Текст книги "Бейкер-стрит и окрестности"

Автор книги: Светозар Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Впрочем, шествие электричества было не таким уж триумфальным, как это может показаться. Благодаря улучшению качества светильного газа и внедрению калильной сетки, и при более низких ценах на газовое освещение конкуренция между двумя типами освещения еще долго шла почти на равных, несмотря на явные преимущества электричества в яркости и в санитарно‑гигиенической стороне дела.

В 1910 году Уильям Кулидж из «Дженерал Электрик» изобрел лампу с вольфрамовой нитью накаливания, световая отдача которой составляла до 10 люменов на ватт. Но настоящий перелом произошел в 1912 году, когда Ирвинг Лангмюр выявил преимущества витой вольфрамовой нити накаливания, если она работает в среде инертных газов (сперва азота, а затем и смеси азот и аргон), что позволило выпустить лампы в 40, 60 и 100 Вт.

После этого события мы встретимся с Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном только один раз, последний, через два года в рассказе «Его прощальный поклон», поэтому мы не станем следить за дальнейшим развитием электрического освещения, а посмотрим на другие средства освещения, использовавшиеся на Бейкер‑стрит.

В середине 1890‑х годов серьезным соперником традиционного светильного газа и электричества казался новый осветительный газ – ацетилен, выделяющийся при соединении воды с карбидом кальция и обладающий ярким и чистым пламенем. В 1894 году французский химик Муассан открыл способ получения карбида кальция накаливанием угля с известью в особой электрической печи при температуре 3000–3500 °C, что позволяло сделать его достаточно дешевым при производстве в больших количествах. При одинаковой силе света стоимость ацетиленового освещения была в полтора‑два раза ниже электрического. Однако ацетилен был ядовит и взрывоопасен. Менее ядовитый, чем светильный газ, ацетилен не имел специфического запаха, который позволял бы заметить его утечку. Поэтому к нему примешивали не улучшающие его светильных свойств, но обладающие резким запахом газы. То же самое делали для уменьшения взрывоопасности: смешивали со светильным газом или растворяли в некоторых других газах. Однако ацетилен не сумел победить в конкуренции с электричеством и использовался в тех случаях, когда требовался автономный источник, дающий сильный и яркий свет, который по несовершенству тогдашних аккумуляторных батарей не могли обеспечить электрические лампы – в фонарях экипажей и автомобилей, в освещении железнодорожных поездов и при горных работах.

Почти наверняка на Бейкер‑стрит имелись керосиновые лампы. В 1850 году Джеймс Янг запатентовал технологию очистки нефти и разделения легких и тяжелых нефтяных фракций при низкой температуре, которую начал разрабатывать еще за два года до того в Дербишире после обнаружения источника нефти в месторождении угля. Получаемое при этом светильное минеральное масло было названо им «керосином», и с начала 1860‑х годов оно стало в Британии самым распространенным источником света. Керосин был дешев, а керосиновые лампы неприхотливы в использовании, поэтому он долго выдерживал конкуренцию газа и электричества. В доме миссис Хадсон керосиновые лампы наверняка использовали как наиболее удобные автономные источники света. Как и газовые светильники, они имели свои неприятные стороны: при небольшом пламени из‑за прикрученного фитиля или недостаточном поступлении кислорода они давали сильный неприятный запах, а если в лампе кончался керосин, она начинала выбрасывать в воздух клубы черного дыма. Слишком короткий фитиль норовил провалиться внутрь лампы, а стекла нуждались в ежедневной чистке от копоти. К тому же до 1890‑х годов керосин продавался с большим содержанием быстро испаряющегося бензина, поэтому нередко происходили взрывы, приводившие даже к человеческим жертвам.

Позднее продажа взрывоопасного минерального лампового масла была запрещена.

