Текст книги "Рубиновая верность"
Автор книги: Светлана Демидова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Риточка! – обрадовалась его мать. – Как хорошо, что ты пришла! Может, развлечешь Леню хоть немножко, а то он что-то совсем… расклеился… В общем, в депрессии… Вы ведь, кажется, дружили раньше?
Елизавета Семеновна посмотрела на меня таким взглядом, который заранее разрешал мне все. Думаю, она не была бы против, если бы я прямо с порога залезла к ее сыну в постель. Ей любыми способами хотелось вытащить Ленечку из депрессии, в которую он впал.
– Дружили, – согласилась я. В подтексте явственно слышалось: «Сделаю все, что смогу».
Я мгновенно вывела Ленечку из состояния депрессии. При виде меня он впал в бешенство:
– Все-таки явилась!!! И ведь хватило совести!!!
Зацепин вскочил с дивана, на котором лежал и курил, и встал против меня, уперев руки в бока.
– Не считаешь ли ты меня во всем виноватой? – зло спросила его я.
– А ты себя не чувствуешь таковой?
– Не в большей степени, чем ты!
– Я?! Да что ты знаешь про меня?! – взревел он. – Да я… Да если бы не… Словом, считаю, что мучиться вот так, как я… это гораздо большее наказание… чем… чем отправиться вслед за…
Из Ленечкиных глаз потекли слезы. Он всегда был излишне сентиментален.
Поскольку на некоторое время мы затихли, в комнату робко постучалась Елизавета Семеновна и из-за закрытой двери спросила:
– Леня, может быть, вы с Риточкой поедите? Она ведь, наверно, из института… или с работы…
Ясно было, что мать хотя бы таким образом хотела накормить сына, исхудавшего до состояния Кощея Бессмертного, но провести Ленечку не удалось.
– Мама! – Он высунул голову в коридор, рыкнул: – Какого черта?!! – и шарахнул дверью о косяк с такой силой, что с полочки на стене упала на пол чья-то фотография в застекленной рамочке.
Я вытащила фотографию из-под осколков. На ней, обнявшись, улыбались молодожены: Ленечка и Наташа.
– Не смей!!! – совершенно дурным голосом крикнул Зацепин, вырвал у меня фотографию и по-змеиному прошипел: – И чтобы я тебя больше никогда не видел… И не вздумай притащиться на сорок дней…
Разумеется, я не притащилась и встречаться с Ленечкой больше не пыталась. Я замыслила умереть, как Ильина. Хотелось бы только, чтобы не было так больно перед смертью, как ей. Виноватой в кончине Наташи я себя не чувствовала, потому что она сама встряла туда, куда ей встревать не следовало. Но жить без Ленечки я в тот момент совершенно не могла. Смерть Ильиной застигла нас врасплох, на самом пике любовного восторга. И я никак не могла понять, за что на меня так вызверился Зацепин. Конечно, его жену жалко, но не до такой же степени…
Я выбрала самый безболезненный (и уже тысячу раз опробованный другими несчастными) способ ухода из этого мира, а именно две пачки бабулиных снотворных, за которыми специально съездила к ней на другой конец города. Я знала, что она всегда хранит в буфете упаковки по четыре, и, улучив момент, две из них стянула.
Очнулась я в собственной постели. Ярослав пришел домой необычно рано и вовремя успел вызвать «Скорую». Было все, что полагается в таких случаях: капельницы, уколы, промывание желудка. Я, давясь нескончаемыми слезами, твердила Ярику только одно:
– Зачем ты успел? Зачем ты успел!!!
На его законный и единственный вопрос: «Почему?» – я ответила:
– Я люблю другого… Прости…
И мой муж, взъерошив обеими руками свои волосы, в отчаянии закачался подле меня на стуле, твердя одно и то же слово:
– Почему? Ну… почему… почему…
– Разве можно объяснить, почему любят, почему не любят… – проговорила я, продолжая лить слезы по своей неудавшейся жизни. Неудавшаяся жизнь мужа меня не интересовала, но ему хотелось поговорить о себе:
– И почему любимые женщины постоянно уходят от меня к другим! Что со мной не так, скажи, Рита!!!
