Текст книги "Черные дни в Авиньоне (СИ)"
Автор книги: Светлана Цыпкина
Жанры:
Классическое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 10. «De profundis»
Азирафеля сильно встревожил вызов понтифика. Если и он поймет, кто скрывается под личиной хранителя библиотеки, придется спешно уезжать, а такой поворот событий наверняка не понравится Гавриилу. Архангелы не впадают в ярость, они всего лишь выражают неудовольствие, но Азирафель уже имел несчастье испытать его и отнюдь не желал повторения.
Вызвав их с Кроули, Климент явно намеревался подловить их на чем-то. Хорошо, если он посчитает их просто глупыми и неловкими шутниками. Не внушить ли ему, пока не поздно, такую мысль?
Вне себя от беспокойства, ангел решился на очень плохой поступок: подслушал разговор Климента и врача. И хотя голос совести порой заглушал тихий диалог людей, Азирафель все же понял, что разоблачение ему пока не грозит.
Это успокоило, но былого душевного покоя не вернуло. Да и не могло вернуть: видя, с какой неотвратимой точностью повторяются события семисотлетней давности, Азирафель с началом зимы все чаще погружался в тоскливое оцепенение, порожденное собственным бессилием и ожиданием скорой смерти и подопечного, и старого монаха. Климент, конечно, еще успеет сделать что-нибудь хорошее, Вильгельм, быть может, напишет еще десяток страниц, но конец близок, неотвратим и известен заранее.
После откровенного разговора ангела и человека сделалось еще хуже. Вильгельм никому не открыл тайну Азарии Вайскопфа, но Азирафель, дни напролет проводивший в библиотеке, все чаще ловил на себе укоризненные взгляды старика. Ну да, конечно: ангел – значит, всемогущий, ему достаточно крылом повести и чумы как не бывало, а вместо этого он, бессердечный лентяй, сидит и читает. Азирафель однажды не выдержал и, надеясь хоть как-то оправдаться, пересказал Вильгельму всю напутственную речь Метатрона.
– Что ж, это жестоко, но, если вы, по вашим словам, не в силах излечить всех разом, отсутствие у вас возможности выбора можно счесть благом, – вздохнув, подытожил тот. – Но остается папа, ваше влияние на него. На моей памяти вы лишь однажды имели с ним беседу, и то не слишком продолжительную. Или посланцам Господа не нужно находиться со смертным лицом к лицу, чтобы давать наставления?
– Конечно, не нужно! – приободрился Азирафель, ухватившийся за это предположение как за возможность оправдаться. – Мы, эфирные, воздействуем даже через стены потоком благодати, исходящей от нас…
– Начиная с конца лета, когда вы прибыли сюда, и до сегодняшнего дня его святейшество не издал ни одной буллы, которую можно было назвать человеколюбивой и милосердной. Очевидно, в папском дворце очень толстые стены.
От стыда Азирафелю хотелось провалиться в преисподнюю.
– Сегодня же я сделаю так, что Климент раздаст все свои сокровища беднякам! – горячо пообещал он.
Человек посмотрел на ангела с грустным сочувствием, как на слабоумного.
– Чумные бубоны не свести золотом и драгоценностями. Местных врачей можно пересчитать по пальцам одной руки, и они так напуганы, что даже не входят в дома больных. Аптекарей не осталось вовсе, зато шарлатанов и знахарей развелось, как крыс…
– Это вы верно подметили, отец Вильгельм, – донеслось от двери и в библиотеку вошел Ги де Шолиак.
Азирафель познакомился с личным врачом понтифика вскоре по прибытии в Авиньон. Он только-только вступил в должность хранителя папской библиотеки, и первым, кто явился в поисках нужных книг, был лейб-медик.
Вильгельм, давно знавший его, представил их друг другу. Азирафель бы счастлив оказаться в обществе не одного, а сразу двух великих книгочеев, но, к его большому сожалению, Ги де Шолиак всегда бывал слишком занят, чтобы вести длинные беседы обо всем на свете.
Впрочем, сейчас он, кажется, был расположен к разговору.
– Помимо аптекарей не осталось еще и оружейников. Все собирался заказать новые ланцеты и хирургические ножи, да было недосуг, а теперь… – врач озабоченно покачал головой. Дружеские отношения с францисканцем позволяли ему свободно делиться проблемами и заботами.
