Текст книги "Уйти красиво и с деньгами"

Автор книги: Светлана Гончаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Куда ты, Лиза? – вскинулась Анна Терентьевна, увидев, что племянница из столовой скользнула в дверь.

– В сад. Жарко! – ответила Лиза и зевнула.

Зевнула она притворно. Так зевали, судя по книжкам, всякие Онегины и Печорины. На самом деле ни скучно, ни особенно жарко ей не было, хотя сад-огород так и пылал зноем.

Когда Лиза была маленькой, няня с тетей заставляли ее спать после обеда. Сами они делали это без всякого принуждения. Чтоб Лиза в их сонный час не ходила из дому, ее пугали полудницей – страшной зубастой бабой, которая шастает по огородам, прячется в ботве, хрустит в кустах. Эта баба пожирает встречных детей, если дети вместо того, чтоб дремать в жарких постельках, тайком прокрадываются из дому, обирают малину, топчут грядки и суют в рот терпкую неспелую зелень, от которой потом болит живот.

Лиза давно знала, что никакой полудницы нет (прогрессивный Павел Терентьевич говорил, что пугать детей всякой дрянью могут только темные, отсталые люди). Однако послеобеденный жар, знойная тишина, запах перегретой земли и вялых листьев всегда казались Лизе таинственными. Ведь в этот час в жухлой траве, в голых колючках крыжовника, в сиренях всегда кто-то тихонько, на разные голоса сипит и потрескивает. А воздух изгибается волнами, как муаровый! Лизе давно хотелось увидеть в этих зыбких потоках мираж – дальнее озеро, или глинобитный караван-сарай, или какой-нибудь далекий город вроде Семипалатинска, перенесенный сюда тысячей отражений в пыльных частицах. Она читала, что такое вполне может быть, и надеялась увидеть что-то чудесное, когда вглядывалась в раскаленную марь. Но всегда – и теперь! – качались в волнах зноя лишь ближайшие крыши, заборы и заросли лебеды, которая от засухи сделалась хрупкой, а ее стебли и края листьев окровавились, совсем как у кладбищенской земляники.

Впрочем, сегодня огородная картина была веселей, чем обычно: над аккуратным забором Фрязиных, который положил предел зарослям одинцовской лебеды, улыбались две очень похожие черноглазые физиономии. Одна физиономия была под вязаной шляпкой с висячими полями, а другая простоволосая, стриженая. На макушке стриженой головы топорщились два вихра (отчего няня Артемьевна обычно делала вывод, что у Вовы Фрязина будет целых две жены).

– Откуда вы? Где прятались? – закричала Лиза близнецам. – Я тут со скуки пропадаю!

Мурочка сделала страшное лицо и приложила палец к губам:

– Тише! Она! Ееразморило, онанакрылась мокрой простыней и спит в новой беседке. Слышишь?

Лиза еще от своего дома услышала какой-то хриплый мерный звук. Она даже подумала, не полудница ли голос подает, но потом себя пристыдила – нет никаких полудниц в природе!

– Так это Аделаида Петровна храпит? – обрадовалась Лиза. – А я думала, может, Дамка… Впрочем, ерунда. Есть дела поважнее. Идите-ка сюда!

У Одинцовых беседок не было, зато имелась довольно укромная скамейка за бывшим каретным сараем. На этой скамейке Лиза и поведала близнецам о Кашином утреннем визите и страшных Кашиных словах.

– Ты предлагаешь наше дело совсем бросить? – разочарованно протянул Вова. – Кашины страхи – полная ерунда! Ничего опасного не вижу. Каша всегда была слегка полоумная.

– А страшные люди? Вы с Рянгиным их сами видели, – напомнила Мурочка.

– Если не лезть им на глаза, они и знать ничего не будут, – отмахнулся Вова. – Я считаю, наблюдение за склепом надо продолжить. А главное, нужно проследить в городе за Зосей Пшежецкой, узнать, с кем она встречается, куда ездит, кто с ней водится. Вдруг появится кто-то подозрительный – в гриме, с накладной бородой?

– Размечтался! – сказала Мурочка. – Где ты видел такие чудеса? И потом, ты сумеешь отличить накладную бороду от настоящей?

– Конечно! Ник Картер умел, а я не смогу? Во-первых, искусственные бороды тусклые, чрезмерно окладистые и густые. А во-вторых, они неподвластны порывам ветра.

