Текст книги "Скрипка и немножко нервно"

Автор книги: Светлана Савина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Секретарь: Ничего себе! Вас не узнать, сударыня. Вы ли это? Ещё вчера… да нет, ещё сегодня утром вы были более благосклонны. Гораздо более… (пытается привлечь её к себе, Мария отчаянно сопротивляется) Вот, что может сделать одно хорошее платье! Ах ты дрянь…

Секретарь замахивается, чтобы ударить её, но Старший, сбежав по лестнице, бьёт его в лицо.

Секретарь: Ты-то чего влез, самородок кладбищенский? Ты что, не в курсе, что она – шлюха?

Старший: Сгинь, падаль.

Секретарь: А вот уж не дождётесь. У нас контракт!

Старший: Уйди!

Секретарь: Ох, вы ещё ответите! Ответите!

Старший: Отвечу! За всё отвечу. Только завтра. Завтра! Слышишь?!

Секретарь: Чего не стерпишь, ради искусства… Нет, это, действительно, будет комедия…

Секретарь бредёт к выходу, но, заметив, что Старший и Мария не смотрят на него, хлопает дверью и, оставшись, тихонько идёт в тёмный угол комнаты. Старший устало садится на стул. Мария робко подходит к нему и, постояв немного рядом, вдруг опускается на колени, обняв его ногу и уткнувшись лицом в его колено. Старший, глубоко задумавшись, кажется, не замечает её.

Мария: Господи, какое счастье… Какое счастье. Родной мой, любимый, хороший, я теперь никому тебя не отдам, никому…. никогда… Наконец-то… Всё! Теперь всё будет хорошо, всё по-другому. Ничего мне больше не надо – ты, мама, сестры… Ничего больше… Теперь мы вместе, мы, действительно, вместе, Господи… Теперь будет только счастье. Дождалась. Ничего больше не страшно… Ненаглядный мой, долгожданный, единственный…

Старший (с усмешкой): Единственный… Вот уж точно.

Мария(поднимает голову): А ты меня совсем не помнишь?

Старший: На концерте? Нет, не помню.

Мария: А раньше? Ещё раньше – здесь, в городе. Мы жили за рынком, у моих родителей был цветочный магазин. Ты ещё ходил к соседскому мальчику, учил его музыке. Такой толстый мерзкий мальчик. Я его ненавидела, поэтому всегда радовалась, когда ты приходил и мучил его гаммами… Потом я стала радоваться просто тебе. Но к соседям ты ходил совсем недолго, а своих родителей уговорить на инструмент я так и не смогла. И я каждый день бегала к твоей конторе и сюда, к дому… Я ведь помню твою сестру! Она каждый день покупала у нас цветы. Точно она – в этом же сером костюме.

Старший: Она покупала цветы? Сама?

Мария: Да. А с кем же? Она всегда заходила вечером, видно, после работы, одна… Потом мои родители погибли – оба в один день. И знаешь, до чего к тому времени дошло? Я утешала себя тем, что зато можно будет пригласить тебя играть на похоронах… Но оказалось, что как раз в тот день ты уехал из города. Я осталась совсем одна. Через месяц я продала дом, магазин и уехала в столицу. Я была уверена, что ты там, и мы обязательно встретимся. Я сняла номер в лучшей гостинице, потому что, где же ещё может жить любимый мной человек! В первый же день я купила вечернее платье, туфли. Долго ходила в таком виде по улицам, но так тебя и не встретила. Вечером пошла в гостиничный ресторан. И вдруг смотрю: сидят двое из нашего города. Кто такие – не знаю, но лица знакомые, а главное, я точно знала, что ты с ними знаком. Одна, в чужом городе… Обрадовалась им, как родным. Сама подошла: «Ребята, земляки, Скрипача не видали?». Они – за стол; обрадовались тоже, говорят, что видели тебя в столице, что вот досидим и поедем к тебе… В общем, проснулась утром в своей комнате… Помню смутно – был кто-то… Сначала думала – приснилось, но потом смотрю – нет, точно был. А кто из них? Вспоминала, мучалась, а потом думаю: «А какая разница? Ни того, ни другого я больше никогда в жизни не увижу. А увижу – убегу.» И все деньги украли, и платье, и туфли… Я – к администратору. Добродушная такая тётенька, весёлая… Утешала меня, а потом и говорит: «Оставайся у нас. При заведении. На сдельную. Что было – не воротишь, а идти тебе некуда.» А я ещё как представила, что эти двое тебе обо мне уже всё рассказали… И осталась.