Я еще раз вгляделась в своего мужа, замечательного человека и интересного мужчину, снова не нашла в нем ни одного изъяна и ответила:
– Ты очень хороший, Ярик! Слишком! Чересчур! Может быть, это в тебе и плохо. Рядом с тобой, таким идеальным, любая женщина будет чувствовать себя ущербной.
– Глупости! Я такой же грешный человек, как и все!
– Да? – печально улыбнулась я. – Ну-ка назови хоть один свой грех!
Губы Ярослава сложились в жесткую усмешку, какой я никогда не видела на его лице, и сказал:
– Ну… слушай… Я давно понял, что ты меня разлюбила… Дурак только не поймет… Так вот, Галина из экономического бюро… Ты ее знаешь… Артемьева…
– Знаю, – подтвердила я.
– Ну вот… Галина давно мне себя предлагала… И когда я понял, что ты… спишь… с другим… В общем, я с ней тоже… так-то вот…
Понятно, что это меня могло расстроить очень мало. Этот факт из биографии моего мужа меня только порадовал, а потому я спросила:
– Ну и как тебе Галина?
– Да никак!! – рявкнул в Ленечкином стиле Ярик, а я подумала, что если бы он меня еще и поколачивал иногда, то я, пожалуй, могла бы в него по-настоящему влюбиться. – Не нужна мне Галина. Я тебя люблю… А ты… И зачем было травиться? Я тебя и так отпустил бы… Насильно мил не будешь…
– Так отпусти меня, Ярик… – взмолилась я.
– К нему?
– Нет, просто отпусти…
– Но зачем же просто?! – вскинулся он. – Рита! Может, мы еще как-то сможем…
– Не сможем, – отрезала я и как можно ласковее добавила: – Я не в силах больше… Не хочешь же ты, чтобы меня опять потянуло на таблетки?
Ярослав не хотел. Он меня любил, а потому отпустил. И даже (о, благороднейший из благородных!) оставил мне свою однокомнатную квартиру в полное владение, а сам съехал к Галине. Забегая вперед, скажу, что этот вариант нежданно-негаданно оказался для него наилучшим. Галина в скором времени благополучно разрешилась двойней, и Миргородский наконец зажил нормальной семьей, о которой всегда мечтал. На память о нем мне осталась не только квартира, но и его звучная фамилия, которую я не захотела менять обратно на девичью. Потом, когда вся страна меняла паспорта, у нас с Зацепиным, если не считать моей фамилии, не осталось никаких бюрократических следов от пережитых нами браков. Наша жизнь с ним представляла длинную череду встреч и расставаний, но тогда, разведясь с мужем, я и не надеялась, что когда-нибудь снова буду вместе с Ленечкой. Мне хотелось пожить одной. Как сейчас любят говорить, мужчины меня достали.
Примерно через год на одной случайной вечеринке я познакомилась с довольно-таки молодым преподавателем с исторического факультета университета, куда когда-то собиралась поступать. Я и разговорилась-то с ним не из бубнового интереса, а «ностальгируя» по своим былым желаниям.
– И сейчас еще не поздно поступить, – сказал Александр Демьянович, требуя, чтобы я запросто называла его Сашей. – Какие ваши годы?!
Мне было только двадцать лет, но после всего пережитого я ощущала себя древней, как египетские пирамиды. И поступать я никуда не хотела. Я хотела просто спокойно жить. Без страстей и волнений. Не слишком хлебного места секретарши в одном стройтресте с меня тогда было довольно. Всех работавших там мужчин, набивающихся ко мне в друзья, в любовники или в мужья, я окоротила очень быстро. В нашем стройтресте за мной укрепилась слава девушки с большим прибабахом, что на тот период меня тоже вполне устраивало.
Преподаватель Саша сразу же предложил мне с ним встречаться под предлогом того, что он, дескать, на абсолютно бескорыстных началах подготовит меня к вступительным экзаменам в университет и даже, где надо, замолвит за меня словечко. Меня уже и в двадцать лет было не купить подобным «бескорыстием». Я назначила «занятия» на собственной территории, то есть в квартире, оставленной мне благородным Яриком. Я не сомневалась, что преподаватель с ходу провалит тест на бескорыстие, и мечтала об этом. Мне вдруг захотелось мужских объятий до дрожи в коленках и жара под животом. Я ведь могу получить от этого Саши все, что на данный момент приспичило, а потом – с позором выставить его вон из квартиры.
