Текст книги "Ведьмина вода. Часть 1."

Автор книги: Светлана Король

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Светлана Король
Ведьмина вода. Часть 1.

Глава 1.

Если бы кто из городских забрел в кедровник, что вокруг матвеичева поселка стоит, и увидел какие там грибы растут, так подумал бы образованный гость, что завод тут секретный в кустах сидит и радиацию на внешний мир производит. И попал бы тот гость до жизни рядом. Ежели по здешней местности как следует пошарить и при том на охрану не нарваться, можно всякое обнаружить. Вон там, за деревенскими домишками, от колокольни смотри за мастерскими сразу, вон они – лаборатории, страсть какие секретные. Хотя конечно грибы в этой местности растут себе и размножаются, естественным лесным порядком. Без радиации и прочего удобрения. Ну мало ли, что размером с пень.

Круглоух-то, не смотри, что городской да образованный – к щедрости тайги привык давно. Почитай, двенадцать лет прошло с тех пор, как Матвеич его к себе в лаборатории с академии вытащил. А за то время Круглоух с тайгой всем естеством породнился. Приняла она его тонкошеего как мать: воспитала и подняла. Стал Круглоух крепким не только умом. Паспортное имя-отчество у него стерлось и появилось звериное, в общем, прозвище, одно на всю его натуру местными жителями прилаженное.

Еще с тех пор. как Круглоух впервые в тайгу попал, пристрастился он к сбору грибов. Да так пристрастился, что волнение азартное дрожь у него выбивало при одной только мысли о лете. Грибы в тайге, конечно, повсюду колосятся и азарт разводить вроде не с чего, а только человек с фантазией найдет и здесь себе задачу решать. Выискивал Круглоух все больше рыжики. Малюханькие такие, хрупкие, конкурентами белесыми еще не тронутые. Как время приходило – отправлялся он в лес на расписание рабочих дней не оборачиваясь. При тех отлучках ни помощники, ни Матвеич не искали его и не останавливали. За годы работы все твердо усвоили: если физик идет в лес за грибами – значит это нужно для физики. Есть такая привилегия у гениев – работать головой ненормированно и без графиков. В смысле круглосуточно и даже в лесу.

Этот день с утра верной погодой заладился. Повариха столовская только глаз спросонья приоткрыла, погодные условия через окно определила и сразу про тару для засолки рыжиков вспомнила. Без всяких напоминаний. Тоже специалист: знает, что рыжики промедления не терпят. Ну и Круглоух на койке не задержался. Выбрался из своего угла при лаборатории, где спал и столовался без отрыва от производства, вышел на улицу из серых лабиринтов мастерских, перемерял быстрым шагом бетон вертолетной площадки и нырнул в живой лес.

Долго там шастал, довольно уже собрал. Можно назад путь выводить, а только как раз самый гриб в такое время под руку тянется – из леса ни в какую отпускать не желает. Вроде, как в салки с тобой играет: сначала ты за ним бегал, а теперь уже он за тобой старается. Вот как раз на прогалине, ближе к пихтам видит Круглоух – еще одна семейка ему подмигивает.

Пробрался Круглоух через мшистые коряги, нагнулся к сочным пуговкам рыжиков и тут к нему под руку ткнулся здоровенный соболь со светлой мордочкой. Уперся короткими лапами в корягу и уставился на Круглоуха совершенно осознанным взглядом. Они посмотрели друг на друга. Круглоух на всякий случай проморгался. Не видал он еще такого, чтоб таежный зверь сам к нему пришел. От моргания соболь конечно никуда не исчез. Вместо того потянулся носом к корзине с грибами, обнюхал их и брезгливо поморщился. Потом мотнул головой в сторону, будто говоря: пойдем со мной, я тебе нормальной еды дам. Круглоух на эту провокацию не поддался, махнул на странного соболя рукой и снова полез за рыжиками.