– А если ветра не будет?

– Значит, надо подойти и как бы невзначай, указывая, скажем, на горизонт или летящую птицу, задеть рукой сомнительную бороду. Если она посажена на клей, легко отделится от лица.

– А если она настоящая?

– Останется торчать.

– А ты не получишь по затылку? – усомнилась Мурочка.

Вова обиделся:

– Почему же сразу по затылку? Я ведь извинюсь, если борода настоящая. На меня никто и не подумает, что я сыщик. Можно самому загримироваться.

– Где ты возьмешь тусклую бороду? – спросила Лиза.

– У отца, где же еще! Когда зимой любители «Не в свои сани не садись» играли, отец изображал како-го-то купца и бороду себе клеил. Она до сих пор у него в столе валяется. Во всяком случае, месяц назад валялась, сам видел.

– А по-моему, – сказала Лиза, – ничего мы не узнаем. Только влезем куда не надо.

Вова гордо сощурился:

– Что ж, барышни могут перетрусить, уклониться и умыть руки – это как раз их слабонервное дело. Но, скажем, Ванька Рянгин этого всего так просто не бросит. Он ведь даже на кладбище, к сторожу, ходил!

Лиза сразу оживилась:

– Ну, и что он разузнал? Ты у него спрашивал?

– Да так, – неопределенно ответил Вова. – Никаких ценных сведений добыть не удалось, если не считать того, что сторож Матвеев действительно похож на зверя. Он косматый, немытый и полунемой.

– И это все?

– Почти. Сторож выпил рянгинскую водку. А когда Рянгин стал выспрашивать его про склеп и людей, которые там бывают, выпучил глаза, замычал и стал дрожащими от ужаса руками тянуться к горлу.

– Он хотел задушить Ваню? – испугалась Лиза.

– Зачем? Сторож хватался за свое горло. Неопределенными междометиями, хрипя и разбрызгивая хлопья пены, указывал в сторону склепа. Затем, едва не теряя сознание от ужаса…

– Никогда не поверю, чтоб Рянгин рассказывал такими дурацкими словами, – возмутилась Мурочка. – Ты, Чумилка, попросту скажи: сторож ничего не сказал. Он же немой!

Володька замахал руками:

– Нет, он полунемой! Большая разница! Сторож говорил: «Там, там!» – и указывал на склеп. Он говорил: «Они! Они!» – и яростно хватал себя за горло – стало быть, «они» его задушат, если он проговорится. Он хрипел: «Он! Он!» – и тыкал себе на средний палец правой руки средним пальцем левой руки.

– А это что значит? – удивилась Мурочка.

– Откуда я знаю! Наверное, если немой проговорится, какой-то «он» отрубит ему этот самый средний палец.

– Ты же говорил, его задушат!

– Задушат «они», а «он» палец отрубит! А потом немой указал Рянгину на дверь и, хрипя, стал снова сжимать свое горло. Потом он протянул руки к Ванькиному горлу.

– Он все-таки хотел душить Рянгина! – ахнула Мурочка.

– Ну, Ваньку так просто не задушишь, – с уважением заметил Вова. – Сторож просто хотел сказать, что если Рянгин не уйдет, его задушит тот, кто обычно всех душит.

– Да кого же задушили? – не поняла Мурочка. – Ничего такого не было!

– Пока не было…

Лиза слушала все это молча, прислонившись затылком к прохладному кирпичному боку сарая. Она думала о том, что белобрысый Ваня Рянгин не так прост. Не побоялся полоумного сторожа – громадного, чернолицего, зловонного. Ночью ходил на кладбище. Вместе с мужиками таскал ведра на морохинском пожаре. Да ведь он самый необыкновенный человек из всех, кого она встречала! И почему только сейчас она это поняла? Тетины гости, соседи, мальчишки с Почтовой и с дачи, сослуживцы отца, офицеры местного гарнизона все скучные, как персонажи Чехова или лебеда у забора. А Ваня совсем не такой!

Эта мысль настолько поразила Лизу, что она решительно встала и сказала:

– Пойдемте-ка в сад Копытиных.

– По такой-то жарище? По пыли? – захныкала Мурочка.

– Лучше уж на Неть, – предложил Володька. – Там свежее! Я могу лодку зуевскую взять, если только Зуев с утра не уехал на ней рыбачить.