– Увы, я не могу снабдить вас новыми инструментами, – откликнулся Вильгельм, – но, может быть, вы доверите мне наточить старые?
Азирафелю уже приходилось наблюдать, как францисканец во время их совместного путешествия с удовольствием и большим мастерством ладит из непонятных обрывков и обломков разные мелочи вроде седельных петель для посохов, ложек, крючьев для очага. «Теория без практики мертва есть», приговаривал он, ловко орудуя каким-нибудь хитро изогнутым ножиком, маленькой пилой или шилом, острым, как игла. Но для Шолиака ремесленнические умения монаха-книжника были, очевидно, в диковинку.
– Неужели вы сведущи в хирургическом инструменте? – вскинул брови он.
– Не то, чтобы сведущ… – улыбнулся старик. – Но недавно с большим вниманием изучил трактат Аль-Бируни[21]21
Нехватка эрудиции вынуждает меня приписывать реальному историческому лицу выдуманные сочинения. Некоторым оправданием служит тот факт, что этот раннесредневековый энциклопедист о чем только ни писал.
[Закрыть] о видах и способах заточки клинков ножей, кинжалов, сабель и мечей. Правда, о ланцетах сей ученый араб ничего не пишет, но, думается, между лезвиями кинжала и врачебного ножа разница не так уж велика: оба служат для быстрого и точного рассечения плоти.
– Отец Вильгельм, вы – мой спаситель, – оживился де Шолиак. – Сколько времени вам потребуется для работы?
– С божьей помощью надеюсь, приступив сразу после Хвалитн, закончить к Повечерию. Очевидно, какой-то страждущий нуждается в вашем хирургическом мастерстве?
– Нет, они уже не страждут… Но и долго ждать не могут. Я получил от папы разрешение на вскрытие умерших от чумы.
– О, это ужасно! – вырвалось у Азирафеля. Врач и монах одновременно посмотрели на него: первый – со сдержанным вызовом, второй – настороженно.
– Говорят, на уроках анатомии великого Мондиниуса[22]22
Мондино де Луцци, итальянский врач первой половины XIV века, основоположник современной анатомии. Проводил публичные вскрытия в университете Болоньи для обучения студентов.
[Закрыть] иные студенты извергали содержимое желудков и лишались чувств, – холодно заметил Шолиак. – Но я никого не приглашаю в зрители… – он сделал многозначительную паузу. – И, повторяю, его святейшество одобрил мое намерение.
– Наш славный Азария очень далек от медицины, – заявил Вильгельм чуть более поспешно, чем это было бы уместно. – Я и сам, признаться, не могу не содрогаться при мысли, что человеческое тело, этот храм Божественного Духа, можно распотрошить, как свиную тушу. Но, коль скоро разрешение папы получено, любые споры бессмысленны. Ги, если вам удобно, я мог бы прямо сейчас взять ваши инструменты.
Неизвестно, как для себя истолковал Шолиак причину столь откровенного желания замять разговор, но упрямится он не стал: сказал, что немедленно принесет все свои ножи и вышел.
Вильгельм устало вздохнул.
– Нет никакой необходимости подменять собой понтифика, Азирафель. Раз уж все так вышло, позвольте Клименту решать, какие действия врача богопротивны, а какие нет.
– Но я вовсе не собирался мешать ему, – растерялся ангел. – У нас, – он показал глазами наверх, – на медицину вообще не обращают никакого внимания…
– Еще бы, – с горькой иронией проронил старик.
– Я имею в виду, не считают ее чем-то предосудительным. Мэтр Шолиак был прав, когда предположил, что меня ужасает именно вид этой процедуры… У нас, ангелов, обостренное воображение… В самом деле, лучше я займусь своими обязанностями, то есть папой.
– Слушай, а в Раю до сих пор смотрят сквозь пальцы на все попытки смертных разобраться с устройством собственных тел?
– Представь себе! Правда, когда я доложил им о знаменитой овечке[23]23
Имеется в виду та самая клонированная овечка Долли.