Соболь не отстал. Он прыгнул на Круглоуха, ухватил его за сапог, подтянулся и куснул за штанину. Круглоух от неожиданности выронил корзину – рыжики брызнули по траве, что кровь из носу. Соболь со штанов спрыгнул и давай скакать. Бешеная какая зверюга, – подумал Круглоух, а соболь и вовсе разошелся. Скакнет к нему и в сторону летит. Снова к нему, куснет и в сторону. Кусал зверь не больно, все больше за одежду, а все ж не по себе Круглоуху стало. Понял он конечно, что соболь его куда-то зовет, а только не привык он следом за таежными зверями идти. Подобрал Круглоух корзинку и отошел подальше, соболь за ним. Круглоух в сторону, тот за ним. Снова в сторону, тот за ним. Чуть не побежал от него Круглоух. Смотрит, а соболь уже исчез. Как и не было его. Круглоух конечно принялся осматриваться, по сторонам его выискивать. Только без толку.

Пожалел Круглоух оброненных грибов, начал снова высматривать семейку рыжиков, и вдруг понял, что заблудился. Закружился он со зверем. Машинально присмотрелся ко мху на деревьях. Мох, понятное дело, рос не по учебнику, а так, как ему мху, было удобнее. Круглоух подумал, что в принципе, можно дождаться пока птицы полетят на юг, и укажут ему дорогу. Однако, солнце ярко сияло в небе укором и не позволяло остановиться на этой пленительной версии. Круглоух вздохнул, попенял своей совести и полез за часами дабы вычислить направление.

Пока Круглоух крутился по лесу, пока мечтал об уединенной жизни в тайге, пока высчитывал параметры реального положения вещей, лесной дух переменился, чего Круглоух совершенно не заметил.

Впрочем, лесу было все равно – замечает кто его перемены или нет. Он уже очнулся от сладкой дремы перепревшей сытости. Стряхнул с себя чудные запахи цветущих трав, спелых ягод и потянул наружу едкий колючий дым от самых глубин. Вся тайга вокруг начала морщиться и кряхтеть, шевеля своей земляной спиной, взялась ломать корни кедров, да вырывать всякую мелочь с насиженных годами мест.

Птицы поднялись к небу, сигналя тревогу. Мелкое зверье встрепенулось и в страхе помчалось прочь. Круглоух этого не увидел. Тревожный гомон не коснулся его совершенно, может быть потому, что рядом с ним уже давно не было ни одного зверя, а может и потому, что замечать простое ему было труднее, чем сложное. Когда Круглоух наконец услышал страшный надорванный гул падающего прямо на него кедра, пугаться было уже поздно.

Да он и не испугался. Отпрыгнул в сторону по всей науке: от ствола под прямым углом, прямо в кусты и на задницу. Про задницу наука конечно не уточняла, а только вышло так, что оказался Круглоух в кустах неизвестной ему породы в известной сидячей позиции. И вот, сидит он крепко втиснувшись в гибкие ветви, плотно укрытый сверху мягкими кедровыми иголками, а руки у него сами по себе за ветви те держатся и ягоду черную на прозрачный сок изводят. Не в муравейник угодил и ладно.

Понаблюдал Круглоух как колышутся у самого носа ветви кедра, глянул дальше. Увидел сквозь оседающий ворох иголок, трухи и веток дым, поднимающийся от земли с того самого места, где давеча рос тот кедр. Что-то там случилось неладное. Тут земля задрожала, вздыбилась, вытряхнула Круглоуха из убежища, оглушила его грохотом и зловонием. Недолго лес страх нагонял, гляди – земля и притихла, все еще дрожа и горячась словно напуганный зверь.

Скоро и Круглоух почувствовал, что пора из кустов выбираться. Он поднялся из под кучи лесного сора, что облепил его словно лешего и сразу увидел совсем рядом огромный ров с поваленными деревьями вокруг. От рва шел мерзкий запах, Круглоуху не знакомый, но даже им ощущаемый. Похоже взрыв, подумал Круглоух, – может конечно и просто обвал над подземной рекой. Вот только откуда тогда эта вонь и грохот?

Круглоух не просто так среди физиков головой слыл. Любая загадка ему стократ милее пряника к сердцу. Как только что-то нештатное ему в окружающей среде померещилось, решил он пробраться ко рву и обследование по горячим следам устроить. Лез он громко хрустя, почему-то пригибаясь и стараясь казаться невидимым, хотя какая там уже невидимость, если от каждого его движения хруст шел на весь лес. Впрочем, никто на Круглоуха не нападал и похоже никто за ним не следил. Он благополучно добрался до края рва. Взялся осматриваться, соображать и тут в его сторону повалилась подточенная лесом вековая пихта. Круглоух может это и заметил, вот только уже не запомнил.

