Текст книги "Путь Богини Мудрой"

Автор книги: Светлана Крушина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

– Дорогу! Дорогу! – громко и требовательно покрикивал один из храмовников. Но и без того люди в тяжелом молчании расступались перед преступником и его конвоирами. Провожали их взглядами.

Улица начиналась у ступеней храма Перайны, вилась меж домов (от многих ныне остались одни почернелые печные трубы) и вскоре выворачивала на широкую площадь. Посреди площади возвышалось огромное, пышное, раззолоченное святилище Бога-Солнца. И улица, и площадь были запружены народом. Люди, правда, повсюду покорно и тихо расступались перед процессией.

Недобрые взгляды давили на плечи, как камни. Хлестали, как пощечины. Лионелю хотелось ссутулиться, съежиться, припасть к земле – только бы на него перестали смотреть. Лучше бы обсыпали бранью, закидали камнями, наплевали в лицо! Все лучше, чем эти тяжкие, обвиняющие взгляды. Но он заставлял себя выпрямиться. Смотрел прямо в лица обступавших его людей. Он невольно искал среди множества лиц знакомые черты. Однажды ему показалось, что в толпе мелькнули черные глаза госпожи Аманды. Другой раз примерещилось бледное, искривленное лицо Ивона.

Путь был недолог, но показался вечностью. Наконец, Лионель остановился перед храмом. Поднял глаза на сверкающий в солнечных лучах стеклянный купол. Над входом висело огромное медное солнце. В нем отражался свет солнца настоящего – оно стояло уже высоко в небе.

Лионель вошел в алтарный зал, следом хлынула толпа желающих своими ушами услышать приговор Поджигателю. Со всех сторон набежали проворные и неслышные служители Прайоса, оттеснили народ к стенам.

Справа от алтаря, на возвышении сидели пятеро судей. Все – уважаемые, честные горожане. Лионель знал их всех. В свое время ему даже приходилось лечить одного из них. А у другого, седого и полного, как-то захворала внучка… Теперь все пятеро смотрели на Лионеля сурово и холодно. Будто не узнавали.

Он стоял перед ними, словно оцепенев. Спиной чувствовал враждебные взгляды.

– На колени, – вполголоса обратился к нему один из храмовников (четверо их так и стояли вокруг, склонив головы). Несильно толкнул в спину. Лионель повиновался.

Откашлявшись, Первый судья развернул перед собой свиток и заговорил. Его слова с трудом достигали сознания юноши. Он мало что слышал и еще меньше понимал.

…Дерзкий, возомнивший о себе юнец… недостойный милости Богини… непозволительная гордость… пренебрежение советами старших наставников… преступная самоуверенность и легкомыслие… запрещенные опыты… неисчислимые беды… жертвы и разрушения… множество погибших и лишившихся крова… мужья, потерявшие жен… матери, потерявшие детей… дети, оставшиеся без родителей…

– Дайте подсудимому воды! – вдруг громко проговорил Второй судья. Один из четверки храмовников заколебался, бросил взгляд на белого, застывшего в оцепенении Лионеля. Шагнул было в сторону… Юноша, который до того смотрел в пол, поднял на судей глаза. И сказал тихо, но внятно:

– Благодарю вас, мэтр, но не стоит беспокоиться. Воды мне не нужно, я чувствую себя хорошо.

По толпе прошел рокот. Второй судья с сомнением скосил глаза на Лионеля.

– Кхм… воля твоя, воля твоя, юноша.

Чтение возобновилось.

– Ввиду всего сказанного, подсудимый, по имени Лионель сын Германа, был отлучен от братства Богини Мудрой и передан в руки правосудия Прайоса… Мы же, служители справедливого Бога-Солнца, постановили: названный Лионель сын Германа, в прошлом – аркарский маг… приговаривается к смерти!

Многоголосый вздох всколыхнул пропитанный солнцем воздух высокой залы. Даже стекла дрогнули в округлом куполе! Лионель тоже глубоко вздохнул. Вот оно! Искупление.

Но судья переждал и заговорил снова.

– Однако, принимая во внимание прежние заслуги преступника перед городом – ибо многие из нас знают этого человека как искусного лекаря, перед которым, бывало, отступал сам Борон, – а так же прислушавшись к голосам, прозвучавшим в его защиту… суд постановил заменить смерть пожизненным изгнанием.