– На качели хочу! – уперлась Лиза.

Мурочка покачала головой:

– На качели? Ни за что! В такую жару меня сразу затошнит. Лиза, ты с ума сошла, что ли?

– Я могу пойти, меня никогда не тошнит, – галантно согласился Вова. – Только на Нети куда лучше! Если, конечно, Зуев не поехал рыбачить.

– Мурочка, посмотри, дело-то к вечеру! Уже не так жарко. Ты посидишь на скамеечке, а мы с Володькой покачаемся, – взмолилась Лиза.

Она знала: если сейчас она не побежит куда глаза глядят, не взлетит в небеса, не прыгнет с какого-нибудь обрыва так, чтоб сначала свистнуло в ушах, а потом вода ударила бы в пятки, поглотила с головой и снова вытолкнула наверх – она просто задохнется.

– Я с вами. Лишь бы дома не торчать и не попасться на глаза ей! – вздохнула Мурочка.

Она кивнула в сторону новой зеленой беседки. Оттуда, из-за полосатых занавесок, доносился мерный храп.

Они вышли на Почтовую. Первым, кого они встретили, был Ваня Рянгин.

8

– Пойдешь с нами в сад Копытиных? – с ходу спросил Володька.

– Пойду, – ответил Ваня без малейших колебаний.

– Я тебя последние дни все время на Почтовой вижу. Если у тебя тут дело, а мы помешали, приглашение берем обратно – мы люди деликатные, – сказал Вова.

– Нет у меня никаких дел, – отрезал Ваня.

Лиза поругала себя за то, что давно не выглядывала на улицу. Конечно, не за леденцами в лавку к Маматову Ваня ходил по Почтовой. Но тетя Анюта спустила на всех окнах тяжелые портьеры, чтобы не было в комнатах жару и мебель не выгорала. Получились не комнаты, а полутемные пещеры, где делать было нечего. Лиза туда не заходила и в окна не смотрела. Оказывается, зря!

– Ты на каменоломнях загорел, как индеец. На Кожаного Чулка стал похож, – с завистью заметил Володька, разглядывая Ваню.

Загар у Вани действительно был медный, индейский. Такой мог считаться признаком красоты где-нибудь в прериях, но не в Нетске.

– А Чумилка на Нети у нас ничуть не хуже закоптился – вылитый Бюг-Жаргаль, предводитель негров [10]10
  Герой популярной в то время повести В. Гюго «Бюг-Жаргаль, отважный предводитель негров».


[Закрыть], – сказала Мурочка. Она любила блеснуть начитанностью.

– Эх, сейчас бы на Неть! – вздохнул Володька. – К чему нам этот дурацкий сад? Там душно и народу полно. Учителя на каждом шагу попадаются, папины пациенты – ну их всех к лешему! Лиза, упасть мне на колени, чтоб ты согласилась туда не ходить?

Лиза коленопреклонений не захотела и без всяких уговоров отправилась на Неть.

Вчетвером они прошли два квартала по Почтовой и свернули на Косой Взвоз. Этот короткий переулок существовал вопреки плану городского архитектора, где значились одни прямые линии. Косой Взвоз вычертила сама природа в виде волнистой загогулины – именно по такому вольному маршруту стремился к Нети талый весенний поток. Домишки вдоль загогулины стояли сплошь деревянные, плохонькие. Зато они ловко преодолевали крутизну берега тем, что один бок, ближний к реке, был у них о двух этажах, а другой, упершийся в обрыв, – одноэтажный. Вместо тротуаров в самых неровных местах устроили дощатые лесенки. Однако спускаться к реке удобнее было по мостовой, по древнему весеннему руслу. Это русло к лету превратилось в твердый желоб. Серо-желтая нетская земля, зноем обращенная в пыль и прах, была горяча, будто ее калили в печи. Зато в конце переулка синел лоскут Нети. Он весь дрожал и передергивался солнечными блестками.

Вдруг шум, говор и смех послышались сверху – с горы, откуда и начинался Косой Взвоз. Сухая твердь переулка содрогнулась от конского топота. Четверо пешеходов тут же благоразумно прижались к забору.