Все еще оставались в обиходе масляные лампы, в которых применялся либо животный, либо растительный жир. К первому относился китовый или тюлений жир, а из растительных употреблялось оливковое или рапсовое масло. К 1881 году масляные сигнальные фонари на железных дорогах были окончательно вытеснены фонарями, использовавшими минеральное масло или керосин. Но большинство фонарей, известных как «бычий глаз», все еще оставались масляными. Название свое эти фонари получили от толстой стеклянной выпуклой линзы, позволявшей фокусировать свет. Имелись две разновидности этих фонарей: фонарь с заслонкой, позволявшей закрывать свет не гася фонаря, и обычный, без заслонки. Первая из этих двух разновидностей называлась потайным (black или dark lantern) фонарем и использовалась как полицией, так и преступниками. В рассказах «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», «Чертежи Брюса‑Партингтона», «Лига рыжих» Шерлок Холмс тоже использует потайной фонарь. Потайной фонарь представлял собой внешний оловянный кожух цилиндрической формы, как правило, окрашенный снаружи в черный цвет и увенчанный гофрированным многоуровневым вентиляционным колпаком. Спереди на нем была установлена стеклянная увеличивающая линза с блендой, не дававшей лучу света рассеиваться в стороны. Внутрь помещалась масляная лампа с резервуаром и регулируемым фитилем. Позади пламени находился полированный отражатель, позволявший добиваться довольно сильного потока света. Для регулировки количества света, проходившего через линзу, поворачивали вентиляционный колпак, вместе с коим поворачивалась и перемещавшаяся между пламенем и линзой металлическая заслонка. В некоторых моделях для управления заслонкой использовался рычажок под линзой или позади фонаря. Полицейский, сторож или преступник мог вообще закрыть заслонкой пламя, делая его невидимым для посторонних. На полицейских фонарях сзади были две поворачивавшиеся проволочные скобы, использовавшиеся как ручки, и зажим для крепления на ремне.

Следующим средством освещения были спиртовые лампы, в которых использовался ватный фитиль, пропитанный бензолом. Спиртовки давали пламя значительно большее, чем свечи, если имели достаточно горючего для пропитки и были сравнительно безопасны, если хозяева их не додумывались заняться обрезкой фитиля вблизи открытого пламени, у горящего камина или над газовым рожком, и являлись самым дешевым источником небольшого локального освещения. Если спиртовка использовалась в качестве ночника, то, во избежание появления в комнате пара и запахов, после того как фитиль прикручивали, ее рекомендовалось ставить под дымоход.

Наиболее древними из используемых источников света были свечи. С 1840 года вместо стеариновых свечей стали изготовлять свечи парафиновые, и в этом виде свеча дожила до наших дней и продолжает существовать в начале XXI века. Свечи были самым дорогим и самым неэффективным способом освещения и применялись там, где необходим был мобильный и компактный источник света, еще более компактный, чем масляный фонарь. Например, в устройствах pocket lantern, которые в «Знаке четырех» и «Происшествии в Вистерия‑Лодж» неправильно переводят как карманный фонарик. Это термин обозначал фонарь‑контейнер, куда можно было поместить любой переносной источник света. Такие фонари бывали настенными и переносными, часто они использовались для чтения в садовых беседках. Холмс возил с собой небольшой футляр для свечи, одна из сторон которого имела стекло. Футляр этот был чуть больше самой свечи, но защищал ее нестойкое пламя от ветра и непогоды.

Доктор Уотсон в семье

Как мы знаем из рассказов «Приключения клерка» и «Палец инженера», вскоре после женитьбы на мисс Мэри Морстон доктор Уотсон приобрел в районе Паддингтон клиентуру у старого мистера Фаркуара, страдавшего от недуга, схожего с пляской Св. Витта. Когда‑то у него была обширная практика, приносившая 1200 фунтов годового дохода, но к моменту приобретения ее Уотсоном она давала чуть больше 300 фунтов. Уотсон энергично взялся за дело, полагая, что через несколько лет практика расцветет как прежде. Видимо, в чем‑то он оказался прав, потому что уже летом 1889 года в его распоряжении был целый дом неподалеку от Паддингтонского вокзала с отведенной специально под приемную комнатой, и они с женой нанимали горничную. «Практика моя неуклонно росла», – писал об этом времени Уотсон.