Толпа взревела. Лионель качнулся назад, и кто-то из храмовников схватил его за плечи. Такого исхода юноша никак не ждал…

– Преступник должен покинуть город в двадцать четыре часа. Ему дозволяется взять с собой все, что он почитает нужным: деньги, личные вещи, документы. Дозволяется так же попрощаться со всеми, с кем он пожелает. Преступнику не дозволяется ни под каким предлогом возвращаться в город никогда, до самой его смерти. Понял ли ты ясно мои слова, Лионель сын Германа? – бесстрастно обратился Первый судья к Лионелю.

– Да, – тихо, но отчетливо ответит тот.

– Имеешь ли ты что-нибудь сказать суду?

Лионель приподнялся было, но чужие руки властно надавили ему на плечи. Он снова упал на колени.

– Я прошу суд о снисхождении…

Толпа зароптала, судьи нахмуренно запереглядывались.

– Тихо! – перекрывая гул голосов, крикнул Второй судья. – Тихо! – он наклонился к Лионелю. – Приговор ты слышал. Обжалованию он не подлежит.

– Я только хотел бы просить отсрочить его исполнение. И дозволить мне остаться в Аркаре на время, потребное для полного излечения девицы Лионетты…

– Негодяй! – послышалось отчетливое восклицание. Лионель узнал голос Ивона.

– Тихо! – призвал к порядку Третий судья. Воздел руки к стеклянному куполу, сквозь который струился яркий солнечный свет. – Больше почтения к Богу-Солнцу в его собственном доме.

Судьи наклонились друг к другу, сблизив головы. Пошептались. Вдруг толпа всколыхнулась, и какая-то растрепанная женщина протолкалась сквозь плотную массу людей и бросилась к основанию возвышения. Покрывало на ее голове сбилось, открыв бледный лоб, запавшие глаза и неубранные черные волосы. Сердце Лионеля учащенно заколотилось – он узнал госпожу Аманду. Изменилась она ужасно. Иссохла, почернела. При виде ее выражение лиц всех пяти судей разом изменилось. На несчастную женщину они смотрели с жалостью и сочувствием.

– Это моя дочь, он говорит о моей дочери! – вскричала госпожа Аманда, протягивая к ним исхудавшие руки. – Лионетта, моя девочка, моя единственная дочь! По вине этого негодяя она едва не погибла! Умоляю, позвольте ему остаться. Пусть вернет мне мое несчастное дитя! А после убирайся, слышишь? – она резко обернулась к Лионелю. Черные неистовые глаза сверкнули. – Убирайся, и не смей никогда впредь с ней заговаривать! Не смей даже взглядом касаться, колдун! Злодей! А я-то еще привечала тебя в своем доме! Так-то ты отплатил мне за все добро! Убийца!

Если бы Лионель мог, он бы спрятал лицо в ладони. Но его запястья по-прежнему были связаны за спиной. И он мог только наклонить голову. Невыносимо хотелось провалиться сквозь пол, прямо в подземные казематы. И остаться там навсегда, в темноте и холоде. Каково было слышать это «убийца» от женщины, которая была ласкова с ним, как мать!..

Судьи еще немного посовещались. Потом выпрямились на своих местах.

– Хорошо. Пусть будет так. Лионель сын Германа может остаться в Аркаре до того дня, пока братья Перайны не признают, что для исцеления девицы Лионетты нельзя сделать большего, чем им уже сделано. Встаньте, добрая женщина. Ступайте домой. Помолитесь милостивой Перайне.

Служитель Прайоса шагнул было к госпоже Аманде, чтобы помочь ей подняться. Но его опередил Ивон. Стремительно пересек залу, на ходу опалил Лионеля яростным взглядом. Бережно подхватил женщину под руки.

– Пойдемте, матушка Аманда. Пойдемте.

Тяжело опираясь на руку Ивона, госпожа Аманда направилась к выходу. Лицо она до самых глаз закрыла покрывалом.

Лионеля сопроводили обратно в храм Перайны. Еще на выходе из зала суда ему освободили руки и сняли с шеи веревку. Но его это не очень-то обрадовало.

Глава 7

– Ты что-то не слишком весел, – заметил Лекад, когда встретил Лионеля после суда.