Посторонились они вовремя: из-за угла высыпала целая кавалькада. За нею стлалась густая завеса пыли. Куда направлялись всадники, было понятно: по берегу среди ивняка вилась дорожка в сторону Зерновки. А в Зерновке – лучшее купанье. Вода там, выше Нетска, выше пароходно-фабричной суеты, считалась самой чистой. Берег курился тонким белоснежным песком, предприимчивые торговцы держали на пристани недурной буфет.

Среди всадников, которые спускались по Косому Взвозу, было несколько офицеров в светлых летних кителях. Знаменитого капитана Матлыгина Вова Фрязин узнал сразу. Небольшой, но широкий, с плоским скуластым лицом, уже в начале июня чугунно загорелый (куда Ване!), капитан лениво трусил на рыжей лошадке.

– Монгол! – шепнул Вова с видом знатока. – Я знаю, этого коня Монголом зовут. У Матлыгина самого физиономия вполне инородческая, правда? Когда он в экспедиции надевал местное платье и ездил без седла, аборигены принимали его не просто за своего – за древнего батыра, восставшего из мертвых. То есть за привидение!

– Чушь, – ответила Мурочка, любительница противоречить. – Это не привидение, а урод какой-то! И лошадь его урод.

Мурочка не могла оценить ни Матлыгина, ни его коня. Ведь среди других всадников, тоже не слишком казистых (учитель физики Мухин, помощник адвоката Генсерский, актриса Звягина в английском кепи), был трагик Варнавин-Бельский. А в трагика Мурочка была старательно влюблена уже второй год. Звала она его исключительно душкой и приобрела все три открытки издательства Фишер, на которых Варнавин был снят. Она часами эти открытки разглядывала и не могла решить, кто же краше – кудрявый ли Чацкий с сильно начерненными бровями, столь же кудрявый и бровастый Ромео или, наконец, Отелло. Для этой коронной роли Варнавин мазался жженой пробкой, оставляя светлые круги вокруг глаз и рта. Вдобавок он надевал самый завитой из своих париков и таращился так, что его нельзя было бы узнать, если б на груди мавра фотограф не нацарапал фамилию «Варнавин». На Косом Взвозе трагика выдавал громадный рост. Матлыгин на своем рыжем Монголе едва достигал его груди! Большое правильное лицо Варнавина не сохраняло сейчас величия, каким дышало со сцены. Трагик улыбался направо и налево, показывая крупные зубы, и рассказывал спутникам, что кушал на завтрак. Знаменитый голос артиста был так силен, что, казалось, внутри туловища Варнавина расположены бездонные, играющие эхом пустоты.

Мурочка оцепенела при виде своего кумира. Прочие пешеходы любовались вовсе не им: впереди кавалькады на белой лошади, сытой и капризной, гарцевала сама Зося Пшежецкая.

Амазонки некоторое время назад стали выходить из моды. Многие европейские дамы ездили верхом почти в мужских костюмах. Однако в Нетске подобные вольности пока не привились. Одна Зося из природной дерзости могла бы облечься сегодня в какие-нибудь клетчатые жокейские штаны. Но не облеклась. Амазонка делала ее умопомрачительной – стало быть, никаких штанов! Ядовито-синий цвет, затмивший бы любое другое лицо, не столь яркое, тоже годился. Он заставлял по-особому сиять сметанную белизну Зосиной кожи. Растрепанные волосы казались нимбом вокруг бедовой головы.

Зоею звали рыжей. Однако рыжей в прямом смысле слова она не была. Рыжина в волосах, бровях и немного вокруг глаз только чуть-чуть поблескивала огненными искрами. Считалось также, что Зося красится немилосердно – и действительно, ее вечно хохочущий рот был кровав, мелкие зубы белы, как мел, а вокруг глаз лежали тени, возможно наведенные горелой спичкой. В чертах лица не было ничего античного. Истинные красавицы вроде Аделаиды Петровны находили Зоею всего-навсего смазливенькой. Но знаменитая ее белизна, но грудь, но профиль! И смеялась Зося всем существом – волосами, глазами, запрокинутой белой шеей.

В одной книжке про какую-то красавицу, тоже полячку, говорилось: она так была нежна, что, когда пила, вино просвечивало сквозь ее горло. Докторская дочка Мурочка прочитала это и возмутилась: никакая нежность не позволит вину быть видимым сквозь пищевод, трахею и мышцы шеи. Но Лизе казалось, что Зося именно такая – небывало белая и полупрозрачная, как бисквитный фарфор. Разве можно на како-го-то Варнавина пялиться, когда Зося рядом!