Молодой врач с растущей практикой (который лечил столь многих пациентов во время прошлогодней эпидемии): ЭТОЙ

По своим новым доходам доктор Уотсон попадал в категорию состоятельного среднего класса. Даже умеренно доходная практика давала до 700 фунтов в год. Вызов врача стоил недешево. «Домашний консультант» Касселла (1869–71) указывал сумму в 2 гинеи в качестве платы за консультацию, плюс затраты на поездку: 1 гинея за каждую милю, если в кэбе или омнибусе, или 14 шиллингов по железной дороге в одну сторону. Стоимость визитов доктора Уотсона к пациентам на дом, обычно включая лекарства, реально колебалась от 2 шилл. 6 пенсов до 10 шилл. 6 пенсов в зависимости от платежеспособности пациента и увеличивалась в случае ночных вызовов. Кондуктору с Паддингтонского вокзала визит мог стоить всего 1 шилл. 6 пенсов.

Судя по информации, которую счел нужным сообщить о себе Уотсон, он относился к тому классу медиков, который еще во время его учебы в университете стоял довольно низко на социальной лестнице – к хирургам и аптекарям. Главным отличием хирургов от обычных врачей с точки зрения социальной иерархии была необходимость длительного практического обучения, которое Уотсон проходил в больнице Сент‑Бартоломью, а позднее в военно‑медицинской школе в Нетли. Как «работавшие руками», хирурги выпадали из круга джентльменов, куда врачей уже давно допускали.

По установившемуся обыкновению, врачи для соблюдения статуса «джентльмена» никогда не брали денег непосредственно у пациентов, предпочитая, чтобы деньги клали невзначай на стол завернутыми в бумагу, ибо джентльмены не работают за деньги. Врачей во время визитов на дом приглашали за семейный стол, в то время как хирурги обедали с прислугой. Хирурги имело дело с травмами, зашивали раны, делали первоначальный осмотр пациентов. Врачи часто ограничивались исключительно назначением лекарств. Еще в 1850‑х годах характерной фигурой на лондонских улицах был «докторский мальчик» в аккуратном цилиндре и коротком жакете с несколькими рядами посеребренных пуговиц, который посещал пациента вместе с доктором, а потом отправлялся за выписанными лекарствами и доставлял их больному.

Тем не менее к концу 1890‑х большинство хирургов, не состоявших в штате больниц, уже занимались общей практикой. Изменился и социальный статус хирурга, практически сравнявшись с положением врача. Более того, к рубежу столетий хирурги стали даже более ценимы и уважаемы в обществе, чем просто врачи‑терапевты.

Жизнь доктора Уотсона в Паддингтоне (а также в Кенсингтоне и на Куин‑Анна‑стрит) отличалась от его холостяцкой жизни с Холмсом на Бейкер‑стрит. Доктор снимал дом целиком. На первом этаже в комнате, выходившей окнами на улицу, размещалась столовая, где в приемные часы посетители дожидались приглашения в кабинет. Остальное время помещение действительно служило столовой. В центре комнаты располагался большой квадратный, круглый или прямоугольный стол с простой столешницей, покрытой скатертью и украшенной сложной композицией из цветов. Вокруг стола ставились стулья с высокими вертикальными спинками: часто эти стулья имели кожаную обивку, так как ее легко было чистить. Во главе стола должно было стоять большое кресло с подлокотниками, предназначавшееся для доктора Уотсона – обычно оно носило название «резчик», поскольку во время трапезы хозяин резал жаркое. Лишние стулья ставились вдоль стен. Скорее всего, большинство стульев стояли там всегда, поскольку Уотсон нигде не упоминает об обедах, которые он давал бы своим знакомым, да и о своих друзьях или подругах жены он тоже нигде не говорит. А стулья у стен были удобны для пациентов во время ожидания приема.

