Текст книги "Храни меня, любовь"
Автор книги: Светлана Полякова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
А за окном и правда пошел снег. Ранний. Как предчувствие беды. Восковой кукле, занесенной первым снегом, ранним…
Откуда эти дурацкие строчки? Почему они пришли ей в голову?
«А, – отмахнулась она от своих мыслей. – Просто прочитала где-то… Может быть, у моего благоверного. Он горазд на такие глупости».
Она зашла сюда отвлечься.
Мысли в ее голове жили мрачные, неуютные, как эта глупость про восковую куклу.
«Я бы хотела быть настоящей».
Лора усмехнулась, тряхнула головой и отпила глоток.
Потом поймала на себе пристальный взгляд, обернулась, пытаясь угадать в расплывчатой темноте знакомые черты – слишком пристальным был этот взгляд.
Ей и в самом деле показалось, что она его где-то видела. Он смотрел на нее задумчиво, слегка откинув голову, и красноватый отблеск лампы делал его похожим на вампира. Что ее привлекало в нем? Она не знала. Загадочность потаенного зла? Но она сама придумала себе сказку про вампира. И что теперь? Это ни к чему ее не обязывает. Она просто развлекается, ей скучно. Они никогда не будут близки в реальности. Он – только фантазия. Ее фантазия. Ее игрушка на сегодня.
Ее восковая кукла.
Осмелев, она даже улыбнулась ему, и ей показалось, что уголки его губ слегка дрогнули – «сейчас она увидит два клыка», – но лицо осталось невозмутимым, он продолжал смотреть на нее. И это еще больше волновало – страшная сказочка, которую Лора придумывала себе сама. По коже пробежали сладкие мурашки, Лора невольно поежилась, превратившись на один миг в маленькую девочку, которая стоит на пороге темной комнаты, прочитав перед этим Эдгара По, и ей очень хочется войти внутрь и увидеть там привидение, только она-то знает, что никаких привидений нет, поэтому не решается…
Чтобы не разочароваться.
Чтобы не разрушить аромат магической тайны.
Он продолжал рассматривать ее, иногда делая маленький глоток из своего высокого бокала – красная жидкость, невольно отметила Лора, и добавила еще – кровь, да, наверняка…
Словно угадав ее мысли, он рассмеялся, приподнял бокал и кивнул ей. Выпил залпом.
И Лоре стало страшно, она вдруг так испугалась, словно он и в самом деле был вампиром, а она – девочкой, которая осмелилась войти в комнату и на самом деле – увидела призрак…
«Ерунда какая, – попыталась успокоиться Лора, но ничего не получилось. Только еще сильнее забилось сердце. – И вообще мне пора. Уже поздно».
Пора, да, пора спасаться бегством, куколка… «Во-о-оско-вая куколка. А знаешь, что делают с восковыми куколками? В них втыкают булавки».
Она резко поднялась и быстро пошла – побежала почти! – к выходу.
Па ходу застегивая свою леопардовую куртку, легкую как пух. И почему-то не открывалась входная дверь – Лора вдруг почувствовала себя птицей, которая не может вылететь из ловушки, поставленной умелым охотником. Она даже хотела закричать – да откройте же эту дверь, пожалуйста!
«Смешно, Лора, право, смешно! Что с тобой? Ты боишься придуманных тобой страшных сказок?»
Это нервы, сказала она себе устало. Да, я просто открываю дверь не в ту сторону. Я…
– Вы открываете дверь не в ту сторону, – услышала Лора мягкий голос, и она уже знала, чей это голос.
Даже оборачиваться было не нужно.
Она почувствовала, как страх растворяется во всех клеточках ее организма, превращаясь в покорность судьбе.
И обернулась.
Каждый раз, когда Дима выходил из «мест сохранения души», как он это называл, его раздавливала окружающая среда. «Я не был подготовлен к столкновению с окружающей средой». Эти строчки Диме очень подходили. Точно, открывшись в тепле, его душа еще не успевала спрятаться, а увидев и почувствовав красоту, уродство ослепляло глаза…
Так было всегда, но не сейчас…
Сейчас даже уродливые нагромождения грязного базара не трогали. Он просто не замечал этой серости.
Он шел рядом с ней. И она хранила его. Она была частицей дыхания Красоты. Тихая, странная, как почти неслышная музыка. Как хрупкие крылья Ангела.