Для «занятий историей» я надела платье-халат из темно-зеленого трикотажа. Длиной оно было много ниже колена и тем обманчиво скромным. Правда, ворот был вырезан довольно откровенно, и в случае правильного подбора бюстгальтера этот туалет действовал не слабее самого соблазнительного пеньюара. Я убедилась в этом на сантехнике, газовщике и незнакомом молодом парне, который ошибся номером квартиры. Во время разговора со мной они смотрели только в декольте, путались и сбивались с мысли.
Саша сбился с мысли сразу, едва вошел в квартиру, и вернуться к той, с которой начал разговор со мной, не смог ни в тот вечер, ни в последующие за ним. Потом о моем поступлении в университет он как-то вообще запамятовал. Я не напоминала, поскольку и не собиралась никуда поступать.
Сначала мы пили чай. Потому что традиция. Гости всегда пьют чай или плотно едят, исходя из договоренности или гостеприимства хозяев. Я решила, что чрезмерное гостеприимство на первых порах может только навредить, а договоренность у нас была исключительно на предмет занятий историей, поэтому загодя выставила на кухонный стол вазочку с печеньем и парадные чайные чашки с золотыми густохвостыми птицами.
Нервно забрасывая в рот печенье за печеньем, Саша рассказывал моему декольте о том, какой необычный африканский чай он пил недавно в гостях:
– Представляете, Риточка, это и не чай вовсе, в смысле… не листовой, а побеги какого-то растения… а будто бы чай… а действие его такое тонизирующее, что…
Он еще долго рассказывал про разные виды чаев и их воздействие на человеческий организм, а я чувствовала, что мой самый рядовой напиток уже тонизировал его до такой степени, что куда до него африканскому. Сашины щеки порозовели, глаза сверкали, а вазочка мгновенно опустела.
Шаря рукой по пустому дну емкости, только что до краев наполненной печеньем, преподаватель истории спохватился, покраснел уже всем лицом и жалко спросил:
– Это что… я… все съел?
– Не хотелось бы вас расстраивать, – улыбнулась я, – но так оно и есть.
– Простите! – Саша прижал обе руки к груди, и я видела, что он расстроился так, будто сжевал не печенье, а как Робин Бобин Барабек – скушал сорок человек.
– Бросьте! – рассмеялась я. – Может быть, вы голодны? Я могу покормить. У меня холодная картошка есть и сосиски. Хотите?
– Даже не знаю, – смутился Саша. – Не то чтобы хочу, но… словом… я сейчас…
Он выскочил в коридор, принес оттуда свою элегантную сумку на длинном ремне, достал из нее темную пузатую бутылку и сказал:
– Вот… тут… я принес… Вы не думайте, это хороший коньяк… Может быть, за знакомство, а? Ну… в смысле… более тесное…
– Тогда уж точно надо греть картошку, – отозвалась я. – Не знаю, принято ли закусывать ею коньяк, но ничего другого у меня нет.
– Так вот тут у меня еще… – Он запустил руку в глубины своей сумки и вытащил коробку конфет под названием «Грильяж».
Я ободряюще улыбнулась. «Грильяж» я любила. Он угадал.
В общем, мы съели всю картошку, сосиски и весь мой стратегический запас в виде двух банок консервов «Скумбрия в масле». Потом доели завалявшиеся кусочки колбасы «Диабетической» и сыра «Костромской», который позавчера совершенно напрасно показался мне засохшим. Выпили Сашину бутылку коньяка, заедая его «Грильяжем» из коробки. После этого я пошарила по шкафчикам и вытащила на свет остатки какого-то вина. Вино пошло туда же, куда и все предыдущее. Догрызая последнюю конфету, Саша наконец почувствовал себя давним моим приятелем. Именно на этих правах и в благодарность за обильный ужин он позволил себе пожать кисть моей руки. Поскольку я не отреагировала на это как на фамильярность с его стороны, преподаватель очень смело встал с насиженного места и притянул меня к себе. Я не сопротивлялась, поскольку именно на это и рассчитывала.