Задняя комната была значительно более востребована. Во‑первых, она служила семейству Уотсонов для ежедневных трапез, а также была местом, откуда миссис Уотсон управляла хозяйством. Она же использовалась доктором как смотровая. В доме Уотсонов непременно было помещение для приготовления лекарств – очень часто хирурги брали на себя также и роль фармацевтов и сами готовили и продавали препараты.

Гостиная Уотсонов мало отличалась от гостиной на Бейкер‑стрит, а вот спальня требовала для жены если не отдельной комнаты, то, по крайней мере, собственной гардеробной с зеркалом и шкафчиками, где миссис Уотсон могла хранить свою, уже и в те времена многочисленную, парфюмерию и косметику.

Однако главное отличие состояло собственно в семейной жизни. В системе поведения, которая была выработана английским средним классом к середине XIX века, все сферы жизни были поделены на две категории: на норму и отклонение от нее. Частью эта норма была закреплена законодательно, частью выкристаллизовалась в викторианском этикете, частью определялась религиозными представлениями и предписаниями.

Замужняя женщина из среднего класса освобождалась от всякой грязной домашней работы, которая возлагалась на прислугу, причем количество прислуги являлось показателем состоятельности семьи и положения в обществе. В 1861 году Изабель Битон в своем руководстве «Обязанности хозяйки дома» назвала жену «домашним генералом». Она объясняла, что домохозяйка сопоставима с командующим армией или главой предприятия. Чтобы управлять респектабельным домашним хозяйством и обеспечивать счастье, комфорт и благосостояние своему семейству, она должна выполнять свои обязанности разумно и в полном объеме. Так, она обязана контролировать прислугу, давать ей указания и поручения, что не столь уж легкая задача, поскольку многие из слуг не заслуживают доверия.

При годовом доходе в 600–700 фунтов семья Уотсонов могла позволить себе горничную (12–16 фунтов в год) и кухарку (16–20 фунтов). Мэри Уотсон следовало не только следить за работой прислуги, но также вести расходную часть бюджета. Ей пришлось узнать много нового, от чего она была прежде ограждена. Например, что 50‑килограммовый мешок картофеля можно купить за 6 шиллингов, и этого количества хватало четырем‑пяти домочадцам на три месяца, т. е. картофель стоил приблизительно 6 пенсов в неделю. При покупке же меньшего количества или не в сезон стоимость потребляемого картофеля возрастала в два раза, уже до 1 шиллинга. Или то, что летом тонна угля (которой хватает примерно на месяц) обходится примерно в 15 шилл., зато зимой то же количество стоит уже 1 фунт 1 шилл.

Кролики продавались в Лондоне от 2 до 2 шилл. 6 пенсов за пару. Цена хлеба постепенно снижалась от 1,5 пенсов за фунт до 1,32 пенса (он выпекался «четвертными буханками», т. е. из 3,5 фунтов пшеничной муки (¼ стоуна), и весил приблизительно 1,96 кг). В год женитьбы Уотсона у него уходило в неделю: на мясо 4 шиллинга, на муку – 2 шилл., на овощи (8 кг) – 1 шилл., на хлеб (10 буханок) – 2 шилл. 3,5 пенса, на масло – 1 шилл., на фрукты – 1 шилл. 6 пенсов, на молоко – 10,5 пенсов, на чай (полфунта) – 1 шиллинг, на какао (полфунта) – 6 пенсов, на сахар (4 фунта) – 10 пенсов, на мыло (1,2 фунта; до 1885 года оно продавалось бакалейщиками в длинных брусках и отпиливалось струной на вес прямо в лавке) – 6 пенсов, на уголь (1 английский центнер, 50,8 кг) – 1 шилл. 3 пенса, на керосин (четверть галлона в неделю) – 3 пенса. Аренда дома за год стоила около 100 ф., газ обходился в 28 ф. 19 шилл., на мясника уходило 46 ф. 10 шилл., на булочника – 9 ф. 8 шилл. 8 пенсов, на молочника – 35 ф. 4 шилл. 8 пенсов, на бакалейщика – 38 ф. 8 шилл. 10 пенсов, на зеленщика – 10 ф. 6 шилл., на торговца птицей – 10 ф. 3 шилл. 7 пенсов. На одежду для миссис Уотсон в год шло более 35 ф., одежда самого доктора обходилась дешевле – примерно в 20 ф.