Украдкой он посмотрел на ее профиль, боясь спугнуть ощущение Тишины. Она улыбалась слегка и тоже старалась не смотреть на него. «Она ведь тоже боится, что я исчезну», – догадался он и рассмеялся. Ему стало так легко, и там, внутри, в душе его теперь поселилось чувство тепла и свободы. «Девочка моя…»
Уже – моя?
Он отмахнулся от ехидного голоса внутри. Моя. Это моя девочка. Так бывает иногда – вдруг понимаешь, что это – твое. Данное тебе свыше сокровище, которое именно ты должен сберечь.
Она обернулась и смотрела на него удивленно.
Ее глаза…
Он вспомнил.
Он видел ее раньше, эту девочку.
Древняя фреска, найденная в Намибии. Девочка, которая потом станет святой Анной. Пальчик, прижатый к губам. Распахнутые глаза, полные детского ожидания чуда и готовности стать святой.
Еще ребенок…
Он был потрясен этим сходством и невольно замер – потому что это открытие тоже было чудом, и мир, который казался ему еще день назад безнадежно тусклым, постаревшим настолько, что стали видны глубокие, грязные морщины… Этот самый мир, который был больным, старым, ворчливым стариком, как по мановению волшебной палочки, превратился в юную девочку с глубокими, как океан, глазами!
Ее губы шевелились – едва-едва, и ему показалось, что она читает стихи. Он даже услышал их, эти стихотворные строчки.
Услышал так явно, словно она произнесла их на самом деле – только голосок был другой, звенящий, как сотня колокольчиков в небесах…
«Говорят, что глаза лучистые, говорят – в них небо и Бог… Светильник для тела есть око, и я знаю тело свое. Хочется знать, что не солгано. И хотелось бы быть святой, как большеглазая девочка, что закрыла вопрос рукой».
Он не знал, откуда пришли эти строчки. Он помнил только, что очень давно прочитал их, и говорили, будто их написала юная монахиня-католичка. С чистой, как утреннее небо, душой. И – почему-то он представил ее, в черном платье, смотрящую в небо. На вершине зеленого холма. Ее лицо было похоже на личико его спутницы. Точно святая Анна растворила в их лицах свое сияние.
Когда он впервые увидел фреску и услышал эти стихи, ему подумалось: как жаль, что – монахиня, потому что он мог бы безоглядно полюбить существо, которое так думает. Так чувствует.
И словно кто-то услышал его мысли, его безмолвную молитву.
Подарили ему это чудо.
Эту большеглазую девочку.
– Вы так на меня смотрите…
Он хотел бы ей сказать, что не может смотреть иначе, потому что – как же еще и смотреть на ангела, спустившегося с неба?
Но побоялся ее напугать и спросил:
– Как?
– Так, – ответила она. – Будто я по воде взялась разгуливать прямо перед вашим носом…
«Я бы не удивился, – подумал он. – Я бы не удивился даже, если бы ты сейчас взлетела, как птица. Огорчился бы. Испугался, что ты не вернешься. Но – с чудом в руках нельзя бродить по дорогам этого мира. А ты – чудо. Сияющее. Впрочем, разве – чудо может ходить без защиты?»
И он невольно обрадовался – да, именно так. Он должен стать защитой для Чуда.
Все сразу сложилось – ему, возможно, выпало счастье быть ее оберегом.
– Воды нет, – рассмеялся он.
– А была бы? – спросила она, лукаво улыбаясь.
– Пожалуй, я бы не удивлялся, – серьезно ответил он, но она не поверила его серьезности. И засмеялась.
Точно сто колокольчиков зазвенели – и в ответ им зазвонил церковный колокол, и не было в том никакого чуда, просто закончилась служба, а в то же время – для него чудо все равно было.
Потому что – было это в ответ. На его немой вопрос.
В предсказание и – благословение…
И ему показалось, что теперь все изменится, и он сам изменится тоже. Назло буддистским утверждениям о том, «что не изменить направления пути в земных пределах», он теперь понял – нет, можно. Можно изменить направление этого самого чертового пути, если путь был неправильным и вел не туда.
Впрочем, петляя по жизненным закоулкам – разве он не вышел в конце концов к этой девочке с глазами святой Анны?
Которой – невозможно было солгать даже в малом, ибо это было бы преступлением против самого Бога.