[Закрыть], они поначалу переполошились, но Господь, как обычно, отмолчалась, и наши тоже успокоились. Мол, пока люди только копируют – ничего страшного. Знаешь, Кроули, я все чаще задумываюсь: что скажут наши, да и ваши, когда люди перестанут копировать и начнут творить?
– Не знаю, что они скажут, но лично я бы хотел в этот момент оказаться где-нибудь на Альфе Центавра.
Вильгельм больше не заговаривал с Азирафелем о намерениях лейб-медика, и весь следующий день посвятил приведению в порядок медицинских инструментов. Вернув их владельцу, он предупредил, что завтра надолго уйдет, и вдруг… опустился перед Азирафелем на колени. От неожиданности тот едва не упал с табурета, на котором сидел.
– Несмотря ни на что, вы ангел Господень, – тихо проговорил Вильгельм, глядя в пол. – Молю вас укрепить мой дух, ибо мне вскоре предстоит ради общей пользы увеличить чье-то отдельное горе.
– Что вы имеете в виду? – Азирафель попытался собраться с мыслями. Ему уже доводилось благословлять пищу, воду, лошадей, колесницы, но делалось это потихоньку, чтобы ни люди, ни Небеса ничего не заметили. Открыто оделять благодатью человека, к тому же по прямой просьбе, ему еще не приходилось.
– Ги де Шолиак попросил меня сопровождать его на кладбище. Он надеется, присутствие монаха убедит несчастных горожан в том, что врач забирает тела их родных не для колдовских обрядов… Кроме того, мое слово послужит порукой тому, что после… после всего мертвецы будут преданы земле и я лично прочту заупокойные молитвы. Я многое повидал на своем веку, но предстоящее дело кажется мне самым трудным из всего, что приходилось выполнять, – Вильгельм поднял глаза и с такой надеждой и верой взглянул на Азирафеля, что тот засветился от счастья и благодарности. Его правая рука уже приподнялась для благословения, но, помедлив чуть-чуть, вернулась обратно на колено. Решение пришло само и, хотя ангельское свечение от того сразу же померкло, в душе вспыхнула уверенность: он поступает правильно.
– Вы верно заметили, отец Вильгельм, мне не следует подменять собой папу, – тихо ответил ангел. – Но Бога – тем более. Здесь и сейчас я такой же человек, как и вы. Поэтому вместо благословения я просто пойду с вами и помогу – как сумею.
– Вы рискуете выдать себя!
– О, не беспокойтесь. Крыльями я точно размахивать не буду, значит, никто ничего не заподозрит.
Сегодня, впервые за долгие недели, плотное одеяло туч поредело и в просветы показалось бледное зимнее солнце. Туман рассеялся, и в сыром холодном воздухе отчетливо вырисовывались черные и серые могильные камни кладбища монастыря францисканцев.
Над голыми деревьями, росшими вдоль стен, с пронзительными криками носились галки. Птицы негодовали: одно из самых тихих и спокойных мест в городе в последние дни сделалось людным и шумным.
Могильщики втихомолку благодарили святого Антония, покровителя их ремесла, за то, что не ударили морозы и земля мягкая. Работали неохотно: у францисканцев хоронили бедноту, от которой ничего, кроме медяков, не дождешься.
Ковыряя в земле лопатами, поглядывали на странную компанию, расположившуюся у готовых ям: крепко сбитый господин в черном, явно не из бедняков, старый тощий монах-францисканец и с ними третий, заметно моложе их, одетый не по погоде в тонкую светло-серую котту и летнее сюрко цвета топленого молока. Позади троицы виднелась телега с лошадью. У телеги топтались двое крепких детин с кулаками мясников.
Кладбищенские ворота открывались с рассветом, и до самого заката сюда тянулись процессии с повозками и носилками. Под холстиной саванов угадывались мужские и женские тела, подростки, дети. Нередко из-под белого покрова выпирали лишь мослы, и принадлежали ли он старику или старухе, знали лишь те, кто пришел их хоронить.
Над кладбищем, вплетаясь в птичий грай, стоял негромкий монотонный вой – то ли плач, то ли молитва.
В воротах показалась очередная повозка с покойником. Ее сопровождал плохо одетый доходяга, смахивающий на мелкого ремесленника.
Ги де Шолиак перекрестился и пошел к нему.