– Какая она все-таки красавица, – прошептала Лиза.

– Вы лучше! – тоже шепотом ответил Ваня, плюясь от пыли.

Лиза недоверчиво покачала головой. Но в глубине души она знала: это правда! И не потому правда, что Ваня это сказал – Ваня влюблен и не такого наговорить может. Но сама Зося – белоснежная, золотая, неземная – натянула поводья и остановила на минуту свою белую танцующую лошадь. Она чуть изогнулась в седле, чтобы лучше рассмотреть Лизу, и прищурилась удивленно и тревожно, будто что-то вдруг помешало ее безусловному торжеству.

Лиза в ответ нахмурилась. Лучше бы презрительно улыбнуться! Это трудно сделать, когда в рот попадает песок, но Лиза очень старалась. Зося тоже усмехнулась своими яркими, будто искусанными губами. Потом ткнула лошадь хлыстиком и дернула ножкой в тугом сапожке. Белая черноглазая лошадь заиграла, заплясала под Зосей, замахала подстриженным хвостом, рванула вперед. Скоро офицерские зады, подскакивающие в скрипучих седлах, заслонили всадницу в синем.

Лошади напылили немилосердно. Лиза закрыла лицо рукавом, но успела заметить, что Зося на повороте оглянулась еще раз. На Лизу она посмотрела пристально, тревожно, без всякой улыбки. Почему? Что ей надо? Может, Зося догадалась, что эта высокая девочка в белом платье – та самая, которая принесла шпильку из склепа Збарасских? Ведь сестра Каша рассказала ей про находку.

«Неужели она меня вспомнила? – удивилась Лиза. – Лицом к лицу мы не встречались лет шесть!»

Да, шесть лет назад Артемьевна иногда водила Лизу к Пшежецким играть с Кашей. Девочки не ладили, зато няньки дружили. Каша вечно дралась, злилась и не желала надевать синий козырек, который ей полагался, чтобы глаза не болели. Зато Зося была веселая и приветливая. Хотя носила скучное гимназическое платье, на других гимназисток не походила – фартук затягивала так, что талия получалась немыслимо тонкой, а прическу взбивала куда пышней, чем полагалось. Лиза знала, откуда эта пышность: Зося на ночь заплетала волосы в мелкие косички. Если такие косички расчесать, выйдет целая копна кудряшек. Лиза сама попробовала такие сделать и получила от тети Анюты страшный нагоняй. А Зося нагоняев не боялась. Она устраивала на голове божественный рыжий беспорядок, хохотала, сводила с ума всех подряд и познавала геометрию и географию в объятиях несчастного Дюгазона.

Последние годы Лиза видела Зоею только мельком – например, когда та проезжала в лакированной коляске, запряженной белой парой (Зося обожала белых лошадей), или в маленьких санках, с зубастым медведем в ногах и с тюменским ковром на спинке.

А вот Зося Лизу не могла видеть никак и нигде. На Почтовую к матери она заезжала по ночам, а в костеле, где все Пшежецкие исправно молились по воскресеньям, Лиза никогда не бывала. К тому же Лиза теперь так переменилась, что мало кто ее узнает даже из позапрошлогодних знакомых. Володька, поссорившись, может назвать ее дылдой, но все прочие в один голос твердят, что она красавица. Теперь и Зося это знает! А может, знает и что-то другое?

Лиза зажмурила глаза, чтобы в них не лезла пыль, и мысленно снова увидела Зосину синюю амазонку, рыжие кудри и Зосин взгляд – обескураженный и тоскливый. Этот миг так растянулся в памяти, будто не пролетел, как ему и положено, а остался в виде подробно прорисованной, странно яркой картины. Когда Лиза разжала веки, всадники были уже далеко – Зоей не разглядеть. Только вилась в конце Взвоза, среди чужих спин, ядовито-синяя длинная вуалька.

– Фу, напылили! – плюнул Володька. – Теперь полчаса жди, пока все осядет!

Лиза отвернулась к забору и снова заслонилась от пыли рукавом. Она не видела, но знала, что Ваня Рянгин стоит рядом, совсем близко, и чувствовала, какой он горячий, хотя не прикасается к ней.

– Хватит тут маяться! Эге-гей! – завопил Вова и вприпрыжку бросился по Взвозу вниз к реке. Остальные побежали за ним.

