Текст книги "Дом золотой"

Автор книги: Светлана Борминская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Кто?

Когда в лоб задают хоть какой вопрос, редкий человек, если он скорее старик, чем ребенок, ответит навскидку. У малышни-то, ясно, на любой вопросик сразу же и ответик имеется.

На следующий день, выезжая на работу, Э. Бересклетов вспомнил, как за неделю до Любиной смерти чуть не наехал на одного такого толстого и свиноподобного молодого мужика, который нес под мышкой коробку, мятую и масляную, кажется, с консервами. И на сигнал уронил ее и обложил генерала таким матом, который даже сам Эдуард позволял себе нечасто.

– Куда е...! ..! ...ть! ...уй! ...!!!

Может, он подложил заряд Любе под днище «виктории»? Эдуард, отъехав тогда от матерящегося на всю улицу Брэка, а это был Брэк, – позвонил прямо из машины в Южный ОВД участковому Кладовкину и с красным негодующим лицом тогда еще предупредил:

– Имейте в виду...

– Конечно, – быстро нашелся участковый.

И кража двух черно-белых телевизоров, пары почти новых ботинок и двадцати одной банки просроченных фасолевых консервов в свином желе раскрылась практически сама собой, и в небывалые сроки. Правда, Брэка до суда (Маятника он не выдал) отпустили, где же на него в СИЗО харчей напасешься?

– Могли, – подъезжая к воротам хранилища с ОЯТ и останавливаясь у первого шлагбаума, задумался и не заметил, что шлагбаумщик, моргая глазами, смотрит на него уже четверть часа.

Кто же еще?

Может, «зеленые»? Вспомнив тот московский десант, взбудораживший почти на неделю, хотя взбудоражились в основном местные власти. Нужно подумать, вспомнить, проанализировать.

И еще один недруг имелся, но... Он сейчас сидел в Москве, в Совете безопасности и, по проверенным данным, занимался исключительно набиванием собственных счетов в цюрихском и кельнском банках.

Нет, нет, не они, сжав голову руками, не поверил в воспоминания генерал.

Кто?—2

Соборские мужчины никогда не отличались богатырским ростом, и Брэк с Маятником выглядели на сером фоне низкорослых горожан впечатляюще. Молодые и перспективные, сдобный флегматичный Брэк и хрупкий, постукивающий при ходьбе костями Маятник. Их видно было за две улицы.

Оба – не подумайте чего плохого – работали. Рыли могилы за наличные деньги на дальнем Царевском кладбище, а ближнего в Соборске и не было никогда. Историческая несправедливость.

А так как на Пухляковской, кроме этих двух вышеозначенных персон, никаких других хулиганов не наблюдалось, автоматически – по звонку генерала – их стали проверять. Где в момент взрыва иномарки генеральши находились оба – Роман Шмильевич Брыкин и Евгений Рустамович Ариффуллин. Если по-простому – Брэк и Маятник.

И ничего подозрительного обнаружено не было. С утра они рыли могилу. Одному такому, Апухтину, который сам, без чьей-либо потной руки помер, опившись водкой. Чем изрядно облегчил жизнь своей замученной им же семье.

Доподлинно также выяснили, что никто ни в то утро, ни днем раньше не видел приезда ни одного «зеленого» москвича, которым ядерная свалка отчего-то была вроде кости в горле. Хотя, собственно, им-то какая разница? Москва далеко, ну что суются? Правда, часть радиоактивных составов, не все, а только небольшая часть, шла через Москву.

Ну и что же? Одним словом – перестраховщики. Сами боятся и другим спать не дают, внушают всякие ужасы.

И поэтому поиск убийц генеральской жены продолжался. Правда, Ефима Гаврилыча Голозадова никто и не подумал причислять к мировому террору. Ну, скажите, вы часто видели в «Дорожном патруле» девяностолетних бомбистов? Я ни разу. И никто не видел.

Ну так, попало во внимание, что дед Голозадов что-то ремонтирует у себя во дворе. Навез откуда-то на тележке старых огнетушителей и что-то мастерит. Старый человек, одним словом.

Доживает дни.

Что ему надо?