– Чего же веселиться?

– Как это – чего? Тебе жизнь сохранили!..

– Вот уж, в самом деле, веселиться нечего, – вздохнул Лионель. – Думаешь, нужна она мне? Такая жизнь-то? Лучше бы уж к Борону в царство…

– Э, парень, – жестом остановил его Лекад. – К Борону ты еще успеешь. А жизнью не кидайся, она у тебя одна. Боги тебе ее дали, а уж ты будь добр, распорядись ею наилучшим образом.

– Я уж распорядился, – тихо сказал Лионель и отвернулся. – Чего же больше…

Лекад мог бы ответить, что он еще очень молод. И впереди у него много дней и ночей. И неизвестно еще, как повернется судьба. И вполне может оказаться, что нынешние несчастья – ни что иное как испытания Богов. Да, Лекад мог бы найти разумные, веские слова. Но будь они хоть трижды разумными и вескими, вряд ли они убедили бы Лионеля. Очень уж тошно ему было. Тяжело, тоскливо на душе. И Лекад не стал тратить слова, просто сжал плечо юноши. Пройдет время, сам все поймет. Время, как говорится, все рассудит.

Тем же вечером к юноше пришел гость. Сначала его проводили к Лекаду, который по-прежнему наблюдал за здоровьем (как физическим, так и душевным) молодого мага и даже стал для него вроде наставника. Гостя Лекад узнал сразу. Этот рослый русоволосый парень с красивым, хотя и сумрачным лицом, давно уже буквально осаждал храм. Пытался пробиться к Лионетте. А теперь вдруг попросил о встрече с магом. Лекаду не очень понравился недобрый блеск серых глаз гостя, но отказать в просьбе он не мог – не по чину. Попросил посетителя подождать и отправился на поиски юноши. Пусть Лионель сам решает, хочет он встречаться со своим соперником или нет.

Лионель, отыскавшийся в палатах врачевания, неожиданно легко согласился.

– Мне кажется, он пришел с дурными намерениями, – предостерег его Лекад.

– Он ничего мне не сделает, – возразил Лионель.

– На твоем месте я бы не был так в этом уверен.

По губам юноши, обычно плотно сжатым, проскользнула грустная улыбка.

– Он меня боится и не посмеет причинить мне вред…

– Боится? – удивился Лекад.

Лионель вновь наклонился к больному, который лежал в забытье.

– Проводи его, пожалуйста, в мою спальню. Я приду через несколько минут.

Ивон сидел на краю лежанки. Ссутулился, опустил голову. Большие красивые руки сжал между коленями, стиснул их так, что побелели пальцы. Когда Лионель вошел и тихо встал в дверях, гость не сразу его заметил.

– Я слушаю тебя, Ивон, – проговорил юноша.

Ивон вскинул голову, покраснел, потом побледнел, и встал. Быстро выпрямился во весь рост, в первую секунду подавляя Лионеля своим физическим превосходством. Но неуютное ощущение, нечто вроде робости, быстро прошло.

– Меня не пускают к Лионетте, – отрывисто сказал Ивон. – Матушка Аманда говорит, что ее лицо… сильно… что она обезображена. Так это?

– Так.

– И она… знает? Видела?.. ей… сказали?

– Да… – выдавил Лионель.

Когда Лионетте разрешили, наконец, вставать с постели, она всеми правдами и неправдами выпросила у Лекада зеркало. Долго разглядывала обезображенное лицо – до конца жизни придется прятаться под покрывалом, – потом отложила зеркало и тихо заплакала. Она ничего не сказала, не упрекнула Лионеля ни словом, ни взглядом, но ее слезы были ему горше любых проклятий. И даже пожалеть ее он не мог – слов не находилось.

– Я хочу ее видеть, – потребовал Ивон.

Лионель вскинул было на него глаза, но долго не выдержал и снова потупился.

– Хорошо. Пойдем.

Ивон шел за ним, дрожа от глубокого волнения. Никто и вообразить себе не мог, как сильно ему хотелось положить обе руки на тонкую шею, торчащую из круглого воротника серого бесформенного балахона, и сжать пальцы. Каким-то чувством он знал, что колдунишка даже не стал бы сопротивляться. Одна минута – и все было бы кончено.