Глава 2.

Свой дом Рыжуха в самом кедровнике поставила. Вроде от поселка не далеко, а все ж сама по себе. Тож и волкам, Рыжухой на манер дворовых собак прирученных, в лесу привольнее. По началу-то, когда она только дом строить затеяла, Матвеич долго призывал ее к сознательному решению жить при поселковых коммуникациях и охранный лесной режим ему не нарушать. Не слушалась его ”ведьма!” все в шутку оборачивала. После безнадежных уговоров, на специальном собрании Матвеич громко проорал что-то про рыжих вообще и про баб в частности да пошел коллективной силой гнать Рыжуху на уготованный ей участок при поселковом периметре. Инженерия с наукой на том собрании, считай, только воздух шутками разогрела, меж тем вояк, до деревенских приключений любопытных, вокруг лаборатории и без них хватало. Вышли строем к лесу, путь не долог – вон и ее времянка виднеется. Чуть у двора, Матвеич руку поднял, призывая бойцов к тишине и благоразумию, ан глядь: и нет из них никого. Ох цветисто тогда Матвеичу в голове от словосочетаний различных стало. Только скоро и он волчьи носы по кустам приметил. Плюнул тогда он на свою дивизию, да пошел дальше сам.Только стоило Матвеичу к Рыжухе тогда подойти, да в глаза ей заглянуть, как ругань свою он забыл и, вместо того, стал ей рассказывать, как он для нее электричество в лес проведет, где септик поставит, да какой насос в колодец закажет. В поселке над ним потом и не шутил никто. Народ у нас сострадательный в целом и понимающий. Особенно конечно к начальникам, если буйные.

Никаких оград и заборов Рыжуха вокруг дома не ставила. Матвеич снова сто раз просил ее чистой совестью хоть из кустов каких периметр вокруг участка ее обозначить. Ан нет, не хочет она забора и все. Зачем мне говорит забор, от кого мне огораживаться, только спотыкаться об него об забор этот. Матвеич, конечно, понимал, что бояться Рыжухе некого: на его территории чужих не бывает. А если какой неприкаянный по пьяному делу забредет из деревни, так рыжухины волки того растяпу быстро в полное осознание приведут. Так что за ту нужду у него беспокойства не было, только чудилось Матвеичу, что без забора Рыжуха вроде как по всему лесу одна хозяйка стала. Вроде теперь она лесом правила и распоряжалась без всякого его согласия и руководства. И вот этого Матвеич спокойно пережить уже не мог, а потому, снова все ходил к Рыжухе, настаивал хоть на заборных межах, да все без толку. Может конечно он и не за тем ходил. Все ж молодая баба еще. А что касается технических нормативов ее фигурных параметров, то вот они соблюдались в Рыжухе со всей инженерной точностью.

Хотя, что уж там – боялся Матвеич не зря. Рыжуха и вправду лесом владела как своей вотчиной. Заботилась о нем и берегла. С каждым деревом у нее понимание наладилось, с каждым зверем семейная дружба затеяна. Знали усатые: если что случится – нужно бежать к большой деревянной избе. Там хозяйка-матушка и вылечит, и накормит, и защитит.

Конечно, о том не только звери знали. Местные Рыжуху за знахарку почитали. Вроде и побаивались ее, и любили. Побаивались от того, что она по телу вроде обычная, казалась фигурой огромной да силы немыслимой. Взгляда боялись глубокого: такого, что словно рентген человека всего изнутри высвечивает и по своему перекраивает. Ну а любили ее за то, что при силе той, никого она сроду не обидела, а привечала и помогала всем без отказа.