«Солгать», – повторил он про себя. А сколько раз до этого он лгал другим и себе? Почему-то сразу вспомнилась Лора – его недавняя ложь, последняя… И тут же прибавилась эта ехидная приставка «ли», потому что – ведь сначала тоже была любовь, и Лора казалась пришелицей из другого мира, нежной, тонкой, осиянной внутренним светом.
А потом – много позже, пришла и поселилась в их отношениях ложь.
«У нее не было таких глаз, – сказал он себе. – Не было. У нее глаза привыкшие к лжи».
Найдя такой довод для самооправдания, он слегка успокоился, позволяя себе погружаться в любовь, но внутри осталось маленькое это «ли», как серое облачко, предвещающее грядущую грозу.
Последняя ли?
Чтобы прогнать эту мысль, он даже мотнул головой, нахмурился – и тут же встретил ее удивленный и немного испуганный взгляд.
– С вами все в порядке?
– Голова немного болит, – рассмеялся он.
Даже не осознав, что это тоже ложь. Пусть маленькая, но…
«И любовь ложь, – произнес кто-то внутри, – поскольку это чувство – самообман…»
Он даже вспомнил, когда и с кем они об этом говорили.
Голос, несомненно, принадлежал Вере Анатольевне. Ложь, самообман… Да, на каком-то светском рауте. Сборище интеллектуальной элиты. Они говорили о творчестве и немного о любви. О том, что любой творец занимается обманом и самообманом. Фактически описываются чувства, о которых мечтается. Вряд ли наяву они так же сильны, как потом – в воплощении их посредством кисти или слова. «Представьте себе на минуту человека, испытывающего наяву, в реальности, такой накал страсти, как, скажем, у Шекспира, – рассуждал какой-то новомодный писатель. – Человек просто сойдет с ума или покончит с собой… Нормальный, средний человек вряд ли способен перенести подобное чувство». Он говорил очень много, долго, пространно, используя сложную терминологию, любуясь собой. Там была какая-то юная девочка, с первого курса ВГИКа, кажется. Ее привел с собой режиссер – тоже именитый, и девочка все время сидела молча, потрясенная и немного раздавленная количеством «живых памятников», еще не знающая, что в большинстве своем это – «голые короли». Но – будучи сама влюбленной в режиссера, она осмелилась тогда противоречить писателю. «А – любовь?» – спросила она очень тихо, почти и неслышно. Писатель приподнял брови, рассматривая ее с искренним недоумением, потом снисходительно улыбнулся, приготовился ответить ей, но его опередила Вера Анатольевна. «Любовь? – переспросила она. – Дорогая, ну это вообще – самообман…»
Как странно, подумал Дима. Странно, что он вспомнил этот давний разговор именно сейчас. Ему показалось даже, что Вера Анатольевна нарочно проникла в его мысли, чтобы помешать ему.
И ответ девочки он вспомнил тоже. «Для кого как», – сказала она тогда очень спокойно.
Только теперь он понял, что у той девочки были такие же глаза.
Глаза девочки, которой суждено было стать святой Анной.
И он совершенно успокоился и сам повторил одними губами, неслышно: «Да, для кого как…»
Для кого как, подумал он.
– Па, ты меня слышишь?
Анька держала его за руку, доверчиво глядя снизу вверх. Он покрепче сжал ее ладошку. Бедная девочка…
Лора, Лора, что же ты делаешь?
Звонок на мобильный и встревоженный голос молодой учительницы: «Ваша Анечка до сих пор здесь, я попробовала позвонить вам домой, но дома никого нет, что мне делать?»
Дома. Никого. Нет.
«Лора, – думал он, – мне наплевать, что ты ушла, но – мы же договаривались, что ты заберешь ребенка… Неужели это так трудно – просто забрать собственного ребенка из школы?»
– Я приеду сейчас, – сказал он, чувствуя себя бесконечно виноватым. Перед этой юной учительницей, которой сейчас пришлось сидеть в школе из-за чужого ребенка. Перед Анькой, которая начинает уже чувствовать себя ненужной.
Может быть, для кого-то Лора и являет собой «образец женщины», но – это для кого как… Он уже давно понял, что скрывается за этой красивой оболочкой.
Надо разводиться, подумал он, и тут же понял, что это невозможно. Суд отнимет у него Аньку. Лора сделает трогательное лицо – о, она это умеет! И все… Аньки в его жизни не будет. И у Аньки жизнь станет другой. Лора прекрасно все просчитала – она ведь умеет думать рационально, черт бы ее побрал!