Вильгельм и Азирафель оставались на месте. Врач о чем-то коротко и негромко переговорил с доходягой, слышались обрывки фраз «папаша мой…», «мал мала меньше…», «серебром?! И помолится?! Согласен!» Шолиак полез в мешочек на поясе, вытащил несколько серебряных монет, вложил их в чужую ладонь. Затем обернулся и махнул рукой детинам. Те подбежали, ловко ухватили покойника за плечи и ноги, и потащили на телегу. Сын проводил отца ничего не выражающим взглядом и, сунув деньги за щеку, убрел прочь.
Врач остановил беременную женщину, тянувшую за собой на веревке долбленое корыто. Крупное тело, лежащее на нем, было слишком длинно, и ноги, обернутые в драную дерюгу, волочились по земле. Сквозь дыры в ткани виднелись крупные мужские ступни.
С женщиной разговор получился еще короче. Вновь блеснуло серебро и она, выронив из рук веревку, ушла, не оборачиваясь.
К первому трупу на телеге прибавился второй. Потом третий, четвертый…
Шолиак вернулся к своим спутникам. Он был мрачнее тучи.
– Пожалуй, я напрасно побеспокоил вас, отец Вильгельм. За горсть серебра они живых продадут, не то что мертвых.
Францисканец печально покачал головой.
– Вы несправедливы к ним, Ги. Нужда всегда держит бедняков за горло, а уж теперь тем более… Благодаря своим мертвецам они хотя бы сегодня не лягут спать голодными.
Тем временем на месте вырытых ям один за другим вырастали холмики черной земли. Азирафель, коченеющий от тоски и бесконечного сострадания, мысленно взмолился, чтобы наконец-то пошел снег, сгладил, очистил и осветил отблеском небесной непорочности безысходную черноту. Но вместо этого небо окончательно заголубело, и солнце, завершая короткий зимний день, клонилось к закату, добавляя к черному багровые, кровяные полосы.
К одной из пустующих ям, пошатываясь, подошел юноша, почти мальчик. Ему не требовались повозка или носилки: он нес детский трупик, совсем маленький, завернутый в расшитый цветным шелком алтарный покров.
– Возьму еще этот и все, наконец, – пробормотал Шолиак, направляясь к пареньку.
Тот выслушал, что ему предлагали, но вместо торопливого согласия вдруг уставился на Вильгельма и крикнул, задыхаясь от гнева:
– Почему бог допустил это?! Отвечай, монах! Где его милосердие?!
Вильгельм молча опустил голову. Юноша, тяжело дыша, обернулся к врачу и сунул ему в руки свою страшную ношу.
– Бери, собиратель мертвечины! Она не успела нагрешить и никому не причинила зла, потому что прожила на свете всего пять лет! Ее мать дала обет расшить вот этот покров для алтаря церкви Сен-Пьер, и расшила – а теперь лежит вон там, у стены! Забирай – и не смей совать мне деньги!
Казалось, его держали на ногах лишь ненависть и горе; выплеснув их, он без сил упал на колени и закрыл лицо руками.
Азирафель не помнил, как оказался рядом. Легко поднял, обнял, прижал к себе. Полы светлого сюрко взметнулись, как крылья… Он не думал о том, что не сможет утешить тысячи и десятки тысяч, не сумеет унять их боль и подарить новые силы. Он делал все это для одного – просто потому, что был создан именно для этого: утешать, дарить и тихо гладить содрогающуюся от рыданий спину.
– De profundis clamavi ad te Domine…[24]24
«Из глубины взываю к Тебе, Господи…» (начальные слова 129-го псалма).
[Закрыть] – срывающимся голосом начал старый монах, не замечая текущих по щекам слез.
Глава 11. День Гнева
– Ваша светлость! Сиятельный господин! Да-да, вы… Смиренно прошу простить за беспокойство, но у меня есть то, что вы ищете. Откуда знаю? Да зачем же еще сегодня в Авиньоне такой видный вельможа изволит сам идти, ножки бить?! Я как вашу светлость увидел, сразу смекнул: этот господин настоящее средство ищет, проверенное! А у меня как раз такое и есть! И возьму недорого!