– Проклятье! Чертовщина! – уже с берега кричал Вова, суетясь возле причала, к которому были привязаны лодки. – Так и есть! Зуевской лодки нет! И Семенцова тоже! Вот канальи!

– Чего ты расшумелся? – одернул его Ваня. – Лодку можно нанять.

– Я ни за что в лодку не сяду, – заупрямилась вдруг Мурочка. – Меня всегда на воде укачивает.

Володька разозлился на сестру:

– Зачем тогда с нами шла? Теперь жди на бережку, пока люди накатаются. Компания «Виктория» своих пароходов тебе пока не доставила. Вот беда: от качелей тебя тошнит, в лодке укачивает. Лиза другое дело – куда угодно полезет, хоть к черту на рога. И ничего!

– Ты, Вова, думай хоть чуть-чуть, когда делаешь барышням комплименты, – назидательно сказала Мурочка. – А Лиза все равно в твоей лодке никуда не поедет.

– Это еще почему?

– Погляди-ка!

Мурочка ткнула пальцем в небеса. Там в самом деле что-то затевалось: облака темнели, густели и так клубились, будто невидимая рука месила на горизонте черное и серое. Однако солнце пекло изо всех сил, и бешено сияли на воде зеркальные блики.

– Будет гроза, – сказал Ваня, сощурившись на пестрые тучи. – Минут через сорок, я думаю. От воды лучше держаться подальше – она притягивает электричество.

– Электричество когда еще начнется! – махнул рукой Володька. – Давайте на остров съездим, а?

Ему очень хотелось каких-нибудь приключений. От реки увлекательно пахло водой и ивняком, щепки и улиточьи ракушки толкались у самого берега в тихих волнах. Как уйти отсюда несолоно хлебавши?

Володька надулся, пнул засевшую в песке корягу:

– Ну вот, тащились сюда по жарище, пыль глотали – и пожалуйста! Хороши сотоварищи… А кстати, как по-вашему, похожа она на бомбистку?

– Кто? – рассеянно спросила Мурочка.

– Да Пшежецкая эта! Если да, то маскируется великолепно – скачет себе по берегу с разными болванами. Хотя постойте! Может, компания, которую мы только что встретили, и есть боевая группа?

Тут все дружно рассмеялись.

– Где ты у них углядел тусклые накладные бороды? – поддела брата Мурочка.

– Тебе бы все хихикать! Что же кроется тогда за этой историей со шпилькой! Лиза, расскажи еще раз, как к вам Каша приходила, а то Рянгин ничего не знает.

– Сам расскажи! – отказалась Лиза.

– Я бы мог, но вы обе потом будете кричать, что я все переиначил и разукрасил.

– Если сильно заврешься, мы поправим! – пообещала Мурочка.

Володька справился с рассказом довольно сносно. От себя он прибавил лишь самую малость – то, что Каша, отдавая шпильку, дрожала, как в лихорадке, а когда поведала Лизе о страшных людях, заставила клясться, что никто ничего про это не узнает. В знак нерушимости клятвы якобы обе ели землю прямо на Почтовой.

Ваня, слушая Володькины турусы, смотрел на Лизу с изумлением. Наверное, там, на качелях, он не поверил, что она ничего не боится и хочет летать на аэроплане. Но теперь он знал, что Лиза не только расспросила у Натансона про шпильку, но и почти выманила у Каши какой-то непонятный Зосин секрет. А то, что пришлось для этого заталкивать Кашу в лебеду и припирать к забору, Лиза не сказала даже Мурочке с Володькой.

– Дело, похоже, нешуточное, – сказал Ваня, когда Володька наконец замолчал. – Только мне кажется, оно не политическое.

– Почему? Мне идея с боевой группой нравится, – возразил Володька. – Очень складно все получается. Сами смотрите: Пшежецкая бомбистка, Матлыгин – руководитель группы. Он ни черта не боится и сам на черта похож, особенно на этой дикой лошади. Адам Генсерский, конечно, пожиже будет, но годится на роль связного. А что? Он помощник Пиановича, по адвокатским делам ездит – и в России, и даже за границу. Дела о наследстве – чем не выгодное прикрытие для конспиративных затей?