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – тихо сказала Фаина и удивилась – вроде никого нет, никого она не видела, кто же это с ней здоровается, кому она отвечает.

Шел сорок какой-то день после похорон Любы. Моросил прозрачный дождик, как раз в пространстве между глазами и улицей.

Тетя Фая шла вслед за коровой, и шли они от ветеринара.

– Скажите, – глухо в спину произнес голос сзади, тетя Фаина обернулась. Между воротами и дорогой стоял новоиспеченный вдовец и смотрел на тетю Фаину сквозь дождь. «Болеете?» – чуть не спросила тетя Фая, но в последнее мгновение не смогла, все-таки не дед Сережа перед ней, а большой начальник, как ни крути. «Какой он немолодой уже, кожа нездоровая, – удивилась про себя тетя Фая. – Вот ведь генерал, а какой страшенный, ой, грех, грех так думать, Господи прости». И все равно вспомнила своего папу Александра, как-то получалось, что всех увиденных мужчин Фаина сравнивала только с ним, с ним – с высоким, русым папой, вылитым Иван-царевичем, и в глазах его было – по счастью. А ведь простой крестьянский парень и на той войне рядовой солдат, а вот никакого сравнения, снова подумала она.

Бронзовая машина мокла, под дождем на крыльце сторожки стоял солдатик Эммануил и опекал своего генерала.

– Здравствуйте, – еще раз сказала тетя Фаина. – Ты иди, а я сейчас, – обернулась она к застопорившей шаг корове.

– Скажите, а та великолепная кошка жива еще? – смахивая дождь с бескровных губ, глухо спросил генерал.

– Какая-такая? – переспросила тетя Фая через силу. Как-то быстро начало темнеть. Мимо шли люди, проехало несколько машин. Шестой час пасмурного весеннего вечера. Не нравился, ну никак не нравился ей этот пришлый и облеченный чем-то ей совсем ненужным некрасивый длинный человек, хоть и горе у него, а у нас-то горя сколько... Ну и что же, что генерал, а по мне-то он хоть дворник, решила про себя тетя Фаина.

– Помните, я о той лучезарной серой кошке, которая как-то поселилась и жила у меня, – глядя мимо тети Фаи куда-то сквозь дождь, под дерево, буровил что-то свое, одному ему известное и понятное генерал. – Вы помните?..

– Мы нет, не помним, – сказала, как отрезала тетя Фая и пошла прямо по лужам к себе домой. Бересклетов что-то еще говорил ей вслед, что-то тихо, но назойливо, тетя Фаина сморщила старенькое лицо и, выставив вперед мокрый нос, пошла быстрее, как обычно здоровый человек торопится отойти от больного. И когда вошла в свой дом, устроив Малышку в теплом дворе меж двух куч сена, уселась, мокрая, в тяжелом платье на стульчик в сенях и сидела, не замечая, как ей холодно.

Кошки сидели на сухом пороге и мурчали, «Бабушка, давай поедим», – сверкали по очереди янтарные кошачьи глаза.

Эта достойная кошка... Эта умнейшая кошка... Она у вас? Жива? Или умерла? Переваривала про себя эти ненормальные, на ее взгляд, генераловы слова, сказанные ей в спину, тетя Фаина. Безумные слова.

А ближе к полуночи, когда Фаина только-только ткнулась щечкой в подушку, смежила веки и провалилась в сон, как в яму, ее серая кошка забралась сперва на дерево, с него на крышу и долго, долго смотрела из темноты на дом Эдуарда, в котором огни горели так ярко, словно это и не дом вовсе, а лайнер супер-фаталь «Титаник» и жить этот корабль будет, пока чья-то любовь своим дыханием держит его на поверхности, пока не устанут янтари кошачьих глаз удерживать эти огни. Вот отвернется Тишинька – и все, не станет миллионного домика, провалится в тартар или даже глубже.

А что, думаете, держит соломинку вашей жизни, что? Случай или кто-то с надписью судьба на лбу, нет. Чья-то любовь или ее огарочек. Правда, я знаю.