Плюгавец в облезлом меховом жилете вывернулся откуда-то из переулка и завился вьюном то справа, то слева, тараторя без передышки, сам себе задавая вопросы и тут же на них отвечая. Серое от грязи лицо с бегающими глазками и острым кончиком носа походило на крысиную мордочку. Хрипловатый фальцет, короткопалые кисти прижаты к груди… Кто-то из адских коллег зачем-то решил крыс в людей превращать? Кроули зажмурил правый глаз, взглянул левым через левое плечо: нет чудесами из преисподней тут не пахнет. Пахнет обычным смертным. Да так крепко, что черти в геенне – и те бы расчихались.
– Что ж, если средство и впрямь настоящее, можно взять, – вельможа опустил унизанную перстнями руку на туго набитый кошелек. – Показывай, уважаемый.
– Извольте прежде сюда, в переулочек, – человек-крыса попятился в безлюдную кишку проулка. – Средство-то того, непростое…
– А в переулочке ты меня ножиком по горлу и оберешь дочиста?
Плюгавец хитро улыбнулся, показав редкие кривые зубы.
– Зачем ножиком, господин хороший? За мое снадобье вы сами с себя последнюю камизу снимете. – Он перешел на шепот: – нетленная чудотворная кровь святого Роха. Полная скляница.
Кроули вздохнул: опять Рох. Он сделался популярней Христа и Девы Марии, этот легендарный избавитель от чумы с красным крестом на груди. Рассказы о чудесных исцелениях от рук святого в Риме, Новаре, Парме собирали больше слушателей, чем проповеди папы. В Авиньоне в одночасье объявились сотни паломников из Монпелье, где был погребен Рох, город наводнили ковчежцы и ладанки с частичками одежды, костей, ногтей, волос – лучшим, вернейшим спасением от чумы. Цены на них сразу взлетели до небес, но спрос не падал, и никого не смущало, что Рох, судя по волосам, получался то брюнетом, то блондином, а кости его порой сильно смахивали на куриные. Но нетленную кровь еще никто не предлагал, любопытно, что там намешал плешивый умелец?
Тот аж подпрыгнул от радости, когда сиятельный господин проследовал за ним в переулок. Мигом откуда-то из глубин облезлого жилета явился стеклянный пузырек, в котором действительно плескалось что-то красное.
– Вы только взгляните, мой господин, какая яркая – чистый рубин! – тем временем нахваливал ушлый торговец. – Одно слово, нетленная!
– А чем подтвердишь, дружок, что она чудотворная? – Кроули, продолжая забавляться, щелкнул ногтем по пузырьку. – Небось, налил туда свиной крови и выдаешь за святыню?
– Грех вам говорить такое, господин! – старательно оскорбился плюгавец. – Вот, глядите, если не верите!
Он распахнул жилет, задрал короткую грязную котту. Шоссов под ней предсказуемо не оказалось, и огромный, багровый, сочащийся желтым нарыв явился на тощей ляжке во всей красе – точь-в-точь как у святого Роха, если верить легенде.
– Одной капли хватит!
Разбухший сучок, служивший пробкой, был выдернут, и из горлышка пролилось содержимое склянки. «Нарыв» пополз по ноге вниз, оставляя за собой совершенно здоровую кожу, а хитреца окутало облако аромата лаванды.
– Чуете, ваша светлость, как святостью повеяло?
– А если выпить, тоже поможет? – подмигнул Кроули, внутренне умиляясь откровенному и наивному мошенничеству. Прямо-таки заря времен, когда Зло еще было юным и неопытным.
– От всех хворей, не сомневайтесь! – закивал ловкач.
– Сколько же ты за нее хочешь? Сто ливров? Триста? Пятьсот?
– Пятьсот, – продавец нервно облизнул губы. – Вон у вас какой кошель набитый…
– Ну-у, за такое чудесное средство пятьсот мало! – Кроули продолжал развлекаться. – Предлагаю так: ты мне склянку, а я тебе – молодость, здоровье, богатство, красавиц без счета… Да, чуть не забыл: вместе со склянкой отдаешь свою бессмертную душу. По рукам?
– Ш-шутить изволите? – морщинистое лицо под слоем грязи побледнело.