Еще одной обязанностью миссис Уотсон была организация приемов и обедов для поднятия престижа доктора, знакомства с новыми людьми и установления экономически важных отношений. При этом она должна была посвящать достаточно времени умножению собственных умений и повышению своего культурного уровня.

Предполагалось (и в этом старались убедить своих читательниц многочисленные книги по домохозяйству и этикету), что женщины должны вести образ жизни благородной леди. В действительности, запертые в тесном домашнем мирке, женщины среднего класса и их дочери пребывали в праздном безделье. Как писала в 1842 году Сара Эллис в книге «Женщины Англии», «множество томных, вялых и бездеятельных молодых леди, покоящихся сейчас на своих диванах, ворча и жалуясь в ответ на любой призыв приложить к чему‑либо усилия, лично мне представляются весьма плачевным зрелищем».

Мужчине викторианская «норма» предписывала по отношению к жене некое подобие средневековой куртуазности, преувеличенное внимание и учтивость. Кроме того, он должен был принимать активное участие в общественной, политической и деловой жизни. Он не покладая рук трудился над повышением своего социального статуса, обеспечивал финансовое благосостояние семьи и был в своей семье главой и непререкаемым властителем.

До женитьбы на мисс Мэри Морстон доктор Уотсон в течение семи лет вел жизнь истинного джентльмена, т. е. форменного бездельника, удовлетворяясь в первые девять месяцев своего пребывания в Лондоне пенсией 11,5 шилл. в неделю, а затем вообще непонятно откуда получая средства к существованию. Майкл Харрисон для объяснения этого феномена высказал даже предположение о родственных связях Уотсона со знаменитой банкирской фирмой индийской армии «Уильям Уотсон и Ко.», чей вест‑эндский офис находился на углу Чарльз‑стрит и Риджент‑стрит, всего в двухстах ярдах от бара «Критерион», где Уотсон встретил Стэмфорда.

Мэри Морстон не принесла мужу никакого приданого: Сокровище Агры было рассеяно по дну Темзы. Но даже если бы Джонатан Смолл не сделал этого, а Мэри Морстон, оставшись одной из самых завидных и богатых невест, все‑таки вышла замуж за Уотсона, он все равно не имел бы права самочинно распоряжаться этими сокровищами, как это делали мужья в прежние времена. В 1882 г. «Закон о собственности замужних женщин» гарантировал женщине право самой распоряжаться имуществом, принесенным ею в брак. Поэтому доктору в любом случае пришлось бы покупать практику, хотя он, быть может, с большим удовольствием проводил бы время со своим другом Шерлоком Холмсом.

Домашнее заключение для дам и девиц тоже переставало быть обязательной чертой их жизни. В 1880‑х в Лондоне были открыты несколько женских институтов, художественные студии, женский фехтовальный клуб, а в год женитьбы доктора Уотсона даже особый дамский ресторан, куда женщина могла спокойно прийти без сопровождения мужчины. Среди женщин среднего класса было довольно много учителей, появлялись женщины‑врачи и женщины‑путешественницы, так что не все проводили большую часть своего времени лежа на диване, истощенные постоянными родами и невзгодами брака.