Лиза фыркнула. Нет, Адам Францевич Генсерский вряд ли годится для подпольной работы. Слишком он молодой, слишком франтоватый, к тому же слепо копирует своего патрона Пиановича. Только вот варшавские пиджачки сидят на нем кургузо. Усики у Адама бесцветные, а когда он улыбается и даже просто разговаривает, всегда видны десны. Нет, совсем не похож на террориста! Не то что бы Лиза воображала у революционеров какие-то особенные десны или усы, но все-таки должно в человеке хоть иногда просматриваться его истинное лицо! А Генсерский так охотно наряжался, так сладко щурился, когда видел дам или девиц, так медленно тянул дым из папироски, чтоб потом еще медленней выпустить его ноздрями, что никак нельзя было вообразить, чтоб он думал когда-нибудь о страданиях народа, справедливости или хотя бы о пропорциональном представительстве сословий – то есть обо всем том, что занимает революционеров.

Любопытно, что Ваня согласился с Лизой, хотя доводы у него были совсем другие. Он сказал:

– Не может эта веселая компания быть боевой группой. Конечно, бомбисты часто костюмируются, чтоб обмануть полицию. Но это они делают на время, пока акт готовят. Приезжают в какой-нибудь город и организовывают покушение или экс. Когда дело сделано, скрываются, в основном за границу. А эти? Пшежецкая, насколько я знаю, в Нетске и родилась, и живет постоянно. Матлыгин – самый настоящий офицер, его все знают. Куда он скроется? Генсерский…

– Тоже местный! – закончила Мурочка. – Значит, он всю жизнь под фата маскировался?

– Не знаю, как вы, а я нахожу в Генсерском что-то ненатуральное, – возразил Вова. – Он и ноги при ходьбе очень противно подгибает, и бриллианты в его кольцах слишком крупные – явно фальшивые! Мне даже кажется, что он пудрится. Зачем, хотел бы я знать?

– Чтоб стать интересным. Бледные лица выразительнее, чем румяные, – сказала Мурочка. – Артисты, например, всегда грим кладут перед выходом – и выглядят замечательно.

– Точно! Как же я забыл! – хлопнул себя по коленке Володька. – Варнавин тоже пудрится! Вы заметили: он ехал рядом с Генсерским на своем битюге и тоже выглядел бледновато. Он член боевой группы! С Адамом они два сапога пара – оба много разъезжают, оба не вызывают подозрений, оба в пудре. Одна шайка!

Мурочка не могла слушать подобной ереси о своем кумире.

– Как тебе, Чумилка, не совестно! – закричала она. – Варнавина-Бельского знает вся Россия! Это большой артист, это великая душа, это… это…

– Верно! И все девочки по нему с ума сходят. Отличная маскировка! – не унимался Володька. – Это же целые толпы добровольных помощниц! В огонь и воду готовы, стоит ему только свистнуть.

– Неправда! Как ты можешь такое говорить! – застонала оскорбленная Мурочка.

– Нет, Фрязин, твоя идея не годится, – сказал Ваня Рянгин. – Банда пудреных? Ерунда какая-то. Чего тут сидеть и выдумывать? Я считаю, надо следить за кладбищем. Кто-то там, возможно, и появится.

– И за Пшежецкой тоже можно следить, – добавил Вова.

– Согласен. Только это трудно – она, что называется, не нашего круга. Вот скажи, куда она сейчас поехала со всей этой публикой?

– В Зерновке купаться, – предположил Володька. – Или в Дальнюю рощу. Или просто так, по берегу круг сделать.

– Вот видишь! Не бегать же за ней и ее лошадью, высунув язык. Пшежецкая, в отличие от тебя, Фрязин, пешком почти не ходит – ездит, и с ветерком.

– Можно следить за ее квартирой, – не сдавался Вова. Ему очень хотелось за кем-нибудь следить.

– Тебя дворники погонят! Бороду, что ли, себе наклеишь? Напудришься? – хихикнула Мурочка.

– Почему сразу бороду? Я могу одеться нищим. Буду ходить около ее дома, просить милостыню.

– Тебя же все знают! Вон, скажут, сынок доктора Фрязина побирается – наверное, на ириски не хватает. Только опозоришься, и сидеть тебе потом в чулане до самой осени.

Володька обиделся на сестру:

– Какая ты, Маша, несерьезная!

– Напротив, я серьезней вас всех. Надо бросить это ник-картерство! Поиграли, и будет, пока нехорошим не кончилось.