Саша шептал мне, что я сразу ему понравилась, что я женщина его мечты, та, которую он ждал всю жизнь. Судя по всему, ему казалось, что он допускает меня к исповедальному откровению, чем я должна гордиться, поскольку мне будет что впоследствии рассказывать детям. Похоже, он был уверен, что произносил речи, которые я никогда в жизни еще не слышала. Бедный Саша не знал, что у меня был Ленечка, который уже сказал все приличествующие подобной ситуации слова. Я, стараясь не разочаровать, слушала очень внимательно, вовремя вздыхала и дарила ему поцелуи, в которых он должен был почувствовать, как мне казалось, большую с моей стороны благодарность по случаю такого необыкновенного везения от его приобретения.
Очень скоро преподаватель истории Сычев Александр Демьянович переехал ко мне. После переезда словесные восторги мало-помалу иссякли, чему я была только рада. Внимать им после фантазийных признаний Ленечки было все равно, что после любовной лирики Лермонтова слушать песни прыщавого тинейджера из подворотни. Я соглашалась это делать только потому, что чувствовала: Саша меня по-настоящему полюбил. Он заваливал меня цветами, «Грильяжем» и «Белочкой», какими-то шарфиками и заколками для волос, а также дорогими вещами. С каждой зарплаты покупал какой-нибудь милый пустяк или золотые украшения. Ради особо затейливых серег я вынуждена была даже проколоть дырки в ушах.
Мне казалось, что в недалеком будущем я тоже смогу полюбить его. А если и не полюблю, как не смогла полюбить чудесного человека Ярика Миргородского, то буду жить просто спокойной, почти семейной жизнью, как живут тысячи и тысячи женщин. Может быть, заведу ребенка, а тогда уж заодно и выйду замуж за его отца.
В моей квартире Саша поначалу чувствовал себя очень скованно, спрашивал разрешения даже на то, чтобы включить телевизор или вымыть голову шампунем, который стоял на полочке в ванной. Потом постепенно раскрепостился. На раскрепощение ему понадобился чуть ли не год, ну а как только он минул, преподаватель истории посчитал меня собственностью, данной наконец в полное владение. Он начал предъявлять ко мне свои требования. Раз уж в основном он зарабатывает для нас обоих неплохие деньги преподаванием, репетиторством и еще чем-то, чего мне и знать не положено, а также изо всех сил еженощно доказывает мне свою любовь, то мне необходимо строго-настрого усвоить следующее:
а) к его приходу на обеденном столе должен стоять суп, уже налитый в глубокую тарелку по самую золотую каемочку (не больше и не меньше!), а слева (непременно слева!) должны лежать три кусочка хлеба строго одного размера;
б) в ванной на плечиках должен аккуратно висеть приведенный в полный порядок домашний спортивный костюм со свежевыглаженной футболкой;
в) носки, трусы и прочее белье должно лежать в шкафу на отведенных для этого местах и в таком количестве, чтобы он всегда знал: чистого белья много;
г) на ночь он пьет исключительно молоко, а по утрам растворимый кофе из банки с темно-синей крышкой;
д) он не любит, когда на расческах остаются запутавшиеся в зубцах женские волосы, когда по квартире раскиданы мелкие вещи; когда сильно пахнет лаком для ногтей; когда я много говорю и с шумом втягиваю в себя макароны.
Когда нарушалось какое-нибудь из этих неписаных правил, Саша гневался и кричал, что он не так уж много от меня просит в ответ на то неизмеримо большее, что он для меня делает. Какое-то время я тоже так считала и старалась выполнять его требования. В самом деле, что мне стоит отрезать от круглой буханки три одинаковых кусочка хлеба? От тех кусков, которые волей-неволей получаются большего размера, можно отсекать лишнее и выбрасывать. Или съедать самой, когда он не видит. Или отдавать птицам. А макароны! Так ли уж красиво втягивать их в себя с шумом? О запутавшихся в расческах волосах я уж и не говорю.