В доме у Рыжухе просторно было, светло на все четыре комнаты. Вроде в лесу света не много, да видно, весь какой в лес попадал, сразу в окошки ее дома бежал. Нравилось солнечным лучам приходить к ней с рассветом, да засиживаться допоздна. Нравилось освещать спокойный уют ее тихого жилища, нравилось наблюдать за ее рукоделием, за тем, как сушила она травы и варила лекарства. Любопытно им было читать с ней книги, принимать зверей и людей, искать им лечение и утешение. И особо любили они купаться да играть в ее чудесных волосах, которые жили своей собственной волшебной жизнью. Волосы ее, видно в родстве с теми лучами, росли и кудрявились, сверкали и укорачивались сами собой и выдавали порой все тайное и совершенно личное из мыслей и чувств своей хозяйки. Все то, что ее глаза сами выдать никогда не посмели бы.

Было конечно в ее доме такое место, куда солнечным лучам ходу не было. Зато волки, Рыжухой как собаки дворовые прирученные, ходили там беспрепятственно. Вход Рыжуха от чужих припрятала. Да так надежно, что получалось у нее в то место каждый раз по разному заходить, да по разному снаружи появляться. Подолгу порой Рыжуха там пропадала, волков с собой держала, а что там к чему: то никому не ведомо.

***

В тот день к Рыжухе много людей пришло. Со всей деревни, той, что к науке бочком притерлась, народ потянулся. С раннего утра час за часом идут, уж к полудню, а все очередь. Кто конечно по делу срочному, а больше так, разговоры носят. Будто почуял народ что неладное и к ней подался в прибежище.

Батюшку Тимофея конечно так пропустили, без очереди. Тем более, что он, по слову его, заранее, еще со вчера с Рыжухой сговаривался. Кто ж спорит. И пропустили и что – все люди. Кто может и встрепенулся против, а кто и в заступники словом принялся.

Видя, как очередь колыхается, батюшка у крыльца замялся. Бороду седую сухонькой рукой теребит, себе в ноги смотрит, да тихонько договором оправдывается, а его уже к двери пропихивают.

–Ты, батюшка, иди, времени не тяни, на дураков внимания не обращай. Ты человек святой, тебе мирской суеты не понять.

Проходит он через сени, в дверь комнаты стучится, а она его уже ждет, большой стол посреди комнаты толстым одеялом застилает.

–Здравствуй, хозяюшка, можно ли войти? – спрашивает он с порога, будто кланяясь

–Проходи, проходи Тимофей Михайлович, жду тебя, уж хотела искать.

–Так пришел я родимая, как обещались. – Заулыбался батюшка и будто ожил. Вроде и выше стал. Внутрь зашел, заговорил охотно:

–Шел к тебе, торопился, все дела как есть бросил. Всю очередь с боем преодолел, к тебе рвался. Вот только уж больно странное средство у тебя ко мне нашлось. Всю неделю после того раза изнутри маюсь, а все жду когда срок станет снова прийти.

–Что ж маешся, батюшка?

Рыжуха подошла к нему, взяла за руку и усадила на мягкую лавку возле окна. Батюшка по-стариковски покорно прошел за ней, уселся где указано и пожаловался:

–так крутит меня, родимая – на душе то больно, то радостно. Руку в плече измотало, живот сам собой узлом вяжется, да мысли такие, что говорить не хочется, но все про вину свою думаю и все больше кажется, что вины той нет.

Рыжуха на лавку рядом с ним села, за руку держит, плечо ему гладит, а он дальше рассказывает:

–а хуже того, кажется, будто солнце какое во мне запуталось и наружу просится, а сил ему выбраться, все одно не хватает.

Рыжуха улыбается в ответ, встает и на стол ему указывает:

–Ты ляг, полежи, Тимофей Михалыч.

Он встал, прошел, уселся на стол с ногами, хотел что-то еще сказать, но Рыжуха его остановила:

–ты помолчи пока, полежи.

Взяла она его под плечи и сама на стол уложила, батюшка под ее руками и обмяк, ровно тесто на стол лег к ее движению податливый.

Рыжуха встала рядом, одну руку ему под копчик сунула, другую над животом держит. Глаза прикрыла и батюшке говорит:

–меня не зови, терпи. Если что заболит – запоминай, потом скажешь, когда сама спрошу.

–Да знаю ужо, – проворчал он.