Секс и дети

Самым болезненным вопросом в викторианской семье был вопрос интимных отношений, заключавший в себе конфликт между сексом как репродуктивным актом и актом эротическим. Сексуальная сфера также была поделена на норму и отклонения. В интимных отношениях норма лишала женщину права на чувственность. В идеале она была целомудренна и чиста (кроме времени менструации), даже косметика не должна была украшать ее, а половые отношения с мужем должны были ограничиваться исключительно потребностями деторождения. Секс в супружестве как взаимное удовольствие викторианской моралью даже не рассматривался. Существует легенда, правда, получившая хождение только в 1930‑е годы, что любая дама викторианской эпохи при исполнении супружеских обязанностей «ложилась на спину, закрывала глаза и думала об Англии» – ведь больше от нее ничего не требовалось, ибо «леди не двигаются».

Известный врач Уильям Актон полагал, что респектабельные женщины мало обеспокоены сексуальным желанием, будучи счастливы сами по себе и в общественной жизни, подчиняясь своим мужьям из побуждений внутренней гармонии и желания материнства. Руководства по гигиене заявляли, что чем культурней женщина, тем больше ее характер очищен от чувственности, и предостерегали от «любых спазматических конвульсий» во время соития, чтобы те не послужили препятствием зачатию.

Среди писем к Мэри Стопс, английской активистке движения за контроль рождаемости, есть письмо, написанное в 1920 году пожилым мужчиной, который признавался, что около 1880 года, будучи молодым мужем, он «был напуган и думал, что это был какой‑то вид припадка», когда у его жены произошел оргазм.

Медицинская литература и всевозможная, как сейчас сказали бы, «научно‑популярная» литература для новобрачных, касаясь очень многих щекотливых по тогдашним понятиям тем, активно пропагандировала среди мужчин умеренность в сексе.

«Между центральной нервной системой и половым аппаратом существует связь, в чем обыкновенно каждый муж, злоупотребляющий наслаждением любви, скоро и горько убеждается, – писал доктор Карл фон Гельзен в книге „Гигиена новобрачных“ (1889 г.), рисуя далее совершенно апокалиптическую картину. – Сперва у него ослабевают духовные способности, как‑то: память, внимательность, размышления и способность заниматься продолжительной умственной работой, между тем как способности воображения, красноречия и музыкальности даже подчас значительно повышаются. Силы пропадают, чувства возбуждаются, и перед нами типичная картина нервного ипохондрика, жалующегося на всевозможные страдания, в особенности на головные боли в затылке или на боль половины лба. Далее, он жалуется на затруднение пищеварения, запоры и пр., откуда вытекают и другие последовательные большие или меньшие затруднения в отправлениях различных органов. Ослабленный таким образом организм теряет свою способность сопротивляться болезнетворным причинам, откуда являются катары слизистых оболочек носа, горла, глаз, кишечника и пр., влияющих теперь на него сильнее, чем в прежнее время неослабленного здоровья. Наконец, расслабленный организм легко может сделаться добычей чахотки, рака или какой‑нибудь повальной болезни».

В изданном в 1889 году в Амстердаме английском порнографическом романе «Венера в Индии, или Любовные приключения в Индостане» имеется такой пассаж, характеризующий отношение типичной викторианской жены к сексу:

«Ибо дражайшая моя жена, благородный читатель, была воплощением страсти: она не была одной из тех, кто холодно подчиняется нежности своего мужа, потому что это их обязанность делать так, обязанность, однако, выполняемая не с удовольствием или радостно, но больше как разновидность епитимьи! Нет! С нею не было такого: „Ах! нет! позволь мне поспать сегодня вечером, дорогой. Я дважды делала это вчера вечером, и я не думаю, что ты в самом деле можешь хотеть этого опять. Ты должен быть целомудреннее и не мучить меня, как если бы я была твоей забавой и игрушкой. Нет! Убери свою руку! Оставь мою ночную рубашку в покое! Я заявляю, что ты ведешь себя самым неподобающим образом!“ и т. д., пока, изнуренная упорством своего мужа, она не решает, что самый короткий путь, в конце концов, будет состоять в том, чтобы позволить ему добиться своего, и поэтому нехотя позволяет раскрыть свою холодную щелку, неохотно раздвигает свои некрасивые ляжки и лежит бесстрастным бревном, нечувствительная к усилиям мужа высечь искру удовольствия из ее ледяных прелестей».