Чтобы бежать искушения, Ивон сунул обе ладони за пояс. И вовсе не ради проклятого колдуна он так поступил. Его жизнь в глазах Ивона стоила не больше, чем жизнь какого-нибудь жучка-древоточца. Но Лионетта могла думать иначе…

– Могу я поговорить с ней наедине? – хрипло спросил Ивон.

Лионель, не оборачиваясь, кивнул.

– Конечно.

Он остался ждать в коридоре. Отошел от двери подальше, чтобы не слышать, о чем будут разговаривать Ивон и Лионетта. О чем бы ни шла у них речь, его это не касалось.

Не прошло и четверти часа, как Ивон вышел из комнаты. С мрачным видом надвинулся на мага.

– Жаль, тебя не выгнали из города раньше! – зашипел он. – Скольких бед можно было бы избежать! Чем провинилась перед тобой Стрекоза, за что ты ее погубил? Ты рисковал своей жизнью – ладно! с собой ты волен делать, что пожелаешь. Но кто тебе дал право рисковать ее жизнью?

Лионель постоял немного, не отвечая. Потом развернулся и медленно побрел по коридору. Вспыхнув, Ивон в несколько шагов нагнал его, схватил за плечо и развернул к себе.

– Колдун проклятый! Тебе и ответить нечего? Ну, если ты проглотил язык, то слушай, что я тебе скажу. Вскоре ты должен будешь убраться из Аркары. И лично я этому безумно рад. Но если я узнаю, что ты звал Стрекозу с собой… намекал ей хоть словом, хоть взглядом… не обессудь – я тебе шею сломаю. Честное слово.

Лионель бесстрастно посмотрел на его руки – Ивону действительно хватило бы силы, чтобы выполнить угрозу.

– Я тебе верю, – кивнул он. – Но я и не думал звать Лионетту с собой. И никогда не позову. Даю тебе в этом мое честное слово.

– Вот и хорошо. Довольно с нее уже горя. Оставь ее, колдун.

Лионель заколебался, словно какие-то слова никак не шли у него с языка. Важные слова, которые обязательно должны быть сказаны. Наконец, он переломил себя и нашел достаточно сил, чтобы взглянуть прямо в лицо Ивону.

– Ну а ты, Ивон? Ты ее не оставишь?

– Никогда… никогда я ее не оставлю.

– Спасибо. Я бы очень хотел, чтобы она тебя полюбила. Правда.

Ивон слегка опешил от этих слов. Ожидал он явно чего-то иного. Пользуясь его замешательством, Лионель поспешно ушел, пока его не успели остановить.

* * *

К угрызениям совести добавился подлый страх за собственное будущее (и за этот страх Лионель яро себя ненавидел). Он прожил на свете без малого двадцать лет, и ни разу не покидал родной Аркары. Более того – большая часть его жизни прошла в стенах храма Гесинды. Здесь Лионель обрел второй дом, который после родителей стал единственным. Сюда, за стены храма, не проникала суета мирской жизни. Здесь над всем царила милость Богини. В храме Лионель ел, спал, учился сам и учил других, принимал пациентов. И в город выходил только по необходимости.

Правда, довольно часто он совершал вылазки за городские стены – в поисках лечебных трав. Как правило, с ним шел кто-то еще, обычно Лионетта или ученики. Он мог бродить по полям и лесам часами, но окружающий мир интересовал его только в той мере, в какой соприкасался со служением Богине и магии. Например, Лионель никогда не смотрел на дерево только ради того, чтобы полюбоваться им. Он думал о том, как его кора и листья могут быть полезны для магических эликсиров… Почти вся его жизнь сосредоточена была в лаборатории и библиотеке. И покидая храм, он заранее предвкушал возвращение… домой.

Другие отлучки, например, путешествия с помощью телепорта, и вовсе не стоило принимать в расчет. Именно телепортом было удобнее и быстрее всего добраться до любого храма Гесинды на материке. И Лионель часто это проделывал ради встреч с медейскими, касотскими или лигийскими братьями. Но порог храма он не переступал. Его никогда не тянуло побывать в дальних краях, погулять по улицам незнакомых городов.