С течением времени количество этих неписаных правил все увеличивалось и увеличивалось. Мне стало казаться, что Саша однажды их все-таки запишет на гербовой бумаге, заставит меня поставить под ними свою подпись и заверит сей документ у нотариуса.
Когда он стал требовать, чтобы в его присутствии я всегда носила на лице довольное выражение, а под халатом, наоборот, вообще ничего не носила, я впервые крикнула ему в ответ:
– А пошел ты…
То, что сейчас обозначено отточием, тогда было произнесено в полном объеме. Интеллигентный преподаватель истории даже покраснел от негодования и изумления, а губы вытянулись в нитку. Он стал призывать меня к порядку, пытаясь внести запрет на использование ненормативной лексики в свой неписаный кодекс домашних правил, но мне, что называется, уже возжа под хвост попала. Я высыпала из своей косметички на журнальный столик кучу разноцветных тюбиков помады, тушь для ресниц, цепочки, колечки, гигиенические прокладки, противозачаточные таблетки и сказала:
– Теперь они будут здесь лежать всегда!!! Это мой дом, понял?!! Где хочу, там и раскидываю мелкие вещи!!! А на то, какого размера хлеб к обеду, мне вообще наплевать! А если что тебе не нравится, то можешь убираться отсюда ко всем чертям вместе со стопками своего нижнего белья и с суповой тарелкой с золотой каемкой!
Я думала, что Сычев меня убьет, и приготовилась к хорошей драке, а он испугался. Испугался так, что нитка губ побелела, как в минуты недовольства мной, а нос как-то нехорошо заострился. Он попятился от меня, упал на подвернувшееся кресло и не без труда произнес:
– Зачем ты так, Рита? Я же люблю тебя… И вообще я не так много прошу, чтобы…
– Вот-вот!!! – взорвалась я. – И чтобы этого идиотского выражения: «Я не так много прошу…» от тебя больше не было слышно!! Незачем меня о чем-то просить!!! Хочешь жить со мной, ни о чем не проси, а с благодарностью принимай то, что я делаю для тебя!!!
– Да-да… – прошептал помертвевшими губами Саша. – Я буду с благодарностью принимать… вот увидишь…
И он начал принимать с благодарностью, то есть смотреть на меня побитой собакой, что очень скоро опротивело мне до тошноты.
– Знаешь, Саша… – начала я как-то по возвращении его из университета. Надо отметить, что хлеб для ужина лежал в общей тарелке, вместо супа я подала ему макароны с сосисками, а где валялся его спортивный костюм, и вовсе не подозревала, – мне кажется, нам нужно расстаться…
Вы бы видели вытянувшееся лицо Сычева! Его вилка жалобно зацарапала по тарелке, не в силах подцепить ускользающие макароны. Все-таки он меня любил. Он хотел выпестовать из любимой женщины еще и образцовую жену, но не получилось. Теперь он готов был довольствоваться просто любимой.
– Нет… Рита… ну… зачем же… – срывающимся голосом заговорил он. – Мы можем еще попробовать, и я, со своей стороны, постараюсь…
Мне было жаль несчастного преподавателя, но его старания мне были уже не нужны. Я так и сказала ему об этом:
– Нет, Саша. Не надо пробовать. Ничего не получится.
Я встала, чтобы положить себе еще одну сосиску, поскольку от этого объяснения снижения аппетита у меня не наблюдалось. Сычев грохнулся на колени, обнял меня за ноги и, захлебываясь, истерично заговорил:
– Нет… Рита… так нельзя… просто от того, что тебе вдруг что-то взбрело в голову… Я же стараюсь изо всех сил! Рита!!! Разве у тебя есть ко мне претензии… ну в том смысле… в котором ты говорила?
Что я могла ему сказать? Что не люблю его и никогда не любила? Что все это время использовала только его мужское тело и принимала подарки. Он действительно не так уж много и просил. А если бы я его любила, то сама изо всех сил подстраивалась бы под него. И просить не надо было бы. Пытаясь высвободиться из его объятий, я тоже сбивчиво, будто бы мучаясь, проговорила:
– У меня нет претензий… просто у меня все… ну… я не знаю, как сказать… перегорело, что ли…
– Риточка! Любимая! Я все сделаю для того, чтобы у тебя опять… Вот увидишь… Ты будешь счастлива! Я что-нибудь придумаю… Вот!!! – Он даже смог улыбнуться. – Будущим летом мы можем поехать в Болгарию! Помнишь, ты хотела на Золотые Пески?!