Старший: А я за все десять лет в столице так никого из местных и не встретил.

Мария: Как же я ждала тебя! Теперь всё, всё… У меня есть ты, у тебя – скрипка…

Старший: Это всё только до завтра, утром всё закончится.

Мария: Всё только начнётся! Всё ещё будет.

Старший (с горечью): Жаль, не видела ты мои последние концерты…

Мария: Я видела… Я приходила… Я знаю… Родной мой, любимый…

Входят Старшая и Барабанщик, поддерживающие под руки Младшую, усаживают её на стул, наливают ей воды. Сверху слышится шум, и Барабанщик ковыляет в свою комнату.

Младшая(Старшему): Жаль, жаль ты это не видел. Посмеялся бы, поностальгировал…(Марии) Это местная экзотика, вроде сафари…

Старшая: Ничего страшного. Во-первых, не догнали. Во-вторых, так ей и надо.

Мария(Младшей): Вы не волнуйтесь…

Младшая: Я? Да вы что! Я спокойна. Всё, что не смертельно, меня давно уже не волнует.

Старшая: Сейчас вся эта орава вернётся. (Бегает в кухню и обратно, меняя на рояле блюда. Внезапно останавливается, вчитываясь в одну из афиш на стене.) Ты аккомпанировал этой певице?!

Старший: Это она подпевала скрипке.

Старшая: Ничего себе! Я когда-то читала о ней в журнале, что она резала вены из-за ссоры с любовником. Там даже печатали фото её рук. Но я думаю, что это бутафория – таких жутких шрамов после этого не бывает. (показывает Марии свои запястья, на которых, вероятно, менее жуткие следы порезов).

Младшая (показывая свои руки): Ну почему не бывает? Смотря как резать.

Мария (торопливо засучивая рукава): А вот у меня – здесь и здесь…

Сестры смотрят на руки Марии, потом, с подозрением, – на потрясённого Старшего. Мария, оглянувшись на Старшего, натягивает рукава на запястья. Входит Мать.

Мать: Она заперлась в своём доме. Я еле вырвалась из толпы.

Старший: Бедная женщина. Может, мне пойти туда?

Мать: Ничего с ней не случится. У неё есть в жизни цель – «спасти» от нас Аполлона. Так что, ей сейчас море по колено. Картошки бы ещё начистить – вернутся ведь сейчас.

Мария(кидается к кухне): Мам, я начищу!

Мать и сестры, удивлённо переглядываясь, идут за ней. Старший останавливает Старшую, взяв её за руку.

Старший: Слушай, ну скажи честно, кто этот твой… любимый человек? Не может быть, чтобы я его не знал…

Старшая: Да если и знаешь – не важно это. Совсем не важно.

Старший: Ну как это «не важно»? Он хоть любит тебя?

Старшая: А как же!

Старший: А ты его?

Старшая: Ещё как!

Старший: А может, он тебя не достоин? Может, я тебе кого получше найду. Из столицы.

Старшая: Из столицы? (задорно) А найди!.. (после паузы, задумчиво) Да нет, не надо мне никого. И так тошно.

Старший: Ещё бы! Десять лет изо дня в день самой себе букеты покупать… Меня бы тоже замутило.

Старшая: Что-о?! Ты это о чём?