–Вот и помолчи, раз знаешь.

Постояла Рыжуха так, перешла к батюшке в изголовье и руки уже у его макушки держит, едва волос седых касаясь.

Батюшка на столе лежит, шевелиться не смеет, ровно и на одеяло не давит. Что она делает он не знает. А чувствует он, как внутри его чахлого, измотанного житейской заботой тела, поднимается живая волна. И ходит та волна по нему светлая, своей охотой от ног к голове движима, только против охоты той его болезнь да старость навстречу болью встают. А волна не сдается. Волна в нем сильная и от того, от силы ее и удали больнее батюшке и страшнее становится. И такой ужас родится в нем, что мир не светел ему и не мил. Мучается батюшка, а Рыжуха ему сквозь тьму и муку голосом живым шепчет:

–ну что ж ты милок, ну потерпи, родной. Вспомни, как внучка впервой на руки взял, вспомни, как яблоня по весне просыпается. Вспоминай милок и держись за то.

Батюшка слышит и наказ исполнить старается. Трудно ему дело простое дается, да гляди и оно получается. Вроде и отпустило его, успокоило. Дыхание у него освободилось, стало сильным: на глубину пошло да наружу вырвалось. Снова на естество животное отхлынуло, и снова к небу поднялось. Что тот прибой на радужный призыв.

Рыжуха отошла, на дело своих рук любуется: волна внутри батюшки свободно течет. Границы тела он не чувствует, будто волна их светом расплавила и единая со всем миром в ладу колышется. Лежит батюшка, видит солнце внутри свободное, любуется им и вместе с солнцем по той волне движется. Ничего мирского, телесного в батюшке не осталось. Сознание и не в голове оказывается, а вот оно, по волне волной катится. Сами собой слова его сказались:

–А знаешь Рыжуха, думается мне, что может и нет судьбы нам назначенной, а есть только наша вина да ответственность и за себя, и за весь мир, нами самими созданный.

Батюшка тут очнулся и вдруг тихонько заплакал: слез и не видно, а точно ручьем текут – вроде им изнутри течь удобнее.

Рыжуха ничего ему не ответила, только погладила по голове, да обняла нежно так, словно не руки у ней, а крылья ангела.

Тут в окне заскреблось жутко, задергалось, зашумело. Смотрят Рыжуха с батюшкой, а к ним через форточку соболь лезет. Тот самый, сказать. Лезет да хрипло так мявкает и трещит, словно тетерев.

–Мур! Что ж ты растрещался на весь лес, напугал нас так! – Начала было Рыжуха соболю выговаривать, но Тимофей Михалыч ее остановил:

–Ты погоди, ругать-то его, смотри, видно случилось что.

–Правда случилось, батюшка, сам не свой наш Мур, – опомнилась Рыжуха.

Обулась она, схватила с крюка у двери малый рюкзак, на спину его приладила и быстро пошла во двор.

Мур выпрыгнул обратно на улицу, нетерпеливо кряхтя и треща, дождался ее наконец, проскользнул мимо шумящих людей, уводя Рыжуху следом за собой. Он потрусил в лес, вдоль большой дороги в сторону станции, примериваясь шагом к бестолковому движению нелепого человеческого тела Рыжухи, такого медленного и неповоротливого сейчас, когда надо лететь стремительно и ловко. Рыжуха подметила, беспокойство зверя и побежала. Побежала она быстро, сил на перед не экономя, а следом за ней со двора побежал и серый Черныш, наказав волчьей стае оставаться и сторожить дом. Все же очередь штука такая – она до своей поры добрая.

Глава 3.

Вообще Матвеич к матерной магии склонности не имел. Вот только, если добрый конь под тобой на ровной дороге ни с того, ни с сего дыбом встанет, да тебя, отца родимого, со спины кидать затеет, тут разное с языка наружу вырвется.