Я хотела в Болгарию, но теперь только не с ним. Всего этого я не могла бросить в его искаженное горем лицо. Я сказала:
– Я не хочу в Болгарию. Выяснилось, что мне загорать нельзя.
Мне можно было загорать. Мне все можно было. Но не с ним! Не с ним! Не с ним!
– Не можешь загорать и не надо! Мне вообще не нравятся загорелые женщины… Мы можем поехать в Финляндию… А, Ритуля! Хочешь, я выпрошу отпуск по… личным обстоятельствам, и мы поедем… через неделю!
Я не хотела бы с ним даже в Париж, а потому, не без усилия расцепив сычевские руки, села на табуретку и категорически заявила:
– Нет, Саша. Прости, но ничего больше не надо. Все кончено. И рвать отношения нужно сразу, чтобы один раз переболеть – и все!
Его лицо из несчастного трансформировалось в злобное. Он поднялся с колен, сложил на груди руки и сказал тем же тоном, каким учил меня не всасывать с шумом макароны:
– Все ясно! У тебя другой!
– Да нет же, Саша! – отозвалась я. У меня не было другого. Я страшно тосковала по Ленечке, но его у меня не было. За этот год, что мы не виделись, Зацепин мог увлечься другой женщиной. Вполне могла найтись утешительница. На его светлые глаза женщины летели мотыльками. – У меня никого нет!
– Врешь!!! – неожиданно гаркнул он, и лицо его перекосилось отвратительной гримасой.
С удивлением посмотрев на него, я ответила:
– Нет. Я правду говорю.
– Ага! Как же! Так я и поверил! Да ты же… – И Сычев выругался, чего ранее не приветствовал.
– Ну знаешь!!! – возмутилась я, вскочив с табуретки и уперев руки в бока. – Если ты думаешь, что таким образом можешь вернуть меня, то здорово ошибаешься!!
Он подскочил ко мне и, схватив за ворот халата, здорово сдавив мне при этом горло, крикнул в самое лицо:
– Это ты ошибаешься, что можешь поступать со мной, как тебе заблагорассудится!! Я, между прочим, мужчина и не позволю…
Я вырвалась, отпрянула к стене и закричала в ответ:
– Чего ты там мне не позволишь?!! Ты в моем доме, и если будешь тут орать и… делать мне больно… я вообще… Я вызову милицию, понял!! И на кафедру твою письмо накатаю… что ты руки распускаешь!
– Ты не сделаешь этого!! – прошипел он.
– Сделаю!!! Если ты не уймешься, непременно сделаю!! – пообещала я.
И я действительно сделала бы. Он прочел это в моих глазах, а потому как-то опять сник, сел к столу и, обхватив голову руками, навис над недоеденными макаронами. Мне это не понравилось. Я на его месте уже паковала бы вещички или, гордо бросив их здесь, ушла бы в чем была: в халате на почти голое тело. Сычев уходить явно не собирался. Он потер руками лицо и спросил:
– А может быть, ты это затеяла потому, что я так и не подготовил тебя в университет? – И, не давая мне ответить, стал объяснять: – Так я бы подготовил… просто я понял, что тебе это не надо… что ты не хочешь учиться вообще… Разве не так?!
– Так, Саша, так! – Я обрадовалась, что можно опять говорить спокойно. – Не надо мне никакого университета, но и… Пойми, я не виновата, что… разлюбила…
– Разлюбила?!! – Сычев поднял на меня измученные глаза. – Да разве ты любила?!! Ты же только принимала мою любовь! Думаешь, что я полный дебил?! Думаешь, не понимал этого?!!
– Ну… раз уж понимал…
– Да!!! Я все знал, только думал, что, может, все-таки полюбишь… потом, когда-нибудь… Разве меня не за что любить?!! Ты скажи!!!
– Есть за что, Саша!!! Конечно же, есть!!! Ты добрый, щедрый… Ты… ты любовник прекрасный… И вообще… Но я же не виновата, что не получилось…
– Не получилось… – горько повторил он. – И что теперь?