Старший: О тебе. Тебе в театре бы работать с такой верой в собственные фантазии. Десять лет жить с иллюзорным человеком, делить его с такой же призрачной женой… Выдуманные проблемы, ненастоящие радости… Впрочем, проблемы-то как раз реальные – мама, соседи, тыкающие пальцами вслед…

Старшая: Да плевала я на этих соседей!

Старший: А как же! Легко! Особенно когда совесть чиста.

Старшая: Да что ты…

Старший: А что я?

Старшая: Ну надо же и мне чем-то жить.

Старший: Неужели больше нечем?

Старшая: Нечем. Да и незачем. Незачем жить по-другому. Ты сам говорил, – у каждого своя собственная реальность. Свой мир я выдумала себе сама. Ну и что? Чем он хуже ваших?

Старший: Твой, конечно, лучше. Живёшь полной жизнью: любимый человек, с которым ни один из реально живущих уже не сравнится, надёжные бескорыстные друзья… Подруг нет? И не надо! Что ты ещё себе выдумала? Всё это, конечно, помогает жить… Просто однажды, а это обычно случается, потребуется реальная помощь… или просто настоящее человеческое тепло… рядом… А такая пустота! Не всегда совместимая с жизнью.

Старшая: Я знаю. И что ты хочешь? Чтобы я вышла сегодня к гостям и сказала: «Я вас обманывала все эти годы. У меня никого нет и никогда не было. Мне ни разу в жизни никто не дарил цветы. Я выдумала всё это потому, что мне этого очень хотелось. А в вашей жалости я вовсе не нуждаюсь. И мама пусть простит. Просто иногда хочется быть свободной, а повода нет…» Так сказать? Я стану менее одинокой?

Старший: Не надо. Живи.

Старшая (насмешливо): Спасибо! (идёт к кухне)

Старший: Слушай, а откуда всё это: шмотки, духи, цветы те же? В смысле – деньги откуда?

Старшая: Да я раз в неделю на побережье езжу. Пою там в кабаке. (уходит в кухню)

Старший(заметив Секретаря): Цветы. Охапками. Быстро!

Секретарь выбегает вон. Из кухни появляется Мать.

Мать: Ты звал?

Старший: Нет. Так, мысли вслух.

Мать(подходит к нему): Как ты жил всё это время, сынок?

Старший: Ух ты! Новое слово в твоём лексиконе: «сынок»…

Мать: Как ты жил?

Старший: Нормально, мама. Иногда даже неплохо. «Как» – не важно, главное, что жил.

Мать: Ты так и не простил меня?

Старший: Мне нечего прощать.

Мать: Бедный мой, бедный ребёнок… (гладит его по голове) Я всегда верила в тебя. Я знала, у тебя не просто «способности», у тебя талант.

Старший: Серьёзно?

Мать: Правда. Всегда знала.

Старший: А как же: «С таким лицом таланта быть не может!»? Помнишь?

Мать: Забудь.

Старший: Доживу до склероза, непременно забуду.

Мать: Я хотела тебе только добра.

Старший: Убивать ради блага? Чтобы не мучился?

Мать: Чтобы не мучился. Талант – очень тяжёлая ноша. Тебе просто повезло, счастливый случай. А скольких эта ноша сломала, задавила… Я хотела снять с твоих плеч этот горб.

Старший: Чтобы я был таким, как все? Тебе хотелось, чтобы твой сын был посредственностью?

Мать: Я хотела, чтобы мой сын просто жил. Пусть без взлётов, но и без падений.

Старший: Для меня это слишком трудно. Что до падений, так они неизбежны. Если уж падать, то с вершины – хоть полетать перед смертью.