Удержался Матвеич в седле. Белого коня своего от темного дела выправил. Может конечно и магия словесная подсобила, но больше конечно сноровка дала. Наездник Матвеич лихой да умелый. Черной статью и силой цельной сам на зверя похож. По звериному и коня прихватил. Повод Матвеич бросил, коленями в бока конские впился, одной рукой шею его схватил, другой жесткую гриву выкрутил. Коню и легче стало, понятнее, на чем упор делать и где мир в равновесии держится. А все ж сразу он не успокоился. Свечку до конца изображать закончил, да в обрат на конюшню в полный ход направился. Вроде как намекает Матвеичу ненавязчиво так: что хошь ты со мной хозяин делай, а в ту сторону не пойду и не проси.

Просить Матвеич и не стал. Что тут кого просить, если коня держать надо. Откинулся Матвеич назад, повод снова прибрал и помчались они во весь конский страх по прямой дороге обратно в сторону конюшни. Так и скакали пока Матвеич верх над тем страхом взял. Тут вроде остановились, поди успокоившись.

Спешился Матвеич, достал из седельной сумки яблоко, Зевсу сунул, все ж ему занятие, а сам огляделся, да прислушался.

Видит, вон они птицы – кто куда в небо, ровно его конь шарахаются. Мелкий зверь бежит, ни его, ни коня в расчет не ставит, знать, что пострашнее мужика с винтовкой учуяли. Прислушался Матвеич – ровно гул под землей идет. Словно из недр землетрясение какое готовится. Тут лес закряхтел, задрожал, стон и вой поднялся такой, будто медведи реветь затеяли.

Зевс-то конь, конечно, не выдержал, рванулся и давай к дому. Только жидкая пыль с асфальта под белым хвостом колышется. Матвеич его держать не стал, пусть уже скачет до конюшни, раз такое дело. Дорога коню не дальняя, поворот родимый не пропустит, а там его поймают да расседлают.

Сошел Матвеич с асфальта, ловко перепрыгнул через ливневую канаву и лег плашмя в лопухи. Всем телом с землей слился, вибрацию сквозь себя пропустил: похоже простой обвал земли над подземной рекой, может землетрясение мелкое. Если бы взрыв какой, так гул бы шел совсем другой.

Прислушался Матвеич еще, подождал, понял, что земля затихает и в сторону построек никакой угрозы не движется. Сел, достал по привычке телефон, дать указание. Связи не было. Матвеич снова высказал магическое теперь в сторону вышки. Сунул телефон на место, резко встал, в пару махов отряхнулся и пошел прямой дорогой туда, где почуял обвал, откуда звери ему давеча навстречу мчались.

В той стороне и станция связи, куда он собственно изначально и направлялся. Все одно: что до конюшни, что туда все по три километра. По ровной дороге не дальний свет – доберется и на макаронной тяге. Сейчас обвал осмотрит, а там до антенн рукой подать.

Стоило Матвеичу про станцию вспомнить, как лесные дела на второй план отошли. Все ж обещали ему регулярную связь с его лунной базой наладить. И неделю теперь молчат да на спутники ерундой кивают. С этими ротозеями, не то, что с луной поговорить, с ближайшей деревней разве петухами да азбукой морзе свяжешься. Каменный век. Все на технику чертей вешают, а на деле понятный расклад во всемирной сваре проклюнулся.

С резким усилием Матвеич топтал подошвами пустые кедровые шишки на дорожной обочине, разъяряясь от своих мыслей. Ведь как все повернулось, сетовал он. Как же он так вляпался, как нынешний режим не вычислил. Ведь были же вестники и намеки кого надо. А Круглоух, хам этот, тот вообще прямо говорил ему, что так и будет.

Впрочем, он и простой обвал заранее не почуял. А если бы не живность, так застало бы его осознание происходящего уже с трещиной промеж ног. Вот ведь гадство какое. К сорокам годам стариком стал, всю чуйку просеял. А все что – все дела, все голова работой загружена. Все дураки внимание и время отнимают. Что заводские, что государственные. И Круглоух главный дурак: все всегда знает, а убедить занятого настоящим делом начальника не способен. Все сам за них делай и сам думай. И ведь не способны даже инструкции выполнять – ну что проще? Нет, у них свое мнение всегда имеется и мнение это дурацкое.

Мысли мыслями, а не до того стало, когда Матвеич незнакомый запах почуял. Запах тяжелый, дюже гадостный шел все с той же стороны. Остановился Матвеич, осторожно принюхался. Что ж за дрянь такая, ни разу не нюханная. Быстро в голове подозрение созрело, что не обвал это случился, а скинули им бомбу с интересным химическим составом.