О существовании такого явления, как женский оргазм, не подозревали не только обычные люди, но и большинство врачей. Однако доктор Уотсон, скорее всего, в это число не входил. В том, что он поведал читателям о своей жизни до возвращения в Англию из Афганистана на корабле «Оронто» в январе 1881 года, имеются странные неточности. Согласно «Этюду в багровых тонах», в 1878 году он получил степень доктора медицины в Лондонском университете и после обучения на курсах в военной школе в Нетли был назначен ассистентом хирурга в V Нортумберлендский стрелковый полк.

«В то время полк стоял в Индии, и не успел я еще присоединиться к нему, как разразилась вторая Афганская война. Высадившись в Бомбее, я узнал, что мой корпус двинулся через перевал и был уже глубоко на вражеской территории. Вместе с другими офицерами, попавшими в такое же положение, я пустился вдогонку и сумел благополучно добраться до Кандагара, где, наконец, нашел мой полк и тотчас же приступил к своим новым обязанностям». Здесь мы сталкиваемся с откровенным обманом. Уотсон никак не мог догнать 5‑й стрелковый полк в Кандагаре, потому что этот полк никогда там не квартировал. Полк был частью войск Пешаварской долины и использовался в Хайберском проходе, Базарной долине, в Ланди‑Котал и Джелалабаде на северных территориях. Уж скорее он мог присоединиться к 66‑му (Беркширскому) полку, хотя, оставаясь с ними, он не попал бы в Афганистан по крайней мере еще год, поскольку беркширцы отбыли из Бомбея в Кандагар только в начале 1880 года. О возможном времяпрепровождении Уотсона в течение года может свидетельствовать фраза в описании мисс Мэри Морстон, точный перевод которой таков: «При моем опыте с женщинами, который распространяется на многие нации и три отдельных континента, я никогда не видел лица, которое бы так ясно свидетельствовало об утонченной и чувствительной натуре».

Мы не знаем, что делал Уотсон в Лондоне после возвращения из Афганистана, вдали от колониальных развлечений и полковых борделей. В год женитьбы Уотсона, по оценкам полиции и медицинского журнала «Ланцет», только в Лондоне насчитывалось около 80 тысяч проституток. Те, кто не считал возможным из этических или экономических соображений, либо из опасений заразиться венерической болезнью, обращаться к проституткам, могли погрузиться в мир запретных эротических фантазий, предлагавшихся порнографической литературой, которую всегда можно было купить в одной из книжных лавок на улице Хоуливел‑стрит близ Стрэнда между соборами Святого Климента и Святой Марии. Большинство этих изданий печаталось в Париже и Брюсселе, хотя в выходных данных указывалась Англия. С середины 1890‑х главными зарубежными поставщиками порнографии были проживавшие в Париже Чарльз Каррингтон и Гарри Николз, который до этого был партнером Леонарда Смитерза, одного из самых видных британских издателей эротики. Уже упоминавшаяся «Венера в Индии» повествовала о неутомимом офицере и джентльмене капитане Чарльзе Деверуксе, расквартированном в Индии во время войны с афганцами – то есть практически о собрате по оружию нашего доктора Уотсона. В первой истории капитан Деверукс увлечен замужней женщиной, муж которой пребывает на фронте; во второй – предается любовным утехам с дочерьми‑подростками своего командира. Небольшой перечень наиболее популярных книг позволяет представить себе это чтиво: «Сила месмеризма: эротическое изложение развратных событий и фантазий» (1880–91), «Любовные впечатления хирурга» (1881) Джеймса Редди, «Воспоминания хлыща» Джона Клеланда (1885 г.), «Автобиография блохи» (1887), «Лаура Мидлтон, ее брат и любовник» (1890), «Любовные связи развратного кардинала» (ок. 1890) и т. д. и т. п.