Проклятушки

Шелковый экран с розовым парусом в тумане... Такая вот картинка, шанхайская аппликация висела над Фаиной кроватью. Фая просыпалась, гладила картинку рукой, и сердце тук-тук, тук-тук-тук! День начинался для нее с самого раннего утра и шел себе, шел – столько дел, только успевай.

Был апрель, а тетя Фаина не знала, как сказать корове, что за телочкой сегодня приедет покупательница – Брюсова такая, из Лепешек. Давно просила у Фаины белую телочку, а три года подряд все бычки и бычки.

– Старая уже, не справляюсь с вами, – оправдывалась перед коровой тетя Фаина.

Малышка плакала, когда дочку укутали в красное байковое одеяло и усадили в «Газель». Маленькая телка кричала таким густым басом при расставании с матерью, что тетя Фаина не заметила, проворонила, проглядела – Тишиньки-то нет, опять снова-здорово пропала. Подросшие котята спят под столом на старой кофте, а...

Вечером тетя Фаина села, потом дотянулась и включила телевизор, долго тыкая в сумраке вилкой в розетку.

– Тишка, – вспомнив, позвала она кошку. – Тишка, я давно хотела тебе сказать, зачем ты мышку лапами топтала? Нет, ну поймала, ну давай с ней играть, лапкой подбрасывать, а зачем ты по ней прыгала, Тишка? Нет, ты скажи!

А за столом, подперев кулачком левую щеку, сидела по-соседски и ждала начала телепередач Маруся Подковыркина.

На экране возник улыбчивый добрый дяденька, внизу на экране буковки складывались в фамилию нового министра атомных дел. Румяный.

Тетя Маруся сразу воткнулась головой в экран и стала слушать, повторяя за министром окончания слов.

– Добрый какой, – кивнув на министра, взглянула на Фаину Маруся.

А министр Румяный, улыбаясь душевно, очень доходчиво простыми словами объяснил, как сильно повезло этой нищей стране, что он и министр Одамов провернули выгодную сделку, и теперь все отработанное ядерное топливо свезут в Россию. Оказывается, делился радостью Румяный, весь остальной мир страшно не хотел отдавать России мусорную радиацию, но Румяный с Одамовым подсуетились, изловчились, вывернулись и подписали контракт на все ядерные отходы, на какие только смогли подписать.

– Очень повезло, – закончил, улыбаясь с такой добротой, что у обеих старух поднялись дыбом волосы, новый атомный министр и потер ручки в предвкушении чего-то, видно, очень ядерного и мусорного.

Фая с Марусей переглянулись, и Фая впервые за шестьдесят девять лет жизни сказала:

– Хорошо детей у меня нет.

– И у меня, – как эхо, повторила похожая на высохшее деревце Маруся.

– Чего творится?

– Да. Ни одна баба, будь сто раз министром, не согласилась бы свою землю убивать.

– Думаешь, у них жен нет?

– Вот и я не пойму, чего ж они им сковородой по голове не втемяшили? – вздохнула Маруся, потом перекрестилась на Божью Матерь в углу, отвернулась от телевизора и топнула на котят.

– Тишка, Тишка, – снова вспомнила Фаина. – Мань, ты не видела?

– Отстань, не мешай! – тетя Маруся взяла с края стола старую газету с дырой посередке, свернула ее в толстый кулек и, поглядывая на экран, ткнулась в кулек носом: – Шу-шу-шу-шу...

– Ты чего это, Марусь? – Фаина, поискав глазами Тишку и не увидев, встала и пошла в сени. – Ты чего, ворожишь, что ли? – обернулась она от дверей.

– Отстань, – глухо, в кулек сказала Маруся и опять: – Пшу-шу-шу! Пшу-шу-шу!

– Тишка, киска! – позвала в сенях тетя Фаина. – Нет, не могу! Тишка! Нет, вот посмотришь телевизор и хоть умирай! Вот ведь пожилой старик уже, академик ученый! Марусь, ну ты чего? А такое горе своей земле принес! И еще улыбается, врет в глаза и улыбается, ирод-предатель. Ведь врет, что безопасные эти отходы, Марусь! Может, они сумасшедшие? Или так денег хотят, что с ума сошли? А зачем тогда сумасшедшего показывать? На телевиденье-то как с умом? Или любой сумасшедший может прийти и долдонить, как хорошо и выгодно свою землю облучать? И людей по-тихому в могилу сводить? И какое это доходное дело? Марусь, ты чего там шипишь? – заглянув в комнату, спросила Фаина у Подковыркиной, которая так и сидела с газетным кульком в левой руке и, спрятав в него нос, вращала глазами.