Он никуда не денется. Он вынужден будет постоянно торчать рядом с этой куклой.
И Анька.
Они вдвоем…
На улице было темно. Но Анька позвала прогуляться – он спросил ее зачем, она что-то пробормотала, но он и сам понял – ей не хотелось возвращаться домой.
Ее, как и его, угнетал этот дом, устроенный по Лориным законам.
– Ладно, – согласился он, – давай погуляем немножко… Потом поедем домой.
Она благодарно улыбнулась. Ему даже показалось, что она вздохнула с облегчением, но – неужели его ребенку так плохо в доме?
Нет, постарался убедить он себя. Ей просто хочется подышать воздухом. И сам усмехнулся – таким, беспомощным и глупым был этот довод.
Они шли по улице, мимо ярких витрин, мешающих городу погрузиться в ночную темноту, и в конце концов им стало весело так идти, рассматривая в витринах игрушки – он бы купил Аньке этого огромного медведя, будь магазин еще открыт. Но ничего, он купит его завтра. Обязательно.
У медведя были круглые, грустные глаза, а сам медведь был с коричневой, блестящей шерсткой и в лапках держал маленький барабанчик. Анька, влюбленная в медведей, возлюбила и этого – она молчала, но ее восхищенный взгляд свидетельствовал о том, что ее любовь сильная и вечная.
Сердце защемило – ах, как бы ему хотелось именно сейчас сотворить для Аньки маленькое чудо, но магазин был закрыт.
Тот самый магазин, где он незадолго перед этим покупал Лоре дурацкие духи.
– Анют, я завтра тебе его куплю, – пообещал он дочери. – Сегодня магазин закрыт уже…
Внутри магазина еще двигались фигуры, и Анька хотела возразить, что он не закрыт, там люди… Он понял без слов, по одному лишь взгляду – как уже давно понимал свою дочку.
– Лапушка, это продавцы… Они собираются домой. Сдают кассу. А магазин закрыт. Завтра, моя хорошая…
– А если его завтра не будет уже? – прошептала Анька с отчаянием.
– Я его найду.
– Такого?
– Такого, – пообещал он. – Точь-в-точь…
Она коротко вздохнула и снова посмотрела на медведя – как будто он был ее ребенком и она волновалась за него.
– Знаешь, пап, ты другого уж не покупай, – сказала она. – Потому что он будет все равно не этот… А я буду любить этого, даже если… – она секунду молчала, смиряясь с возможностью потери, – если его купят.
Он не знал, что ей ответить.
Хотел сказать, что все равно – никто не даст именно этого мишку, с витрины. Но промолчал. Только сжал ее руку покрепче и предложил:
– Хочешь, мы еще на него посмотрим?
– Хочу, – благодарно кивнула она.
И замерла снова у витрины.
Он достал сигареты, закурил, наблюдая за фигурами за стеклом, по привычке наделяя мир там, внутри, загадочными, мистическими свойствами и придумывая на ходу сюжет.
Двери открылись, вышла группа девушек. Они что-то оживленно обсуждали, потом весело прощались…
Одна обернулась, всматриваясь в его лицо, и радостно крикнула:
– Ой, здравствуйте!..
Он ответил – из вежливости, стараясь вспомнить, кто она, и тут же улыбнулся – ну да, конечно… Та забавная девчонка из отдела косметики. Где-то внутри замер от восторга Волк.
– Здравствуйте, – сказал он еще раз, почему-то смущаясь, и добавил: – Добрый вечер…
Анька отвлеклась от созерцания медведя и теперь ревниво вцепилась в его руку, глядя на Шерри мрачно и испытующе.
– Дочка? – спросила Шерри.
– Да, дочка…
– Как тебя зовут, дочка? – поинтересовалась Шерри, присаживаясь на корточки.
– Анна, – вежливо ответила Анька, но тут же спряталась за широкую отцовскую спину.
– А меня зовут Шерри, – сообщила она.
– Вы американка? – поинтересовалась Анька.
– Нет, я русская…
– А чего вас тогда зовут по-собачьи?
– Аня! – одернул ее он.