И вот всю оставшуюся жизнь ему придется скитаться по дальним дорогам, в чужих краях. В родной город, в храм, который его воспитал, он вернуться никогда не сможет. И никакой другой храм на материке его не примет. Изгнание из рядов братства захлопнуло перед ним все двери. Богиня отказалась от него окончательно.

Лионель решил не говорить пока о приговоре Стрекозе. К его удивлению, и Ивон ничего ей не рассказал. Вероятно, понимал ничуть не хуже, что разговор получится нелегкий. И, пожалуй, без слез не обойдется, а ей и без того довольно горя. Лионель держался с ней ровно и ласково, как будто ничего не случилось. Отправляясь в спальню Лионетты, скручивал в себе тоску и страх. Это было все, что он мог для нее сделать.

Каждый раз Лионетта спрашивала, скоро ли суд, и он врал, что скоро. Так продолжалось до тех пор, пока к Лионетте не пришла матушка. В отличие от Ивона, она не стала церемониться и подробно передала девушке все, что произошло в храме Прайоса. И даже не скрывала злой радости: наконец-то проклятый колдун оставит их в покое!..

Едва дождавшись прихода Лионеля, девушка накинулась на него с упреками. Схватила его за руки, зашептала отчаянно:

– Почему ты не сказал мне?! Почему? Почему? Зачем ты меня обманывал?!

Лионель – бледный, усталый, – отнял у нее руки, повернулся спиной. Принялся раскладывать на столе принесенные с собой лекарские принадлежности.

– Не хотел тебя огорчать раньше времени. Тебе сейчас нельзя волноваться.

Она ничего не сказала, но он спиной ощущал ее пристальный взгляд.

– Пожалуйста, не смотри так! – взмолился он. – Я заслужил это, правда. Я заслужил и худшего. Не знаю, за что мне было сделано такое снисхождение.

– Как же ты теперь будешь? – тихо спросила Лионетта.

– Не знаю… Я еще не думал об этом, – соврал Лионель. Не рассказывать же ей о бессонных ночах и бесконечных горьких мыслях, о неотступном страхе перед будущим.

Заскрипела кровать – девушка встала и подошла к нему. Ласковые руки обхватили его за плечи, и он закаменел. Не смел пошевелиться, не смел высвободиться из объятий, на которые не имел права. А Лионетта склонила голову и прижалась щекой к его плечу.

– Если тебя выгнали из города, я пойду с тобой, – просто сказала она.

Вспомнились слова Ивона, которые показались тогда дикими. Позвать Лионетту с собой, обречь на бездомную, голодную жизнь? Да за кого Ивон его принимает?

…Ну а предполагал ли он, что Лионетта сама попросится за другом в изгнание?

– Никуда ты не пойдешь, Стрекоза, не выдумывай… – устало сказал Лионель.

– Ты думаешь, я позволю тебе уйти одному?!

Преодолевая сопротивление ее рук, Лионель повернулся вокруг себя. Чуть откинулся назад, ладонями уперся в столешницу – словно искал опору.

– А ты думаешь, я позволю тебе скитаться по дорогам, словно бездомной бродяжке, словно нищенке? Что это будет за жизнь?

– Если ты сможешь так жить, то и я смогу, – тихо, но твердо заявила Лионетта. – А здесь для меня все равно не будет жизни, если ты уйдешь.

– А со мной ты будешь несчастлива. Послушай, Стрекоза, я ведь даже не знаю, что со мной станется к вечеру того дня, когда я выйду за ворота Аркары. От гильдии помощи ждать не приходится, ни один храм Гесинды меня не примет.

– Есть и другие храмы. Разве Перайна откажется от твоего служения? Ты мог бы пойти к целителям… – возразила Лионетта.

Лионель яростно затряс головой.

– Ты не понимаешь! Жить в храме чужой Богини… постоянно ощущать поблизости присутствие Мудрой… и знать, что ты лишен ее милости… Думаешь, это легко вынести? Нет, Стрекоза, мне придется держаться подальше от любых храмов. Моей Богини больше нет со мной, а другие мне не нужны. Да и я им не надобен.

– Тем более я не позволю тебе уйти одному…

– Чем беспокоиться обо мне, подумай лучше о своих родителях. Что с ними будет, если ты уйдешь? Твоя матушка и без того истаяла от горя. Нет, ты должна остаться в Аркаре. Здесь твой дом, твои мать и отец, и… и человек, который тебя любит. Это все драгоценные блага, Стрекоза. Ты даже не представляешь себе, насколько драгоценные. Не отказывайся от них.