Матвеич посмотрел в небо, словно надеялся увидеть там бомбардировщик и схватить его за хвост на месте преступления. Небо сияло чистотой, да ясностью, только солнце в нем одно обреталось, даже птицы куда-то пропали. Подозрительное такое небо. Самое предвоенное.

“Все ж напали на нас, гады, – продолжал думать он. – Промахнулись немного по военной дури, это у них нормально. Таких как я у них там нет.” Матвеич остановился. “А если вдруг додумались эти обезьяны действовать так, чтоб действий их не заметили. Потравят народ втихую какой дрянью и свистец. Концов не найти.”

Против всякой логики Матвеич снова принюхался. Концентрацию определил как не критическую, но подумалось ему вернуться, взять противогаз, приборы и помощника и уже в полной готовности идти смотреть, что там стряслось.

Подумал он так и попер вперед к предполагаемому эпицентру, держа винтовку в руке наготове.

Уже до того места дошел, где Зевс вздыбился, как вроде стихло все в лесу до привычного уровня. Птиц совсем не слышно стало, и это Матвеича напрягало. Запах, к слову, тоже развеялся, будто его и не было, но Матвеич знал, что не все так просто с этим запахом и двигался дальше к источнику. В какой стороне источник, Матвеич нутром чуял, и направление держал словно по компасу. Он то место с закрытыми глазами найдет, не заблудится.

Вот, уже недалеко от станции свернул он с дороги на лесную тропу, чувствует – рядом оно. Пробирается вглубь осторожно, бесшумно, словно зверь на охоте крадется. Не долго шел. Смотрит: впереди деревья повалены и у того завала девка стоит – длинным белым платьем задницу маскирует. Спокойно стоит, ровно и не бежит никуда, молчит себе да в руках что-то крутит, а что конкретно – со спины не видно. Странная девка. В траве у ее ног рюкзак открытый валяется. Ах ты ж, лесная темень. Волосы-то у нее коротко прибраны и вроде сейчас темными кажутся, а все одно рыжим да розовым своевольно пыхают. “Ну понятно. Она – заноза сердечная. Вон чего втихую мне устроила. Ну щас Рыжуха мы выясним какую бомбу ты мне еще приготовила”. Матвеич ноздрями вздернул, свободной рукой по кудрям провел, приосанился, ко всему приятному приготовился.

Рыжуха вдруг села и рукой резко к земле махнула. Матвеич не думая, на инстинкте, винтовку вскинул и тут прямо ему в лицо волк кинулся. Выстрелил Матвеич в ясное небо. Волк на выстрел ужался конечно, но цель не оставил, винтовку ухватил и вместе с добычей метнулся в сторону. Рыжуха вскрикнула, обернулась и увидев, что стряслось, волка к себе зовет:

–Ко мне, Черныш! Ко мне!

Черныш зарычал, но ослушаться не посмел. Он пятился к хозяйке задом, не отводя взгляда от Матвеича и тащил за собой оружие, готовый в любое мгновение бросить его и снова кинуться в бой.

Матвеич же застыл. Нож он в седельной сумке оставил, а потому волку в глаза не смотрел и без надобности не нарывался. Тем более, что тот мог быть и не один. Волков Матвеич понимал хорошо, а потому резких движений не делал и просто осматривался. Он предельно ясно видел и каждое движение леса, и свою винтовку, и Рыжуху, и шприц в ее руке и еще один шприц, на земле. Пока присматривался к шприцам, заметил он и мужчину, лежащего среди ветвей поваленной пихты у нее за спиной. Сначала ревность у Матвеича взыграла, но вдруг в мужчине он узнал своего физика и тут испугался. Мертвый Круглоух это похуже любой диверсии будет. Это конец лаборатории, поселению и всему делу в которое Матвеич свою жизнь грохнул. Он чуть не кинулся зверем на Рыжуху, но взял себя в руки и громко спросил:

–Круглоух! Живой?

Круглоух что-то тихо и бессвязно промычал и Матвеич выдохнул.