Мать: В том-то и дело. Если бы сразу – насмерть, без мучений… Ты помнишь своего отца? Тебе было три года, когда он умер, но, может, хоть что-то…

Старший: Только одно: мы с отцом – ни лица, ни фигуры его не помню, но знаю, что – отец; он держит меня за руку – стоим возле какого-то дома и смотрим в окно полуподвала. А там какая-то контора: стол, заваленный папками бумаг, счёты и сидит человек: лысый, в очках в роговой оправе, в чёрных нарукавниках, грустный и скучный. Стекло пыльное, и всё, что за стеклом, тоже кажется скучным и пыльным – и папки, и счёты, и человек. И отец говорит мне: «Видишь? Это – бухгалтер». Всё своё детство я боялся этого слова. Самое страшное, что я мог себе представить, что я стану бухгалтером – лысым пыльным человечком в чёрных нарукавниках…

Мать: Твой отец был ещё более пугливым, – он впадал в депрессию при виде любой бумажки с печатью. А дед… Хотя, какой из него дед – он моложе тебя… Я своей матери никогда не знала и не спрашивала о ней, так как правда обычно совсем неинтересна, а выдумать что-нибудь красивое я и сама могла. К тому же, мне вполне хватало отца. Он был старше меня на 16 лет, а выглядел совсем юно. Из-за этого часто бывали недоразумения, когда мы где-либо появлялись вместе… Мало того, что он был молод, он был ещё и музыкант. Причём, довольно известный. Говорили, что он даже талант… Мы жили тогда в столице.

Старший: Вдвоём?

Мать: Да. Делить такого отца с кем-либо мне вовсе не хотелось. Дамы, изредка тайно приводимые им, обязательно бывали биты различными предметами, что его сначала сердило, а потом смешило, так что, он не обижался. Друзей, правда, я ему прощала, потому что все они также были молодыми и весёлыми. Собирались они всегда только у нас: музицировали, пили, спорили. Отец человек был азартный и упёртый, споры всегда выигрывал, так как убедить его в чём-либо было невозможно. Так он однажды, сильно выпивши, поспорил, что не дрогнет у него рука расстаться с жизнью в столь молодые годы. Ему было тогда 32. Мол, не так всё это страшно и сложно, как пишут классики. Просто всё, господа, просто! Взял, да тут же за столом и застрелился. Друзья от растерянности даже выигранные им деньги не отдали. Много тогда об этом говорили и в газетах писали, и все в одном сходились: мол, талант – дело мутное и не всем понятное.

Старший: А чего тут, собственно, понимать? Перебрал парень, а по-пьяни… Но ты эти мысли от себя гнала, иначе чересчур глупо тогда всё получалось. А вокруг никто и не разочаровывал – возвышенно говорили, с придыханием и дрожью в голосе.

Мать: В общем, осталась я круглой сиротой в 16 лет. И пропала бы, наверное. Спасибо, приятель отца – актёр – в кордебалет пристроил.

Старший: Тебя?!

Мать: Актёр этот был ровесник отца, бывал у нас часто, на рояле играл. Вбежит, иногда, оборванный, а следом – почитатели. Мы дверь держим, они ломятся – страшно… Тоже талант – одинокий и сильно пьющий. В общем, влюбилась. Прожили вместе лет десять. Сначала ворчала, таская охапки цветов из театра, пару раз даже дралась с его поклонницами. За пьянку ругала, но несильно.

Старший: Ну так, – потребность тонкой души, куда ж деваться. Можно сказать, издержки производства.

Мать: Тем временем, взгляд его становился всё более диким, что сначала даже превозносилось театральными критиками – мол, «печать таланта».

Старший: Но потом к этой «печати» прибавились проблемы с речью и памятью, общая помятость и пара отвратительных похмельных сцен, никак не вписывающихся в концепцию аншлаговых спектаклей.

Мать: Об этом поначалу много писали, чем ещё более усугубили его печальное состояние, а потом ему стало совсем туго…

Старший: Ибо писать перестали вообще…

Мать: Почитатели к нам уже не ломились. На улицах его узнавали с трудом, и радости это никому не приносило. Друзья… Друзья! Ты не верь никому, сыночек, никогда не верь! И ни на кого не надейся.