Выяснение того, посещал ли доктор Уотсон лондонские бордели и читал ли он порнографическую литературу, отсутствует в списке задач этой книги. Для нас интересней другое. Неизменный спутник Шерлока Холмса был дважды (или даже трижды) женат. В браке с мисс Мэри Морстон, продолжавшемся с ноября 1888 года вплоть до ее смерти в 1893 или 1894 году, Уотсон детей не имел. Между тем беременность была неотъемлемой и неизбежной частью жизни любой состоящей в браке или сожительстве викторианской женщины. В середине XIX века англичанка в среднем рожала до 6 детей, а свыше 35 % всех замужних женщин имели 8 и более детей. Материнство было составной частью образа «идеальной женщины» в викторианскую эпоху. Материнская любовь расценивалась как, быть может, единственное действительно бескорыстное чувство на Земле. Счастливая многодетная мать была общественным идеалом для среднего класса. Сама королева Виктория, воплощение названной в честь ее эпохи, имела 9 детей. Почему же Уотсон так и не стал за пять лет отцом?

Ответов может быть четыре. Первая, и наиболее вероятная причина – бесплодие одного из супругов. Среди вещей, от которых следовало защищать женщину, в викторианском обществе находилась и медицина. Для мужчины осмотр врачом был процедурой обыденной, но если в семье среднего класса заболевала женщина, медицинское обследование превращалось в проблему. Женщина могла позволить себе проконсультироваться с врачом в присутствии мужа или компаньонки, и даже показать на манекене, где она чувствует боль. Но гинекологическое обследование производилось только в самом крайнем случае. Сам осмотр производился под простыней в затемненной комнате, либо врач и пациентка должны были быть разделены ширмой. Да и сама медицина тех дней не так уж много знала об этих предметах. Доктора не желали иметь дело с репродуктивными и сексуальными проблемами своих пациентов и пациенток. В предисловии к книге «Женщины в здоровье и болезни», изданной в 1889 году, врач Роберт Белл утверждал: «Мы не собираемся создавать в этой книге систему психологии сексуальной жизни. Цель этого трактата состоит в том, чтобы просто записать различные психопатологические проявления половой жизни в человеке и уменьшить их до их естественных состояний. Важность этого предмета, однако, требует научного исследования из‑за его судебного значения и его глубокого влияния на общее благо. Только тогда врач‑адвокат узнает, сколь ужасен недостаток наших знаний в области сексуальности».

Анни Безант в предисловии к «Закону народонаселения» в разделе, посвященном методам контрацепции, писала: «дальнейшее исследование этого предмета очень необходимо, и очень желательно было бы, чтобы больше мужчин‑медиков посвятило себя этой важной отрасли физиологии». Но тех, кто рисковал сделать это, наказывали; в 1886 г. секретарь медицинского отделения Мальтузианской лиги, доктор Генри Оллбатт, был лишен медицинской лицензии за публикацию «Справочника жены», книги по женскому здоровью, содержавшей менее четырех страниц о контрацепции.

Здесь мы подошли ко второй возможной причине – сознательному предохранению от беременности. Кажется странным говорить о предохранении от беременности в викторианские времена при идеализации материнства, однако в сохранившихся письмах сама королева Виктория предстает совсем не викторианкой в своем отношении к этому состоянию. В неожиданно откровенном письме своей дочери о беременности она говорит: «Все, кто тебя любит, надеются, что ты обойдешься без этого испытания хотя бы год… Если бы у меня был год счастливого удовольствия с дорогим Папа для себя, как бы я была счастлива! Но я была на 3,5 года старше; и поэтому я тотчас была наказана – и как же я была взбешена!»