– Чем именно?

– Не знаю, Чумилка, зато чувствую. Я как сегодня увидела эту Пшежецкую на белой лошади, вся не своя стала. Ты знаешь, что такое печать смерти?

– Знаю. Ерунда ненаучная, – твердо ответил Вова.

– Ничего подобного. Вспомни маску Гиппократа из папиной книжки! Давно известно, что в лице человека, которому предстоит скоро умереть, появляется что-то особенное. Я сама это видела у бабушки перед тем, как с ней удар сделался. И у Мити Слепина перед скарлатиной, и у Морохина, который сгорел. Я Морохина накануне на улице видела: он был не такой, как всегда.

– Ух, страху нагнала!

Володька отпрянул от сестры. Тишина, как назло, стояла вокруг полная, глухая, нехорошая.

– В самом деле, Мурочка! Что ты такое говоришь? Кто это должен скоро умереть? – удивилась Лиза.

– Она, – тихо ответила Мурочка. – Зося Пшежецкая. У нее на лице печать смерти.

– Тоже мне пифия нашлась, – буркнул присмиревший Володька.

Лиза вспомнила пристальный Зосин взгляд, синюю вуальку, белое горло с черной лентой – и поежилась.

– Ой, нам всем сейчас достанется! – вдруг пискнула Мурочка. – Заболтались. Посмотрите, что творится! Сейчас дождь будет с грозой. Я ужасно боюсь грома!

– Надо бояться молнии. Гром – это просто сотрясение воздуха, – поправил Мурочку Вова, хотя сам оглянулся на реку с тревогой.

Как это они не заметили, что облачное месиво заполнило все небо? Стало черно, тихо и душно, как в комнате. Неть почти беззвучно плескалась о берег и стала странно светлой, будто в воду подмешали молока.

– Пошли, – решил за всех Ваня.

Все четверо торопливо выбрались из прибрежного песка на твердую глину Косого Взвоза.

Подниматься в гору всегда труднее, чем с нее лететь. Сначала Лиза бежала почти вприпрыжку, но Косой Взвоз был таким крутым, духота такой липкой, а мостовая такой неровной, что пришлось перейти на спотыкающийся шаг. Гроза катила с реки куда быстрей. Она поддувала в спину холодным ветерком и тихонько грохотала. Ваня Рянгин взял Лизу за руку и потащил по крутизне наверх. Лиза хотела было вывернуться – она что, маленькая, чтоб ей помогали таким нелепым образом? Взрослых барышень не за ручку водят, а как-то иначе! Пока Лиза вспоминала, как именно, предпринимать что-то стало поздно. Если сразу не возмутилась, потом глупо дергаться.

Так и мчались они вдвоем, взявшись за руки. Скоро Лиза бежала уже не от грозы, которая догоняла, осыпала сором и песком, гремела и почти касалась низкими тучами и крыш, и деревьев, и Лизиной головы. Бежала Лиза не по Косому Взвозу, а потом не по Почтовой; не домой бежала, не под крышу – она бежала с Ваней все равно куда, только бы не разнимать рук.

Дом Фрязиных на их пути был первым.

– К нам! К нам! – крикнула догонявшая их Мурочка и помахала рукой. Вязаная шляпка свалилась с ее макушки и болталась за спиной на ленточке. По ее плечам и черноволосой голове били крупные капли. Фрязинская Дамка прыгала за забором и радостно хрипела.

– Нет! – крикнула в ответ Лиза. – У вас сейчас все дома!

Благовоспитанная барышня, племянница безупречной Анны Терентьевны, никак не могла ввалиться мокрой и растрепанной в гостиную Аделаиды Петровны. И как затащить туда незнакомого Ваню Рянгина, тоже мокрого? Или надо бросить его под дождем, на раскисшей глине Почтовой, у чужой или своей калитки? И для этого выпустить его руку, до сих пор жаркую, как этот день, который кончился ливнем и громом? О, никогда! И к Фрязиным нельзя, и домой, к тетке, нельзя – можно только в сумасшедшие грохочущие небеса.

– В ларинскую беседку! – решилась Лиза и повернула в калитку, которую открыла Мурочка.

Дорожки фрязинского сада скользили и брызгали под ногами. Аделаида Петровна уже не храпела в новой беседке, с которой до дождя успели снять полосатые занавески, а под водостоки подставить кадки.