– Теперь нам надо расстаться. Прости меня…
Он встал с табуретки, бросил на меня грустный взгляд в надежде на то, что я его остановлю, но я не остановила. Он прошел в комнату, покидал в сумку первые попавшиеся вещи и ушел. Я торжественно выбросила в унитаз его макароны и недогрызенную сосиску. Все! С Сычевым покончено! Свобода! Какое же это прекрасное слово – свобода! Я обошла свою квартиру, складывая в большой полиэтиленовый пакет оставшиеся от него вещи: журналы «Исторический вестник», стопки белья, которые он не стал доставать из шкафа, бритвенные принадлежности и разную мужскую мелочевку. Пакет выставила на балкон. Мало ли, захочет забрать свои многочисленные носки и плавки. Мне чужого не надо. Претензий за то, что выбросила, – тоже.
Полностью насладиться свободой я не могла, потому что время от времени Саша звонил, уговаривая меня разрешить ему вернуться. Иногда приходил, пытаясь разжалобить уверениями в сумасшедшей любви, и даже приставал с поцелуями, надеясь, что вновь сработает половой инстинкт, который, в общем-то, и соединил меня с ним.
Таким образом валандалась я с Сычевым около полугода. На мое счастье, в нашем районе выстроили новую телефонную станцию и поменяли номера. Сашины звонки прекратились. Но он еще пытался ловить меня в подъезде, а потом все-таки исчез из моей жизни. Я искренне надеялась, что навсегда.
Еще полгода мне понадобилось на то, чтобы прийти в себя после этого «приключения» с преподавателем истории. Без Сычева, с подругой Татьяной, я съездила в Ялту и прекрасно провела там время. Перечитала кучу детективов и другой литературы, пересмотрела все свои любимые телепередачи до полного к ним отвращения и раз десять сходила в театр и в кино. А затем я уже не знала, что мне делать со своей свободой. О Ленечке я старалась не думать, но однажды поймала себя на том, что опять строю мужчинам глазки на улице и даже в том стройтресте, где продолжала работать. Когда ко мне снова начали подъезжать с определенными предложениями трестовские мужчины, прорабы и начальники строительных участков, я поняла, что, кроме Ленечки, не хочу никого знать. Все-таки он был прав тогда, когда говорил, что мы предназначены друг для друга. Как я ни старалась, так и не смогла влюбиться ни в Миргородского, ни в Сычева. Скорее всего, не смогу и ни в кого другого.
Когда тоска по Ленечке достигла своего апогея, как-то в пятницу после работы я решила заехать в ту квартиру, где он жил с родителями и сестрой. Если сейчас он с ними не живет, то я смогу хотя бы узнать, где он и что с ним.
Дверь мне открыл сам Ленечка. Я не успела ничего сказать, как он заключил меня в объятия.
– Ритка!!! Наконец-то!!! – радостно прошептал он мне в ухо. – Как же я соскучился! Уже сам хотел к тебе заявиться!
Из-за его плеча я увидела Елизавету Семеновну. Из дверной щелки она смотрела на меня с восторгом, потом, как мне показалось, даже подмигнула и исчезла в комнате. Ленечка взял меня на руки и понес к себе. Он кружил меня по комнате, приговаривая:
– Милая! Любимая! Одну тебя люблю! Всегда любил! Никого другого так и не смог полюбить, хотя старался!
Понятно, что, как только он поставил меня на ноги, мы слились в таком страстном поцелуе, какой моему бедному Саше Сычеву и не снился.
– Ленечка, Ленечка, чуть с ума не сошла без тебя, – твердила я ему, пока он стаскивал с меня одежду. – Только ты мне нужен! Один! Навсегда!!!
Мы провели в постели два дня. Когда я прошмыгивала в ванную, Елизавета Семеновна с Сергеем Ивановичем бросались в свою комнату и утаскивали за собой Ленечкину сестру Любашку, чтобы только не помешать мне, или изо всех сил старались сделаться незаметными, почти невидимыми. Просыпаясь за полдень после бурной ночи, мы обнаруживали у дверей поднос с едой.