– Ой! – вдруг вспомнила про Тишку Фаина. – Ой?

И, накинув на плечи телогрейку и быстро сунув ноги в сапоги, вышла из дома. Но ни на крыльце, ни в саду, ни у калитки Тишки не наблюдалось.

– Сейчас найду, Тиша, Тиша, Тиша! – позвала тетя Фая. – Ах, да вот ты!

Но по дороге мчался кот Пурген, Маруськин кот, узнала тетя Фая Василия и побежала следом. Фаино сердце чуть не выпрыгнуло за котом, но все равно бежалось почти весело.

– Сейчас найду, Пурген, где Тишка-то? – спросила Фаина кота. Но кот исчез.

Тетя Фаина посмотрела в темноту налево, посмотрела в темноту направо, потом на фонари у бересклетовского дома, прислушалась, позвала, подождала еще, сколько смогла, пока не замерзла, и решила идти обратно домой.

Ноги не слушались, не хотели идти назад без Тишки, но как-то шли. Тетя Фаина прикрыла калитку и пошла к дому, и вот за полшага, как ей войти, дом затрещал.

– О господи, – отшатнулась тетя Фая и поглядела на всю махину своего родного дома, который был такой же большой для нее, как муравейник для муравья.

Дом снова затрещал, вздохнул и затаился.

«Затаился», – подумала тетя Фая и с опаской вошла в полутемные сени.

В телевизоре что-то верещало, лампочка-колокольчик над столом мигала, котят не было видно, а подруга Маруся что-то исступленно втолковывала шепотом в газетный кулек, прижав его к сухим губам. Глаза у Маруси сверкали навроде зарниц, и пахло чем-то! Горелым навозом, что ли?..

– Ой! – принюхалась Фаина. – Пожар, что ли? Маруська, караул!

– Не мешай! – быстро, как от мухи, отмахнулась Маруся.

– Ты чего это? Ты чего это тут раскомандовалась? – Фаина стянула телогрейку и требовательно повторила: – Эй! Я с тобой говорю. Ты чего?..

– Проклинаю, не мешай, – быстро и очень буднично сказала Маруся, даже не взглянув в Фаину сторону.

– Кого?

Фаине показалось, что она ослышалась.

– Румяного с Одамовым.

– Кого? За что? – схватилась за сердце тетя Фая.

– До седьмого колена! Всех их, чтоб им по ядерной свалке на грудь и вдоль и поперек! – быстро проговорила тетя Маруся, высунув нос из газетного кулька с портретом Румяного посередке. Потом перекрестилась, еще раз перекрестилась, сказала: – Прости, Господи, не могу с собой совладать, – села на табуретку, завязала ниточкой кулек с проклятиями и начала грустить.

– Ой, да я... Да ты! – все еще держась руками за сердце, сказала Фаина Александровна.

– А чего? – не поняла Маруся, похлопав грустными глазами. – А им можно, да? – быстро развязала ниточку с кулька и плюнула туда раза три. – Тьфу на них, тьфу! Я вот с туберкулезом найду какого хорошего человека и попрошу ишшо плюнуть, чтоб им еще и этак и растак было!

– Да ты что творишь? – закричала тетя Фаина.

– А что? А им можно, да? – продолжая плеваться в кулек, огрызнулась Маруся.

– А ну пошла отсюда! – подбежала к двери и распахнула ее тетя Фая. – Брысь!

– Как это? – не поняла Маруся, отвлекаясь от кулька с проклятиями.

– Ты вот что! Ты знаешь, что? – громко и требовательно начала тетя Фаина. – Ты в моем доме не колдуй! А ну кончай колдовать! Ишь, напилась мово молока и колдует, и колдует! Поди к себе и колдуй! Дура!