–Ты не трогай его пока. – Вступила Рыжуха. – Он еще в себя не пришел. Его видишь, деревом задело. Не сильно задело – оправится.

–Ты ему что вколола?

–Так лекарство.

–Какое. Лекарство. Ты. Ему. Вколола? – Едва не рыча, дрожа от злости, снова спросил Матвеич.

Рыжуха молча нагнулась, подобрала с земли пустые ампулы и кинула их в мох к ногам Матвеича. Ампулы не разбились.

–Понятно. проговорил Матвеич. – Присел, повернул ампулы названиями к себе и сфотографировал. Хоть на что-то телефон еще годен. Интернета конечно не было. Гадство какое. Средневековье с ведьмами. Присмотрелся тут конечно Матвеич к волосам Рыжухи. Волосы сидели смирно и никакой информации не выдавали, что само по себе уже было подозрительно. “Ох, вколоть бы тебе Рыжуха самой интересного, чтоб язык развязался, да к нужному делу приладился” – подумал он, и понял тут, что толку от того все равно бы не было.

–Обвал случился, Матвеич. – Сказала Рыжуха – Вон – смотри: сразу за корнями. Земля ровно вниз ушла. Метров шесть в глубину и еще щель вглубь залезть норовит. Деревья видишь повалило и газом душным на всю округу обгадило.

–Про обвал без тебя знаю, а ты сама по какой нужде сюда забрела?

–Меня мой соболь привел, Круглоуха спасать.

–Ага, понятно. Круглоух когда в себя придет?

–Про то не ведаю. У конюха спроси, ему время честнее говорят.

Матвеич слова ее может за издевку принял, а может и нет. Сейчас он скорее прикидывал как она тут быстрее его очутилась, зачем она Круглоуха на самом деле обколола и какое дело ее соболю до слежки за его людьми. Всерьез подозревать Рыжуху в прямом злонамерении он не мог, но ведь баба она и по лобковой дурости могла связаться с кем поумнее. Матвеич цепко осматривал место происшествия. Видел он и ров за ветвями и изувеченные кедры, что торчат в том рве, ровно весла в ялике. Видел он и другие деревья, только что поваленные ровно так, будто к обвалу их падение отношения не имело. Было что-то в этом обвале странное, что-то неправильное, но что именно Матвеич пока понять не мог.

Круглоуха бы допросить, подумал он, но похоже ничего толкового наука пока сказать не могла, оставалось отправить их обоих куда подальше, чтоб не мешали, да волка своего с собой забрали. Все равно скрыться им с территории некуда. Начал он решать геометрическую задачу размещения и вывоза Круглоуха с места происшествия силами волка и Рыжухи, а Черныш в то время, схватил пастью винтовку, и полез с ней в самую чащу, чтоб оружие от Матвеича спрятать. Матвеич на его маневр хотел слова разные громко произнести, но удержался волка нервировать. Место, куда тот нырнул, приметил и на будущее себе заметку оставил. Рыжухе сказал только:

–умный у тебя пес, Рыжуха. Врагу сразу в лицо кидается. Я уж думал, он мне прямиком глаза выжрет. А все ж таки рисковал он здорово: я таких как он троих за раз переломить могу. – Матвеич и сам не заметил как перед ней красоваться стал, все ж тянуло его к ведьме не шуточно. Захотелось ему, чтоб она рассмеялась, так чтоб от смеха ее небо радугой дрогнуло, но Рыжуха ничего ему не ответила.

Она склонилась над Круглоухом: выстригала ему волосы вокруг раны, мыла, укладывала лекарство и бинтовала. Черныш тем временем вернулся довольный, уселся рядом с Рыжухой и забил по траве хвостом. Матвеич принял это как знак, что теперь можно двигаться и направился ко рву, осмотреться получше.

Тут волк снова навострился, Матвеич вслед за ним тоже и вскоре услышал приглушенный топот конских копыт по лесной тропе.

–Кого еще несет?

–Я Мура в конюшню отправила с запиской. Видно кто от них едет.

Матвеич кивнул, присмотрелся и действительно скоро показалась на тропе кобыла Машка, а на ней верхом его конюх.