Старший: Тяжело…

Мать: Тяжело, конечно, но так легче, поверь мне. Я знаю, вокруг тебя сейчас много разных людей, и все дуют тебе в уши. Не слушай! Ты – талант, а это не прощают. Если ты споткнёшься об обстоятельства, все поспешат вытереть о тебя ноги. Ничтожество, посредственность, – а они всегда в большинстве, что поделаешь, – возвышаются только за счёт унижения ближнего. Чтобы чувствовать себя на равных с тобой, они постараются поставить тебя на колени, а то и вовсе втоптать в мостовую. И тут главное – послать их подальше и жить, жить! Слышишь?

Старший: А отец?

Мать: А у него вот не получилось. Умер от удивления, настолько поразили его именно «друзья». Он никак не мог понять, поверить… А однажды, видимо, дошло. Он повесился… Так некрасиво… Он, кстати, был очень рад, когда ты родился. Правда, всё равно ничего не изменилось.

Старший: Моё появление себя не оправдало? Прости.

Мать: Мы с тобой остались одни. Из театра меня изжили, из дома, в итоге, тоже. И я подумала: «Ведь сколько людей живёт счастливо и без сцены, без оваций, без этой проклятой столицы, где тебя знают все, а ты – никого. И даром им всё это не нужно «в маленьких асфальтовых южных городках», где всё просто и по-настоящему.» Я взяла тебя и скрипку отца, мы пошли на вокзал и сели в первый же поезд. На конечной станции нам предложили такси до побережья, но, когда мы проезжали этот городок, авто сломалось. Была ночь. Мы постучались в первый же дом. В этот дом. Аполлон пустил нас на ночлег. Он как раз накануне осиротел и был очень растерян. Это была судьба. Я решила, что для тебя так будет лучше: дом, семья, город, который сможет уместиться в твоём кармане. Аполлон был тогда местной достопримечательностью – его мать хотела вырастить из него нечто оригинальное. Это ведь всё его. (Указывает на инструменты) Но мне уже хватило творческих метаний. Продать это, правда, не удалось – и даром не брали, но трогать вещи Апе запретила. Отправила его на курсы бухгалтеров…

Старший: Мама, ты ведь никогда его не любила. Ты не могла его любить, я понимаю. Но как же сестры?

Мать (виновато): Я не хотела. Но ты рос таким нелюдимым; я решила – пусть у тебя хоть кто-нибудь будет.

Старший: Я ещё и в их мучениях виноват?

Мать: Я всегда хотела тебе только счастья и покоя.

Старший: Восьмичасовой рабочий день, пиво по выходным, подруги, живущие все на одной улице…

Мать: Сынок…

Старший: А Барабанщик играет?

Мать: Нет. Я не запрещала, он сам…

Старший: Хороший он парень, мама.

Мать: Хороший.

Старший: А Старшая… как?

Мать: Да всё с тем же. Я уже молчу, но… Хоть бы уже рожала, что ли. Годы-то… Но там, видно, тоже не всё гладко – она пару лет назад вены резала, ты видел?

Старший: Мама, а ты сама никогда не пыталась…

Мать: Нет! Раз жизнь тебе дана, надо жить. Надо.

Старший: Зачем?

Мать: Просто надо! Без вопросов. Люди – безнадёжные больные, в плену, в мучениях – цепляются за жизнь, хотят жить, платят за это иногда страшную цену, на всё идут, чтобы жить, не думая – зачем. Чтобы просто жить на свете. И когда молодые, здоровые, от нечего делать, от скуки, от каких-то обид дурацких, да не всё ли равно – от чего, режут себя, вешают… Только физическую боль я могу понять…

Старший: А когда душа болит?

Мать: Переживёшь! Это не жизненно важный орган. Это терпимо.

