовом положении Японии. Несмотря на это, затянувшиеся переговоры, которые официально начались в августе 1903-го, ясно продемонстрировали, что достигнуть соглашения, которое устраивало бы обе стороны, не получится. Следовательно, принимающие решения олигархи единодушно сошлись на том, что Япония, как бы плохо она ни была подготовлена, должна начать войну сейчас же, поскольку дальнейшее промедление нанесет Японии только вред.

Властители Японии прекрасно представляли себе риск, который несет война. По расчетам армии, шансы на победу составляли 50 процентов. Военно-морской флот прогнозировал потерю половины судов, но надеялся, что оставшаяся половина уничтожит флот противника.

Заместитель начальника штаба армии Кодама выразил ожидание того, что если Япония сможет какое-то время успешно вести войну, то третья сторона может предложить свое посредничество. Гэнро Ито считал, что единственная фигура, которая могла бы предложить посредничество воюющим сторонам, – Теодор Рузвельт. В день судьбоносного императорского совещания гэнро Ито попросил некогда обучавшегося в Гарварде Канэко Кэнтаро, старого знакомого Рузвельта, поехать в Америку для установления прочных японо-американских отношений. Чуть позже, в июле 1904 года, уезжая в Маньчжурию в качестве верховного командующего маньчжурской армией, фельдмаршал Ояма, как сообщают, сказал со своим сильным сацумским акцентом своему земляку, военно-морскому министру Ямамото: «Я позабочусь о сражениях в Маньчжурии, но я рассчитываю на тебя, как на человека, который скажет, когда остановиться». В общем, обладатели власти в Японии «думали о том, как закончить войну еще до того, как ее начать».

Требования жесткой политики, провозглашаемые политическими деятелями, могли усилить положение стронников твердой руки в кругу облеченных властью лиц, но не могли вынудить гэнро принять окончательное решение. Политические деятели добились лишь подъема общественного мнения в поддержку войны, так что, когда олигархи в конце концов решились на войну, убеждать население в ее необходимости было уже не нужно. Энтузиазм населения был так высок, что некоторые наблюдатели даже назвали Русско-японскую войну «народной войной». Как утверждает Киосава, сотрудничество японского народа с правительством началось с началом войны. Однако знаменитое киококу ичи (национальное единство) в войне было по большей части поверхностным явлением.