– И не думаю. Вот золото, – у ног демона звякнул туго набитый мешок. Потом еще несколько. Мешковина на одном из них треснула, и в слякоть переулка посыпались новенькие, блестящие золотые монеты. – Какой наряд желаешь: парча, бархат, шелк? – мешки скрылись под грудой роскошной одежды. – Насколько молодым хочешь сделаться? Предпочитаешь брюнеток или блондинок, худых или пухленьких?
– Ты… ты кто такой? – просипел бедняга.
– Чёрт, – широко улыбнулся Кроули, – и в моем случае это не ругательство.
Из-за его спины, чуть ниже пояса, показался черный хвост наподобие коровьего, с пушистой рыжей кисточкой на конце. Из темени, прямо сквозь сукно шаперона, проросли кривые острые рога, а лицо вытянулось на манер свиного рыла.
– Ну, отдавай душу!
Ответом был дикий вопль и топот удаляющихся ног.
– Заберу тебя в геенну! – завизжало ему вслед порождение Ада.
– Азирафель, с тебя причитается, – пробормотал Кроули уже своим обычным тоном, пинком отправляя все богатство обратно в небытие. – Правда, страха у этого проходимца вряд ли хватит надолго.
Непринужденно перебросив хвост через локоть, демон огляделся. Обычный узкий грязноватый переулок; впереди виднелась не то площадь, не то просто широкая улица, позади остался папский дворец, пустынный, унылый, насквозь пропахший ладаном и миррой. И если все равно, куда идти, отчего бы не пойти вперед? Решив так, Кроули пошел, куда глаза глядели, помахивая кисточкой хвоста. Избавляться от облика чёрта он не спешил: в последние дни жизнь в зачумленном городе все сильнее напоминала ему бесконечный мрачный карнавал, где смерть прячется за многообразием масок, чтобы в следующий момент сбросить любую из них. Так пусть хотя бы за поросячьей харей скрывается просто чёрт.
Впрочем, уже через несколько шагов пришлось вернуть себе человеческий облик: рога чуть не порвали веревку с мокрым тряпьем, протянутую поперек переулка. На шум из ближайшего окна высунулась сердитая хозяйка, и Кроули чудом увернулся от потока помоев, выплеснутых на него из лохани. А следом полетела и лохань: женщина разглядела рога и свиной пятачок.
Демон прибавил шагу, на ходу рассуждая, что в таком непредсказуемом городе лучше все-таки остаться с человеческим лицом.
Переулок вскоре вывел к улице, еще недавно одной из самых богатых в Авиньоне, а ныне ничем не отличающейся от разоренных и заброшенных кварталов бедноты. Правда, в отличие от них, пустынной она отнюдь не была.
По улице шли люди. Шли, плелись, тащились, ползли – кто на коленях, а кто и на четвереньках, мотая по-лошадиному головой. Десятки голосов вразнобой тянули погребальный гимн, отчего Кроули не сразу разобрал слова.
Босые, простоволосые, в дерюгах и власяницах – мужчины и женщины, молодые и старые, – все они на ходу царапали щеки ногтями, раздирали и без того рваную одежду, хлестали себя или идущего впереди плетьми и колючими ветками шиповника и терна. Иные – точно этих истязаний было недостаточно, – надели на головы терновые венцы. Кровь из глубоких царапин стекала по вискам и лбу, превращая бледные лица в маски. Карнавал отчаяния продолжался.
Кроули стоял, завороженный монотонным ритмом песнопения, мерными, почти механическими взмахами рук с плетьми, непрерывным шарканьем сотен ног. Куда стремились эти несчастные, чего хотели? Не свернули на улицу, ведущую к папскому дворцу, миновали дорогу на мост Сен-Бенезе, – они, казалось, брели без цели и смысла, по кругу, как измученные страхом животные, надеясь убежать от источника мучений и одной болью унять и искупить другую.
…Гимн закончился. Словно очнувшись, люди застонали, завопили, запричитали, стараясь перекричать друг друга и в общем исступлении докричаться до небес. Плети засвистели с удвоенной силой. Кроули отшатнулся, когда ему в лицо попали теплые брызги, с безнадежной ясностью понимая, что кошмар семисотлетней давности блекнет перед тем, что творится сейчас.[26]26
Эпизод с флагеллантами частично взят из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать». Вот эта сцена: https://youtu.be/YpZsPzBPlEw.