Старший: Но ведь отец…

Мать: Надо жить! (наотмашь бьёт его по щекам) Надо! Надо! (судорожно обнимает его, гладит по голове) Надо жить… (отпускает его, отворачивается)

Старший(улыбаясь сквозь слезы): Больно…

Вваливаются гости. Теперь среди них ещё два человека, непрерывно щёлкающих допотопными фотоаппаратами. Громко представляются зачинателями газетного дела в родном городе. В людской водоворот на сцене втянуты и Мать, и Старший, и сестры с Марией, которые появились из кухни, и Барабанщик, спустившийся со 2-го этажа. Все ликуют и требуют от хохочущего Старшего чуда. Он вскакивает на стул и, взяв поданную Матерью скрипку, играет нечто медленное и проникновенное. Старшая, закрыв лицо руками, медленно уходит в свою комнату. Постепенно темп мелодии убыстряется, Барабанщик подходит к ударной установке, начинает подыгрывать. Они играют всё быстрее. Секретаря с цветами, который входит в дом, никто не замечает. Отворяется дверь комнаты Старшей, на пороге – она в вечернем платье. Она поёт! Без слов, просто поддерживая мелодию. Все поражены, некоторые мужчины в восторге привстают с мест. Внезапно распахивается дверь на 2-м этаже, Аполлон бегом проносится вниз и завершает мелодию соло на рояле, после чего, оглядев всех с видом: «Вот вам всем, сволочи!» и прихватив с рояля что-то съестное, демонстративно медленно удаляется на 2-й этаж. Все молча провожают его взглядом. Хлопнувшая за ним дверь приводит публику в чувство: аплодисменты, крики «Браво!». Теперь центром внимания становится Старшая. Мужчины суют деньги Секретарю, выхватывают у него цветы и преподносят их Старшей, запинаясь, выражают свой восторг. Мать обнимает Барабанщика. Старший незаметно выходит из дома, Секретарь следует за ним. Никто не обращает на это внимания. Теперь Младшая садится за рояль, играет нечто развесёлое, Барабанщик поддерживает её. Гости пляшут. Мария, счастливо смеясь, сбросив туфли, вскакивает на рояль и танцует. Все хороводят вокруг рояля. Входит Секретарь с пистолетом в руке.

Секретарь: Скрипач… утопился… (все замирают) «Больно, – говорит, – тяжело…» Стреляться хотел, я пистолет отобрал… Все патроны на месте, проверьте! Отобрал, пошёл, а он – шух! – с моста… А там – течение… (Младшей) Вы только не волнуйтесь, вам нельзя волноваться…

Все, кроме Секретаря, Матери и Марии, с криками выбегают.

Секретарь (протягивая Матери пистолет): Он новенький совсем, из него ни разу не стреляли – любая экспертиза подтвердит.

Мать(не замечая): Всё эти годы… им одним…(выходит)

Секретарь(помогая Марии спуститься с рояля): Не найдут – там течение… Вот дурак, а! Офелия, блин, какая-то получается…

Секретарь выбегает. Мария, пошатываясь, бродит по комнате, отыскивая туфли, долго старательно их надевает, идёт к двери и, словно слепая, наталкивается на стену, оглядывается в отчаянии. Ей трудно дышать, она рвёт с шеи ожерелье, тяжело опускается на колени и, скорчившись у стены, замирает. Со 2-го этажа слышаться звуки ударов. Дверь комнаты Младшей резко распахивается, связанный Морфинист по инерции выпадает из комнаты.

Морфинист(лёжа у порога комнаты): Помогите! Меня здесь мучают…

Затемнение.

Эпилог

Кладбищенская сторожка. Вместо стола и стула – разнокалиберные деревянные ящики. На полу множество пустых бутылок. За «столом» по-хозяйски сидит Секретарь. В левом углу свалено несколько надгробных плит, стоят лопаты. На гвозде, вбитом в дверь – старая шляпа. На стенах – увядшие венки. Справа, на ящиках же, – неприбранная постель. На ней, лицом к стене, сгорбившись, обхватив голову руками, сидит Старший. На нём какие-то обноски, он небрит, крайне помят, взгляд – блуждающий.