– Да бросьте, – рассмеялась Шерри. – Дети говорят то, что думают! А я жутко не люблю свое имя. С детства. Правда, на собачью кличку похоже. Но – это пана придумал. «Я скажу тебе с последней прямотой, все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой…»
Она засмеялась. А он удивился. Странно было слышать из ее уст стихи Мандельштама. Впрочем, , а чему удивляться? Если их теперь, стихи эти, включили в попсовый репертуар. Может, она и знать не знает ничего об авторе.
– Вот собак я, кстати, люблю… Показать тебе мою любимую собаку?
Анька кивнула. Теперь в ее настороженных глазах появилась теплота и интерес.
Шерри потащила ее к витрине и показала огромного плюшевого сенбернара.
– Вот… Каждое утро я говорю ей: «Доброе утро, Веста». А уходя – непременно прощаюсь с ней…
– А откуда ты знаешь, что это девочка? – спросила Анька.
– Так видно… Она – нежно смотрит. Присмотрись повнимательнее…
– Ага, правда! – обрадовалась Анька.
– Вот. Мальчики так не умеют.
– Значит, мой Мишка тоже девочка, – сказала Анька.
– Мишка? А какая? Вот эта? – Она безошибочно показала на облюбованного Анькой медведя. – Конечно, девочка… Посмотри, как тебе улыбается…
И засмеялась. А он тоже улыбнулся, так заразительно они смеялись, две маленькие девочки, рассматривающие игрушки за витриной.
А Волк сидел рядом, не сводя со своей избранницы взора, полного нежности. «Что ты в ней нашел, интересно?» – «То, чего нельзя найти в твоих избранницах», – огрызнулся Волк.
«Ну да, конечно. Ты же умный. Умеешь видеть в темноте». – «Умею, в отличие от тебя». – «И вот за эту девушку ты готов отдать жизнь?» Волк грустно усмехнулся: «Да. Знаешь ли, не хочется умирать во имя бездушной куклы. А ты все-таки не умеешь выбирать скакуна. Смотришь на телесную оболочку, как последний идиот, забывая про душу. Умирают за душу. Когда ты это, наконец, поймешь?»
Андрей очнулся. Интересно, какая степень шизофрении, когда автор начинает болтать с собственным персонажем, подумал он, усмехаясь.
– Анют, я завтра обязательно тебе куплю твою Мишку, – пообещал он дочери снова.
– Завтра? – обернулась Шерри. – Завтра будет завтра… Да и не работаю я завтра, а кто ей достанет Мишку с витрины…
Она задумалась на минуту, прикусив губу.
– Денег нет? – тихо спросила она с понимающим видом. – Хотите, я вам взаймы дам? У меня на эту Миху наберется…
– Да деньги есть, – рассмеялся он. – По – магазин-то уже закрыт…
– А Ленка еще там, – сообщила Шерри, радостно улыбаясь. – Пошли, я с ней договорюсь… Ребенку радость, а Ленке практическая польза…
Не дожидаясь ответа, она пошла назад и постучала.
– Лень, открывай, это я…
Коренастый охранник осмотрел их с плохо скрытым недовольством и поинтересовался:
– Чего тебе?
– Ленка из «игрушечного» еще не выходила?
– Нет, кажись…
– Ну вот. Мы к ней…
И, не дожидаясь возражений, быстро потащила Аньку за собой, а Андрею уже не оставалось ничего иного, как идти за ними вверх но лестнице.
Ленка оказалась и сама похожа на плюшевую игрушку – полненькая, с забавным, смешливым личиком и круглыми глазами.
– Привет, – бросила Шерри, входя в Ленкино волшебное обиталище.
– Виделись уже, – ответила Ленка. – Что случилось?
– Мишку хотим. Срочно. Того, с витрины…
– Шеррик, ты как всегда, – протянула Ленка. – Тебе все надо срочно…
– Ну, давай тут до утра потусуемся, – согласилась кротко Шерри. – Если тебе моя срочность не нравится…
– Так завтра же можно.
– Не-а, завтра будет поздно… Ладно тебе, Ленка, ты все равно еще кассу снимаешь! Продай нам медведя с витрины. Нам очень этот медведь нужен. От него прямо жизнь зависит!
Ленка тоскливо посмотрела на Шерри и поинтересовалась:
– Типа от тебя все равно не отвяжешься?
– Типа да, – кивнула Шерри, и они засмеялись.
– Ладно.