– А чего? Не поняла я... А чего я такого сделала-то? – снова завязывая ниточкой кулек с проклятиями, сделала лицо «губа не дура» тетя Маруся.

– Поди к себе и колдуй! Хоть обколдуйся вся! – кивая на раскрытую дверь, потеряла терпение тетя Фаина и закричала: – Убирайся!

– Ну и ладно! – схватив бидон и пятясь к двери, Маруся отвела кулек с колдовством подальше от себя и так с вытянутой далеко рукой и вышла, отфыркиваясь по дороге.

Дверь скрипнула, и Фаина осталась в доме одна, не считая, конечно, котят и коровы.

– Дура! – с сердцем выкрикнула вслед Подковыркиной Фаина и уже потише: – Вот ведь дуру черт на мою голову присоседил. О-е-е-ей!.. Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! – тоненько запела чуть погодя Фаина Александровна и стала, торопясь, крестить углы. Потом зажгла все пять лампадок у икон, церковные тонкие свечечки и, вытащив бутыль со святой водой, чайной ложечкой до часу ночи опрыскивала все углы и сени, и чердак, и даже снаружи весь дом – всю свою половину, в которой жила.

– Господи, прости, спаси и сохрани! – вполголоса молилась, покуда не уснула, тетя Фаина.

Трюкачка Маша

И решила Фаина Александровна после такой подлости с Марусей Подковыркиной не водиться. Прямо отвращение какое-то к такой-сякой стала чувствовать, не больше и не меньше.

Утром тренировалась, настропаляла себя:

– Она мне слово, я ей – шиш! Она мне Фая, я ей – шиш! Она мне, пойдем гулять, а я ей кукиш покажу, пусть скосоротится!

Пока по хозяйству стрекотала туда-сюда, туда-сюда, только и присела за день, как Малышку доила, а какой это отдых? Глядь, вечер уже, темно в окнах, кашу не успела выключить, пять минут подгорала... Котята около блюдца сидят, наклонив головы. Ждут. А под иконой в красном углу – Маруся Подковыркина сидит. Скромно так и смотрит смиренными красными глазками.

Как прошла? Кашу, что ль, унюхала? Тетя Фаина, хоть и увидела, а виду не подала. Обойдется. Выжига!

– Прости меня, окаянную, ну поколдовала я, так ведь... немножко, – прикидошным голосом, кося глазами в разные углы, начала Маруся.

– Чего немножко-то? – схватив крышку с каши и забыв, что она горячая, охнула тетя Фая.

– А чего это у тебя, Фай? – отворачиваясь от каши, ткнула Маруся на подоконник.

– Мед, – нехотя ответила Фаина Александровна.

– Мед? – переспросила Подковыркина недоверчиво, словно полбанки меда никогда не видела и вообще только что на свет родилась. – Ой, ой... Фая, а я вчера, ну как поколдовала-то, мне так склизко стало, меня такой пот прошиб, думала, помру.

– Да? – обернулась от кошачьего блюдца, в которое накладывала лопаткой кашу, тетя Фаина. – Да-а? А ты не колдуй!..

– Больше ни-ни, сил нет, ни за что теперь до Спасу колдовать не стану, такая в кишках ломота, – в сторонку пожаловалась Маруся. – А откуда у тебя мед? А, Фая?

– В сенях на стремянке стоял, я полезла, как уроню банку... А чего? – прищурилась Фаина.

– Мед, – разглядывая мед то одним глазом, то другим, неопределенно сказала Маруся. – Ме-о-од.

– Ну, мед, – накладывая себе в тарелку каши горкой, неприязненно передразнила тетя Фая и подумала про себя: «Ишь выжига какая! Ши-шига!»

– А ты его неправильно хранишь, – принюхиваясь к пшенному духу на молоке и сглотнув, быстро сказала Маруся. – Мед, Фая, не так хранят...

– А как? – не донесла до рта кашу в деревянной (дед Сережа стругал) ложке Фаина Александровна. – Почему это?

– Надо мед на холоде хранить, – поджав губочку, мигнула назидательно Маруся.