Секретарь: Ну и дурак же ты, а! Жить ему захотелось… Жить! Ты посмотри вокруг-то, продери глаза! Как ты живёшь-то? Это – жизнь?! Вроде и договорились уже обо всём, я растолковал, ты согласился… Ты и жил-то в своей жизни один день. И этот день я тебе подарил! Ну и ушёл бы – в пике славы, в кругу семьи и поклонников… В смокинге! Я дал тебе такой шанс умереть красиво! Ну что, так трудно было нажать на курок? А не было бы в вашей деревне реки с нормальным течением? Как бы выкрутились? Ой, мудак… Я такие деньги на тебя ухнул! (загибает пальцы) Смокинг напрокат, туфли, афиши, приведение тебя в товарный вид… И это я не считаю затраты на бензин и амортизацию личного автомобиля… А девка эта во сколько влетела, тварь! Мало того, что с меня в борделе скачали за неё по первому разряду, так она ещё и сдохла там для полноты картины! Мне же ещё пришлось оплачивать её погребение. Тоже, кстати, по первому разряду… Жена мировой знаменитости, гения современности! Ты её хоть в лицо-то запомнил? Я что-то смутно… Ну, я на тебя ж всё пялился… Мать твоя вцепилась в неё, не отдала. Впрочем, если везти её сюда и здесь закапывать, вышло бы дороже… Хотя, если бы хоронил бордель… Надо было им подсунуть! Всучили какую-то хилую. А платье! Вот что я теперь жене скажу? Оно, хоть и не новое, но ты знаешь «от кого»?.. Про платье-то я и забыл…

Входит Могильщик, удивлённо смотрит на Секретаря, берёт две лопаты.

Могильщик (Старшему): Там клиента привезли. Играть сможешь?

Старший, не оборачиваясь, медленно кивает.

Могильщик: Ну, давай. (уходит)

Секретарь: Какой колоритный персонаж! Ты мне потом о нём расскажешь. Может, втиснем его в шедевр… Слушай, но девка-то эта с какой фантазией оказалась! Как о концерте твоим лапшу навешала! Как взаправду…

Старший достает из-под подушки футляр, вынимает скрипку и, тяжело поднявшись, идёт к выходу.

Секретарь: Кстати, твоё имя тоже высекли на плите. Хоронил весь город! Газета траурная вышла – целиком посвящена твоей биографии. (достаёт из-за пазухи газетный лист небольшого формата, кладёт на «стол», ставит сверху недопитую бутылку.) Глядишь, улицу твоим именем назовут… Слушай, ну почему же ты не умер?

Старший(оборачиваясь у двери, тихо): Что вам от меня надо?!

Секретарь растерянно смотрит на него. Старший выходит, столкнувшись в дверях с Издателем. Издатель, что называется «солидный господин», некоторое время озадаченно смотрит вслед Старшему.

Издатель (поежившись): Глаза какие страшные… Это кто ж такой?

Секретарь: Музыкант кладбищенский. (Пинает ближайшую бутылку) Пьянь.

Издатель: Есть в нём что-то… в лице… от одного… (делает жест, будто взмахивает смычком)

Секретарь: От кого?

Издатель: Тебе его имя ничего не скажет. Если уж тебе и «Бах» ничего не говорит…

Старший отворяет дверь, снимает висящую на гвозде шляпу, исчезает.