– А ты?.. – горько спросила Лионетта.

– А что – я? К одиночеству я привык. Проживу как-нибудь. Кое-что я умею, и на кусок хлеба заработаю.

– И мы никогда больше не увидимся?

– Так было бы лучше. Я уже достаточно несчастий тебе принес, Стрекоза.

– Неправда! Ты… ты… – Лионетта все-таки не выдержала и расплакалась. Глаза ее уже давно блестели слезами, но она кое-как с ними справлялась. Но новое горе оказалось слишком большим и горьким, горше даже, чем утраченная красота.

– Я… не смогу… без тебя… – вырвалось у Лионетты сквозь слезы.

Лионель стоял у стола, вцепившись в столешницу пальцами, и мучился собственным бессилием. Он не мог сказать бедняжке ни слова утешения. И до сих пор не понимал ясно, почему так важен для нее. Да, они росли вместе и дружили с самого детства. Да, ему тоже будет горько и тяжело жить в разлуке с Лионеттой (не говоря уже о неистребимом чувстве вины перед ней). Но со временем боль разлуки обязательно сгладится! Ведь улеглась же боль от потери родителей… Лионель хотел было выдать банальное: "Ты меня скоро забудешь", – но спохватился. Даже если бы Лионетта и забыла его – захотела бы забыть! – зеркало ей тут же напомнило бы. Шрамы от ожогов останутся на всю жизнь. А значит – останется и память.

Как раньше он желал отдалить день прощания с Аркарой, так теперь страстно торопил его наступление. Покончить с этой мукой, порвать разом все связи… Когда быстро – кажется не так больно.

Ежедневные встречи с Лионеттой стали пыткой для них обоих. Девушка донимала его уговорами, и не понимала – или не желала понять, – чего стоят ему отказы. Бесконечные «нет» он повторял уже и во сне. И с болезненным нетерпением ждал дня, когда братья Перайны объявят: большего для исцеления Лионетты сделать нельзя, пора ей возвращаться домой.

…Свое заключение храмовники озвучили вечером. На следующее утро собирались послать с известием к мастеру Риатту и госпоже Аманде мальчишку-послушника.

Лионель решил уйти на рассвете, не прощаясь со Стрекозой. Довольно они уже мучили друг друга.

Вещи он собрал заранее. Впрочем, и вещей-то у него было всего ничего. Тощая дорожная сумка, полностью уложенная, казалась пустой. Добрый Лекад предложил ему немного денег, и Лионель, поколебавшись, с благодарностью их принял. Стыдно было брать милостыню (а ничем иным он эти деньги считать не мог), но страх перед неизвестностью, бесприютной будущностью, пересилил стыд.

Он вышел на ступени храма, едва небо начало светлеть. Его вызвался проводить Лекад – он молча стоял рядом. Поеживаясь от утренней прохлады, Лионель смотрел на темные улицы Аркары и думал о том, что сегодня в последний раз пройдет по ним. Это была страшная в своей простоте и очевидности мысль. Лионель несколько раз повторил про себя: никогда, никогда, никогда… Какое простое и жестокое слово. До самого дня суда Лионель и не думал даже, что настолько любит свой родной город. Город, в который он никогда не вернется.

– Проводить тебя до ворот? – своим обычным спокойным и участливым тоном спросил Лекад.

Лионель встряхнулся.

– Нет, не нужно. Спасибо.

– Ну, тогда ступай, – Лекад взял его за плечо, заглянул в лицо. – Не буду желать удачи: тебе не удача потребуется, а терпение. Много терпения и много смирения.

Юноша согласно наклонил голову. Да… смирение. Сколько раз о смирении толковал ему мэтр Эйбел. Прав был старик. Тысячу раз прав.

– Может быть, ты все-таки хочешь что-нибудь передать на словах Лионетте? – вдруг вкрадчиво спросил Лекад.

– Нет… ничего.

– Так-таки и уйдешь, не попрощавшись?

– Так и уйду, – подтвердил Лионель. – Не хочу больше ее мучить. Она опять будет проситься со мной… а что я могу ей сказать?