– Только именно того, который на витрине!
– Понятное дело… Тебе именно самый пыльный медведь нужен, кто бы сомневался!
– Не пыльный. Мне нужен Единственный Медведь, около которого мое сердце становится живым, – отозвалась Шерри.
– Поэтесса хренова, – рассмеялась Лена. – Сейчас принесу тебе вожделенного медведя.
Она пошла уже к выходу, и вдруг Андрей понял, что он должен сделать. Сейчас.
– Подождите! – крикнул он, выбегая вслед за Ленкой. – Там еще собака есть… Сенбернар. Она… Вы ее тоже…
– Тоже с витрины? – удивленно приподняла Ленка брови. – Еще один любитель пропыленных животных?
– Да.
– Маньяки, ага, – рассмеялась Ленка. – Ладно… Мне не жалко.
И пошла вниз, весело стуча каблучками.
Андрей вернулся и замер на пороге, пораженный тем, что ему тепло. Так тепло, рядом с этими забавными девицами и с Анькой… Он блаженно улыбнулся, наблюдая, как Шерри и Анька восторженно рассматривают фарфоровых кукол, сложенных в коробках, и лица у обеих – светятся, как будто они увидели чудо. Он и дышать старался тише, лишь бы их не потревожить, двух маленьких девочек… Но они и не замечали его, погруженные в созерцание. Волк тоже его больше не замечал. Он свернулся у ног Шерри клубочком, как верный пес, закрыв глаза. «Если бы ты оставил меня с ней, если бы ты дал мне возможность находиться с ней рядом, защищать ее…»
Он почувствовал себя виноватым перед Волком. «Не могу. Ты это знаешь. Не могу. Прости».
Они тихо перешептывались – иногда подолгу задерживаясь взглядами у одной куклы, потом откладывали ее и брали новую.
– Знаешь, – услышал он слова Шерри, – я вот когда думаю, какую куклу купить, обязательно встаю перед выбором и никого не беру… Их надо или всех, или никого!
– Да, – согласилась Анька. – С мишкой не так…
– Вот-вот, плюшевые игрушки разные, и – если уж кто тебе полюбился, так на всю жизнь!
Дверь хлопнула, появилась Ленка.
Вернее сказать, сначала-то появилась голова Мишки, потом улыбка собаки, а потом уже Ленка.
– Вот ваши любимцы, – сказала она, складывая их на стол поверх кукол. – Забирайте.
– А… собака-то…
Шерри смотрела растерянно и, уже догадываясь о том, что собака отныне ее, – счастливо.
– Собака – вам, – сказал Андрей улыбаясь.
– Господи, зачем…
Она смутилась и покраснела отчаянно, как тогда, когда он коснулся губами ее руки.
– Так надо, – сказал он, тоже мучительно краснея и удивляясь этому, потому что – и сам не мог вспомнить, когда он так смущался последний раз.
– Раз говорят, значит, и в самом деле – надо, – деловито сказала Ленка. – Нечего фордыбачиться! Чай, не белье тебе «Дикая орхидея» преподносят… А собака – это такой тихий, приличный подарок. Ду-у-ушевный.
Она молчала, глядя то на собаку, то на него…
– Спасибо, – тихо наконец шепнула Шерри и слегка коснулась губами его щеки.
А он почему-то подумал, что нет на свете ничего чудеснее двух девочек с огромными плюшевыми игрушками… Одна – с Мишкой, а другая – с сенбернаром.
И он – рядом с их детским, искренним счастьем. Сам – ставший маленькой частицей их радости.
И – впустивший эту радость в свою душу, как – молитву… Как – надежду.
Как Волка с любящим, нежным сердцем.
«Что это со мной было?»
Она и сама не понимала, почему пошла с этим типом.
Она даже не удосужилась спросить, как его зовут. Как телка на веревочке… Молча. По неумолимому приказу его холодных глаз.
Она и теперь поежилась, вспоминая его стальные глаза. Без цвета. Странные. Суженные… И там, внутри, – о, она была теперь готова поверить и в бесов, потому что там, у него в глазах, этот самый бес жил…
Кто-то крикнул из машины похабные слова – она не сомневалась, что эти слова адресованы именно ей, и даже усмехнулась. Ну что ж… Она вела себя как шлюха. И она похожа на шлюху.