– Мама старается, – смеялся Ленечка. – Они с отцом уж и не чаяли, что я смогу с кем-нибудь после… ну ты понимаешь…
Я понимала. И все-таки спросила:
– Ну а ты как? Успокоился… немного?
– Что значит, успокоился – не успокоился? – вздохнул Ленечка. – Разве моим спокойствием вернешь Наташу? Никогда себе не прощу! Мне нельзя было жениться на ней! Нельзя! – Он посмотрел в мои глаза. – Ты ведь тоже понимаешь, что нельзя было! Мы ведь…
– …предназначены друг для друга, – продолжила за него я.
– Теперь и ты это поняла?
– Теперь поняла…
– Ты выйдешь за меня замуж?
– Я выйду за тебя замуж!
– Давай жить здесь! Родители будут только рады!
– А Любашка?
– Потерпит Любашка, никуда не денется! Она все равно целыми днями в библиотеке пропадает!
Я показала на большой портрет Наташи, который висел на стене, и сказала:
– Я не смогу жить рядом с ней…
– Но ты ведь смогла рядом с этим портретом… спать со мной…
– Я не в силах была удержаться, потому что истосковалась по тебе, но каждый день… смотреть ей в глаза не смогу.
Через неделю после этого разговора Ленечка переехал ко мне. Какое же это было восхитительное время! Мы не могли надышаться друг на друга. Я была абсолютно счастлива. Мне больше не надо было притворяться. Я любила Ленечку. Ленечка любил меня. Мы во всем совпадали. Хлеб и вовсе не резали. Ломали от одной буханки и кормили этими кусочками друг друга. Или откусывали от нее с разных сторон, постепенно приближаясь, а потом, забыв о стывшем супе, сплетались в объятиях. И под халатом я ничего не носила по собственной инициативе, без всяких на то просьб с Ленечкиной стороны. Я все время хотела его ласк. Он изнывал без моих. Мы любили друг друга. Так любили!..
Ленечка заканчивал институт. После получения им диплома мы собирались пожениться. Елизавета Семеновна говорила, что сама сошьет мне такое свадебное платье, при виде которого первые красавицы Питера скиснут от зависти. Мы с Ленечкой пытались внушить ей, что нам ничего такого не нужно. Я смеялась и говорила, что спокойно могу выйти замуж в джинсах, тем более что замужество случится со мной уже не в первый раз. Ленечка утверждал, что вообще не имеет права на пышную свадьбу после смерти Наташи, но его мать была неумолима. Она говорила, что видит (и всегда знала), как мы любим друг друга, безумно этим счастлива и хочет, чтобы мы запомнили свое бракосочетание на всю жизнь. В конце концов, мы с Ленечкой махнули на все рукой, и Елизавета Семеновна получила полную свободу действий.
В общем, все у нас было наконец хорошо. Нам казалось, что впереди расстилается прекрасная жизнь. И она, честное слово, могла бы быть прекрасной, если бы не Сычев, который вдруг опять неожиданно вынырнул в самый неподходящий момент (хотя, какой момент был бы для этого подходящим?). Он позвонил в дверь, когда мы с Ленечкой обнимались, снова оставив на столе недоеденный ужин. Я нехотя оторвалась от него, набросила на разгоряченное тело халат и пошла открывать. Очевидно, я вся пылала от Ленечкиных поцелуев, потому что преподаватель истории мерзко скривился и спросил:
– Это из-за него ты меня бросила?
Я, что называется, прикинулась дохлым бараном:
– В каком смысле?
– В прямом, – ответил Сычев, одним движением убрал меня с дороги и ворвался в квартиру.
В кухне он тяжелым взглядом окинул Ленечку, который сидел за столом в одних плавках, вывернутых наизнанку, и, ткнув в сторону моего возлюбленного пальцем, громко крикнул:
– И чем же он лучше меня?!! Чем?!! Объясни!!
Ленечка непонимающе переводил взгляд с меня на Сычева и обратно, а я, с трудом держа себя в руках, ответила:
– Я люблю его, Саша… Прости… Хотя я уже сто раз просила у тебя прощения.
– Прощения просила?!! Ха!! – гаркнул он во всю силу своих легких.