Лекад глянул на него очень внимательно, но промолчал.

Лионель вздохнул и начал медленно спускаться по ступеням.

Стражники только-только отпирали ворота, и Лионелю пришлось несколько минут подождать поодаль. Не хотелось привлекать к себе внимания. Но желающих покинуть город в столь ранний час, кроме него, не было, и солдаты его заметили. Поглядывали на него то и дело, пока возились с воротами. Лионель старался не поднимать голову и уповал на то, что капюшон скрывает его лицо. Однако, приблизившись к воротам, он услышал, как один стражник сказал другому (и даже голос не очень постарался приглушить):

– Смотри-ка – Поджигатель!

– Да ну?

– Точно, он. Я его узнал. Значит, вышибли его таки из города. Ну, и скатертью дорога… Не надобно там здесь таких, которые с бесами знаются да младенцев ре…

– Ты что! – зашикал на него второй стражник. – Тише! А ну как услышит, да и огнем в тебя пальнет…

– Ничо, не пальнет. Говорят, Богиня в наказание своей милости его лишила… и ничего он больше не может.

Лионель ускорил шаг.

Спустя несколько минут он стоял на обочине дороги. За спиной поднимались стены Аркары. Впереди простирались поля, чуть дальше темнели скошенные крыши крестьянских домов. Еще дальше, у самого горизонта, тянулась кромка леса.

Лионель посмотрел на камни, которыми вымощена была дорога. На запылившийся край своего балахона. Поднял взгляд к горизонту. Впервые в жизни он отчетливо понял выражение "идти, куда глаза глядят".

Глава 8

Лионетта вернулась домой и теперь уж почти не выходила на улицу. Госпожу Аманду вовсе не радовало, что дочь стала вдруг такой страшной домоседкой. Она с тревогой присматривалась к Лионетте – та ходила скучная, сонная, равнодушная ко всему. От домашних дел не отлынивала, но работу – которая была еще в ее силах, – выполняла механически, бездумно, кое-как. Упрекать ее в небрежности госпожа Аманда не решилась бы. Она вообще не знала, как подойти к дочке, и что ей сказать, как утешить, чем порадовать. Не Лионетта вернулась домой – а ее тень. Когда она была не занята делами, то часами могла сидеть в углу, наклонив голову и о чем-то размышляя. Хмурый, похудевший Ивон проводил возле нее все свободное время, словно дежурил у постели больной. Но она его даже не замечала. А ведь раньше у нее всегда было запасено для него едкое словечко, злая насмешка… Казалось, ей стало безразлично, кто находится с ней рядом.

Окрестные кумушки тотчас решили, что проклятый колдун приворожил Лионетту. Присушил, да и ушел из города. Шептались меж собой: "Пропадет девка, высохнет вся". И госпожа Аманда, которая никогда, даже после пожара, не думала, будто Лионель способен намеренно причинить зло ее дочке, – госпожа Аманда начинала верить слухам и шепоткам. Потому что тосковала Лионетта по нему, по колдуну проклятому. Это было ясно, как летнее небо.

Но сама Лионетта знала, что никакого приворота не было. Не было, и все тут. Никогда Лионель не пытался ее приворожить, никогда! А ей даже легче было бы, если б пытался. Потому что это означало бы, что она хоть сколько-нибудь ему интересна, хоть сколько-нибудь нужна! А он ушел, ни сказав ни слова. Даже не поцеловал напоследок. Даже «прощай» Лионетта от него не услышала. Не позволил ей пойти с ним – ладно. Лионетта и сама понимала, что в дороге будет для него только обузой: и он-то непривычен к бродячей жизни, и она избалована домашней заботой. Просилась она с ним только от одного отчаяния. Но ведь заглянуть к ней, чтобы попрощаться, он мог бы! Лекад объяснил, что он будто бы не хотел бередить сердце ни ей, ни себе. Но Лионетта видела, как он отводил глаза, утешая ее, и не поверила ему. Лионель просто не хотел ее видеть, вот и все.