А то, что было там, в этом старом доме, с обшарпанными стенами, облупившимся потолком… Почему-то там на стене висел старый плакат Брюса Ли и еще какая-то красотка, застывшая в унизительно-порнографической позе, в которой потом так же покорно застыла и она, Лора, ловя себя на том, что ей нравится, когда ее унижают…
Она достала пачку сигарет, закурила, пытаясь прийти в себя. «Пет, тебе это не нравилось, – постаралась она убедить себя. – Тебе это не может нравиться… Это было просто помутнение. Ты просто…»
Она не докурила, бросила окурок в рыхлый снег, стараясь унять ярость и боль внутри себя.
В конце концов, это было приключение, – мрачно усмехнулась она.
Было дьявольски холодно, и Лора, запахнув шубку, переключилась на «насущные проблемы». Она представила, что сейчас ей скажет Андрей. Да, он скажет ей: ты забыла про Аньку, ты, как всегда, забыла про нее… А она ему не ответит. Просто…
Она представила себе эту картину и поняла, что на этот раз ей будет трудно сохранять невозмутимо-презрительную мину, потому что она же шлюха, да, на этот раз – именно она… И ей стало страшно возвращаться домой, захотелось погрузиться в грех дальше, еще дальше и глубже, потому что – так ей было бы легче.
Легче.
Гораздо легче.
Но – она собралась с силами. Остановила машину.
И, оказавшись внутри, тихо заплакала, потому что ей подумалось – теперь все. Теперь их с Андреем жизни пришел конец. Как будто кто-то сказал: вы и раньше были больны раком, но теперь процесс уже не остановить. Вы сгнили.
И где-то в глубине сознания родился вопрос – а как же теперь Анька?
Ей захотелось спрятаться, глубоко-глубоко, забраться в узенькую щель – от реальности этой, от Аньки, от Андрея, от самой себя, и – от странного типа, с глазами-льдинами, и она поглубже зарылась в шубу, подумав – если бы могла, с головой бы спряталась, а машина уже несла ее к дому, где – неминуемая расплата за все ожидала ее, и она сказала себе: «В конце концов, это было в последний раз. Больше ведь не будет. И – я как-нибудь выкручусь, я придумаю что-нибудь…»
Она даже немного успокоилась, потому что знала – ради Аньки Андрей поверит любой лжи, даже зная, что это ложь, а значит…
«Ты всегда прикрываешься Анькой».
Лора усмехнулась. Ее внутренний голос уже говорит с интонациями мужа. Раньше были интонации матери. А теперь… Получается, что Лоры нет. И никогда не было. Только отражения других людей в ней, Лоре, как в зеркале. Она и есть – зеркало, впитывающее в себя чужие черты и предлагающее их остальным как свои собственные.
Боже, как глупо…
– Что? – обернулся водитель.
В машине кричала Земфира, но он расслышал ее голос. Или – голос ее мужа. Сейчас спросит: «А почему вы разговариваете с собой мужским голосом?» – усмехнулась Лора.
А потом подумала еще, что и в самом деле начинает разговаривать с собой, потому что больше ей говорить не с кем.
И никогда не было – с кем поговорить…
И правильно, потому что с зеркалами разговаривают только психи.
– Да ничего, это я о своем, – улыбнулась она водителю.
– Вы расстроены или мне показалось?
Даже участливый вопрос вызвал странную реакцию – горло сжало, и Лора поняла, что она сейчас расплачется. Даже голос предательски дрогнул, когда она ответила:
– Нет, все в порядке…
– Значит, показалось…
Водила был пожилым, интеллигентным – наверное, подрабатывает, подумала она. К пенсии. Содержит семью.
Она даже представила себе его жену – интеллигентную, пожилую даму, с томиком Баратынского в руках. Или Тютчева. И чтобы на плечах у этой женщины была уютная, мягкая шаль, а в комнате – старое кресло с высокой спинкой, и круглый абажур с бахромой у лампы, и фарфоровый чайник, и…
Стоп, приказала она себе. Сейчас ей захочется в этот дом. Ей захочется оказаться там и рассказать все про себя, зная, что они будут слушать, слушать, и даже дадут ей совет, и они увидят в ней живое существо, а не собственное отражение в зеркале. А она – как и положено зеркалу, украдет их черты, присвоит их, но – бог мой, какие же у них прекрасные черты, и, значит, Лора тоже наконец-то станет прекрасной…
– Приехали, – сказал водитель, останавливая машину.