Издатель(внимательно следивший за Старшим): Нет, ничего общего… Показалось. (оглядывается) М-да… Помнится, когда тебя попросили адаптировать к современности сказку «Пастушка и трубочист», и ты читал мне свои бредовые наброски на каком-то загаженном чердаке, «создавая атмосферу», я пытался оправдать тебя в своих глазах, чтобы не убить тебя на месте – как-никак, время от времени в твоём словоблудии мелькали слова «трубочист» и «крыша». Но теперь-то тебе доверили сочинить маленькую заметочку в детский журнал, в рубрику «Из жизни животных»! Я ожидал, что ты назначишь встречу где-нибудь в зоопарке.

Секретарь(смеясь): На скотобойне! Я ведь специализируюсь на трагедиях.

Издатель: Покажи мне хоть одну – на бумаге и твоим почерком!.. Ладно, зачем ты меня сюда вызвал? Только излагай быстрее, у меня ещё дел по горло.

Секретарь: Есть потрясающий сюжет! Животные подождут!

Издатель: Опять? Слушай, я вожусь с тобой исключительно из уважения к твоей чудной семье, которой я многим обязан. Но что ж мне, до конца дней своих мучиться?

Секретарь: Да ты послушай! Представь: он – музыкант-самоучка, сбегает из родной глуши, где его не ценят, в столицу, где, конечно, тоже никто не оценил. Он спивается, селится на кладбище, кормится подачками на похоронах. И тут возникает человек…

Издатель: Откуда возникает?

Секретарь: Ну, просто подсаживается в кабаке… тут рядом… Так вот, возникает некий меценат, который одевает его, обувает и везёт на шикарной машине в его, алкаша этого, родимый дом, где они уверяют всех, что этот алкаш – мировая знаменитость.

Издатель: А смысл? Зачем? Бред какой-то…

Секретарь: Ну, алкашу приятно, вроде как отомщён, сбылись мечты…

Издатель: Это понятно. Придурку-то этому, меценату это зачем?

Секретарь: Да просто из интереса – поглядеть, что будет. Только ещё условие он поставил – чтобы алкаш в финале покончил с собой. Для логического завершения картины. Красиво, правда?

Издатель: Чушь! (порывается уйти)

Секретарь: Погоди! Там ещё будет любовная линия: он и проститутка, которая полюбит его чистой любовью.

Издатель: И, конечно, не сможет пережить его смерть?

Секретарь: Да!

Издатель: Ну, тут уж даже из уважения к твоей супруге… Во-первых, совершенно бредовый сюжет. Хотя, твоей фантазии и на подобное бы не хватило. Не сомневаюсь, что это пьяные галлюцинации этого… (кивает на дверь) Во-вторых, это слишком избито: неудачник, выдающий себя за счастливчика, раскаявшаяся проститутка… Ты её ещё Марией назови! Магдалиной! Было всё это и не единожды. «Он играет на похоронах и танцах» – расхлёбана тема. А главное: талант, – он из ничего создаст нечто. А тебе дай всё, разжуй, а всё равно в итоге получится ничто. И объяснение этому есть. Графомания называется. Ты лечись! (снова идёт к двери)

Секретарь: Значит, уже было?

Издатель: Да было, было, было! Ерунда всё это! Чушь! Бред!.. До чего ж ты достал уже сюжетами своими идиотскими! (уходит)

Секретарь: Знал бы ты, сколько я за них каждый раз плачу… Выходит, зря. Значит, всё впустую. (пьёт из бутылки, стоящей перед ним на «столе», комкает газету, отбрасывает её в сторону) Всё зря, зря, зря… Ладно! Забыли. (Идёт к двери) Могильщик! (достаёт из-за пазухи непочатую бутылку) Поговорим о жизни, могильщик! (выходит)

Уже давно где-то вдали звучит скрипка – тот самый реквием Старшего. Постепенно звук становится всё громче, мелодия звучит уже в полную силу: Свет меркнет, сторожка исчезает. В глубине сцены в полумраке возникает рояль, на котором, ссутулившись, сидят Мать, сестры, Барабанщик, Аполлон. Чуть в стороне стоит Мария.

ЗАНАВЕС!!!