Нет, она его не винила. Она и раньше знала, что занимает в его жизни не такое уж и большое место. Знала, что он вполне может обойтись без нее. Магия и служение Богине наполняли его жизнь до краев. И вполне естественно, что, когда он утратил и магическую силу (пусть хотя и на время), и милость Гесинды, Лионетта не стала значить для него больше. Что она могла предложить ему взамен утраченного? У нее не было ничего, в чем бы он нуждался. Он не искал даже сочувствия…

Я – ничтожество, удрученно повторяла про себя Лионетта. Разве такая подруга ему нужна? Нет! будь я сильнее, умнее, я придумала бы, чем ему помочь. Да что там – я могла бы заранее понять, догадаться, что он задумал, и отговорила бы его от опасного эксперимента…

Мысли о собственной никчемности, о полном своем бессилии изменить что-либо, многопудовыми гирями давили на измученный рассудок. Душа застыла в оцепенении. Дни без Лионеля тянулись серые и тоскливые, хотя за окном светило летнее солнце. Из всех лиц, слившихся в одно, Лионетта кое-как выделяла лицо Лекада. И то потому, что помнилось еще: именно он врачевал Лионеля, да и к ней заходил.

Госпожа Аманда перед гостем робела, как перед самой Перайной. Очень уж суровым он ей казался. Но втайне она надеялась, что Лекад сумеет вылечить ее дочурку от непонятного недуга. Храмовник и впрямь поил девушку какими-то травяными настоями (Лионетта покорно их глотала, однако же лучше ей не становилось). Но, в отличие от госпожи Аманды, он прекрасно знал, что недуг, который не отпускает девушку, вовсе никакой не загадочный. И зовется он просто – тоска.

А против тоски никаких лекарств еще не придумали…

Ему очень не нравилось, что Лионетта никогда не плачет. Слезы, какими бы горькими они ни были, приносят облегчение. Лионетта же не пролила ни слезинки, не проронила ни слова жалобы. Молча и тихо она с каждым днем все глубже погружалась в себя. Лекад советовал ей сходить в храм Травии, помолиться. Говорил, что нельзя так любить, нехорошая это любовь, неугодная Богине Любящей. Лионетта смотрела на него прозрачным взглядом, задумчиво кивала… и уходила все дальше.

Лекад печенками чуял, что будет беда. Похоже, что даже время, этот великий врачеватель, было бессильно. Неужели впрямь – приворот? Но Лионель, сколько его знал Лекад, не мог так поступить с девушкой, которую называл сестрой. Да и зачем бы ему это понадобилось?

Но и поверить, что эта любовь послана самой Травией, Лекад тоже не мог. Очень уж она походила на проклятие…

* * *

Первые дни Лионель много думал о том, как будет добывать себе пропитание. Но вскоре оказалось, что это последнее, о чем нужно волноваться. В деревне, куда он завернул, чтобы купить хлеба, он услышал о женщине, которая занемогла. Ее муж собирался посылать сынишку в соседнюю деревню, за знахарем. Идти было далеко, да делать нечего… Лионель тут же предложил свои услуги. Сначала его внимательно оглядели, но мага не признали. Маги не слоняются по деревням с тощей котомкой за плечами и не носят пыльные серые балахоны.

– А ты, что ли, знахарь будешь? – мрачно вопросил муж занемогшей крестьянки. Это был здоровенный мужичина, с широченными плечами и мясистым красным лицом. Руки у него были как колоды. Лионелю подумалось, что самому ему знахарь в ближайшем будущем едва ли понадобится.

– Да, я знахарь, – ответил юноша, не вдаваясь в подробности.

Его снова смерили подозрительным взглядом. Такое недоверие вполне можно было понять и оправдать: слишком уж юным казался Лионель.

– Больно молод… – подтвердил его догадку мужик. – Ты дело, правда ли, знаешь?

Лионель заверил, что лечить ему уже приходилось, и много.

– Ну, пойдем тогда… Только денег я тебе не дам. Дед-то наш, – (под «дедом» он, вероятно, подразумевал знахаря из соседней деревни), – денег никогда не берет. Ему кто хлеб несет, кто яйца, или там сыр… Так что вот так вот, парень. Не обессудь.

– Хлеб и сыр вполне меня устроят, – кивнул Лионель.

Из деревни он уходил, унося в сумке краюху хлеба, несколько вареных яиц и ломоть сыру. А еще его пустили переночевать на сеновал – уже кое-что после ночевок на лесных опушках.