«Приехали», – откликнулась эхом Лорина душа и съежилась от горя и невозможности простоты.
Она кивнула молча, расплатилась и прошептала «спасибо», уже выходя.
Ей очень хотелось обернуться, но она не стала этого делать.
Чтобы он не увидел отчаяния в ее глазах. Отчаяния и – страха.
Пусть лучше все видят Лору вот такой – высокомерной, сексуальной, с гордо поднятой головой, с холодным взглядом…
Пусть. Раз она только зеркало, которое вобрало в себя такие отражения!
И все же она остановилась возле ворот своего собственного дома (она усмехнулась – собственного, как же, она там только тень, и в этом доме нет ничего ее) и перевела дыхание. Перевела дыхание, усмехнулась про себя – ну, перед смертью не надышишься, все равно, – и толкнула калитку.
Окна в доме были освещены. Андрей и Анька были дома. Она поняла, что все в порядке, с Анькой ничего не случилось, и ей стало немного спокойней. Там, в окне, когда подошла ближе, она увидела их обоих – размытые силуэты ее настоящей жизни или, наоборот, вымышленной жизни, она уже сама запуталась.
Надо идти.
Надо идти туда, Лора.
«Мне страшно», – призналась она себе. И – тот, недобрый голос внутри ответил на ее мысль злым смехом – а с незнакомцем страшно не было? Или – это твоя темная душа, Лора, боится своих родных?
Она выпрямилась – этот голос она ненавидела. Больше всего на свете. Он всегда сковывал ее, мешал свободно дышать, жить, быть самой собой.
Ей хотелось сделать что-то назло, наперекор, и от этого – да, именно от этого! – Лора совершала иногда безумные, непонятные даже самой ей, поступки.
Она усмехнулась, сказала себе: «А что, собственно, случилось?» – и пошла к двери. Она пыталась быть спокойной. Если сейчас ее встретит град упреков, она, Лора, найдет, что сказать в ответ.
Она толкнула дверь – уже приготовившись к отпору, – а ее встретил только его усталый взгляд и крик Аньки: «Мама!»И сразу появился в горле предательский ком.
– Привет, – тихо сказала она. – Дверь была открыта…
– Мы тебя ждали, – сказал он. – Привет…
Она погладила по голове Аньку, мягко отодвинула ее и, пробормотав, что устала и ей хочется под душ, а ужинать она не хочет, по крайней мере – пока, спаслась бегством в ванную.
Пустив воду, долго сидела на краешке ванны, еще не плача. Только готовясь к истерике. Сейчас все происшедшее с ней казалось ей омерзительным и грязным. Руки случайного любовника. Его размеренный, спокойный голос. У-ни-же-ние…
Оно тебя возбуждало, Лора, ведь так?
Она дернулась. Внутренний голос не заглушишь ни громкой музыкой, ни шумом воды… Он будет просачиваться в мозг, подобно вору. Он будет говорить с ней, и она будет знать, что он говорит – правду…
В этом и ужас.
«А просто я привыкла к унижениям», – подумала она. Она к ним привыкла, черт бы всех побрал. Все только и делают, что ее унижают. Даже вежливый Андрей. Даже харизматичный Димочка.
И она сама себя – тоже… Потому что вот так она устроена. Идет вместе со всеми… В общей струе.
Она стояла под душем долго, освобождая тело от воспоминаний о холодных и липких руках. Освобождая себя. «Раньше мне часто снилось, будто я птица и летаю», – почему-то пришла ей в голову мысль. И тут же вспомнилась реклама детского йогурта – «ты растешь», а бабка оттуда была похожа на ее бабулю… И ей как тогда, в детстве, захотелось закричать: я не расту, я именно летаю! Но даже в детстве надо было расти. Никаких полетов. Ведь они где-то вычитали, что от фантазий ребенок дезориентируется в реальности. Потом. Когда вырастает. Поэтому Лора не имела права летать. Даже в детстве. «Да, я расту. Я не летаю. Я расту. Но, знаете ли, я почему-то перестала летать сразу, как только мне это запретили. Как только нашли объяснение. Видишь, мама, видишь, бабушка, какая я послушная девочка?» И Лора рассмеялась – или заплакала? Она не знала. Капельки воды, в конце концов, или слезы катятся по твоему лицу – какая разница?