– Хочешь, возьми его себе и храни, хочь в печке, хочь в жолудке, – доедая кашу, через пять минут зевнула тетя Фая.

– Нет, – покачала головой Маруся, взглянув на пустую Фаину тарелку.

– А то возьми, – согревшись кашей, опять зевнула тетя Фая.

– Нет, – снова скромно сказала из-под иконы Маруся и чуть погодя: – А можно, я его понюхаю?

Тетя Фая, за шестьдесят девять лет знавшая все Марусины хитрости наперед, сказала:

– На! – и поставила банку с медом прямо под длинный Марусин нос.

– Ну, вот как с ей ругаться? Как? Свово сердца не жалеть. Нехороша у меня подруга, – глядя в окно, как Маруся стоит на крыльце с бидоном молока и с полбанкой меда, сказала вслух Фаина и прилегла на кроватку, решив поспать.

А тетя Маруся тем временем, ухватив покрепче бидон и банку, в вечерней сизой тьме ступила вниз, ножка ее в галошке подвернулась, и тетя Маруся рухнула на утоптанную землю, аккурат перед крыльцом Хвостовой Фаины Александровны. Без звука. Потом жалобно охая, как уж, даже не знаю, поднялась, но к себе домой через пять минут тетя Маруся приковыляла с разбитой коленкой, саднящим локтем и таким детским страданием на стареньком лице, что... В общем, страшные дела творятся, Господи. Но бидончик с молоком не разлила и полбаночки меда не разбила. Повторять Марусин трюк никому не советую.

Провокаторша

—Ты, Фая, попроси свово Сережу, а? – начала на следующий после сальто-мортале день Маруся Подковыркина.

– Какой он мой? – отвлеклась от мытья теплой водой из пластмассового тазика Малышкиного вымени тетя Фаина. – Он совсем даже не мой.

– Правда? Тогда я деда Сережу себе заберу, – пожала плечами Маруся и, постучав косточкой пальца по бревну притолоки, заметила: – Всю бревнину жуки проели, Фай, Фа-ая, дом-то у тебя какой гнилой стал, скоро упадет, а?

– Слушай, иди давай, свой дом, хошь, щупай, хошь, стучи! И на корову мою не гляди, у тебя в каждом глазу по шилу.

– Чтотычтотычтоты! – затрясла головой Маруся. – Фаюшка! Чтотычтотычтоты? Я же тебя люблю, ну кого мне любить? А! Разве кота, а пошто мне кот?

– А зачем тебе дед Сережа? – уже начав доить, все-таки спросила тетя Фаина. – Какие у тебя к нему предложения?

– Да мне, Фай, эту надо, – замялась Маруся и отставила подальше свою разбитую коленку.

Тетя Фаина оглянулась и удивилась нарядности подруги, которая обычно ходила в некоторой встрепанности почти всю неделю.

– Ты чего это вырядилась? – закончив доить, сердито спросила Фаина. – Сережа ей мой нужен.

– Да ты что, ревнуешь, что ли? – поморгала из темноты Маруся в сатиновом красном платье с зелеными огурцами и защитного цвета бушлате, в котором прохаживалась только в магазин, церковь и в собес.

– Ты не куролесь! Признавайся, чего надо? – стала заводить корову на место тетя Фая. – Ну?

– Фая, а мне ступу твой Сережа не сделает? – быстро спросила Подковыркина и пристроилась идти следом. – Очень надо.

– Чего?! – Фаина Александровна споткнулась на ровном месте и чуть не выронила ведро с молоком. – Да ты что, сатана? Ступу ей! Летать собралась? А-а-а! Уходи. А-а-а!

– Ну, Фая, опять! – поморгав еще глазами, Маруся придержала ведро с молоком со своей стороны. – Не поймешь, а кричишь. Мне не ступа нужна, ступа у меня есть...

– Чего?! – схватилась за косяк Фаина. – Уходи отсюдова!

– Фаюшка, да чтотычтоты?.. Мне ступка нужна, стекла толочь, крыс травить! – затараторила Маруся. – Ну? Ну! Фая, ну как я на ступе летать буду, у меня и помела-то нет? Какая же ты, Фая, несдержанная!