[Закрыть]
Внезапно крики идущих в голове процессии из жалобных сделались яростными. Кроули, не задумываясь, рванулся туда и увидел, что несколько человек крепко держат за руки бородатого старика в низко натянутой на лоб остроконечной шапке.
– Он что-то бросил в колодец! – послышались возгласы. – Отравил его! Проклятый еврей отравил колодец!
Рядом валялись черепки разбитого горшка, густо усыпанные каким-то желтым порошком.
Перед стариком встал монах в белой тунике и черном плаще, с тонзурой, тщательно выбритой на шишковатом черепе.
– Отвечай, что ты намеревался сделать с этим адским зельем? – худой длинный палец указал на порошок. Запавшие, с нездоровым блеском глаза уставились на бледное, одутловатое лицо старика.
– Отравить… – растерянно начал тот, но тут же поправился: – Крыс отравить, государи мои, одних только крыс, житья ведь нет от крыс! Они черную смерть принесли и вообще твари зловредные…
– А у колодца что делал? – монах не скрывал свою неприязнь к иноверцу.
– Ничего не делал… Мимо проходил, остановился передохнуть, годы мои, ох, годы – такие немаленькие, скажу я вам…
– Он лжет! – гнусаво заверещал кто-то. – Все они лжецы, иудино племя! Это они и крыс напустили, проклятые!
Из толпы выбежала женщина – немолодая, тощая, исполосованная плетью, в рванине и терновом венце на жидких пепельных волосах. Кровь от шипов запеклась на обтянутых желтой кожей острых скулах, безбровом лбу и впадине провалившейся переносицы. На нее смотрели со смесью брезгливости, изумления и ужаса, а она продолжала кричать, захлебываясь и плюясь слюной:
– Падаль в колодцы бросают! Сатане кадят! Вчера на кладбище один из них покойников средь бела дня из могил выкапывал! Колдуны! Некроманты!
Кроули пропустил момент, когда среди угрюмых темных фигур появилось сюрко цвета топленого молока и на улице от этого словно бы посветлело.
* * *
Вильгельм Баскервильский содрал с лица льняную повязку, закрывавшую нос и рот, устало опустился на скамью и бросил рядом пару кожаных рукавиц со следами пятен от кислоты. Азирафель поднял голову от сборника трудов Авиценны, которые по распоряжению Климента переводил с арабского, и вопросительно посмотрел на него.
– Лаура де Нов скончалась. Возлюбленная Петрарки, – пояснил Вильгельм, видя недоумение на лице собеседника. – Как хорошо, что он в Воклюзе…
В келье повисло молчание. Монастырь францисканцев чума не обошла стороной, но, благодаря уединенной жизни братии, он все-таки не обезлюдел. Тем не менее, странноприимный дом опустел, и Азирафель, которому стало очень неуютно в холодных, сумрачных покоях папского дворца, перебрался поближе к Вильгельму. Тот тоже покинул прежний кабинет, перетащив в самую светлую келью все свои бумаги и книги. Ангелу она сразу пришлась по душе, и он проводил там почти все время. Человек, разумеется, не возражал.
– Как продвигается работа у Шолиака? – спросил Азирафель, чтобы нарушить гнетущую тишину.
Вильгельм горько усмехнулся.
– Ги преуспел пока в одном: тоже заразился. Вчера вечером у него начался жар, сегодня выступили бубоны. Он разогнал учеников и помощников, заперся в своей комнате и объявил, что станет лечиться сам. Меня он попросил навестить тех больных, которые пока еще доверяют ему. Лаура де Нов доверяла… Но она была слишком слаба после недавних родов. Младенец пережил мать всего на полдня. Я покинул их жилище с охапкой проклятий и едва ли не богохульств… – он тяжело вздохнул. – Самое скверное, не знаю, что делать дальше. Остается лишь ожидать, к чему приведет лечение Ги.
– Я могу помочь ему, – тихо проговорил Азирафель.
После сцены на кладбище человек уже не смотрел на ангела с молчаливым упреком, но и благоговения в остром взгляде из-под кустистых бровей не прибавилось. Вместо него пришла обычная, земная благодарность, но именно она очень радовала ангела.
– Вы решили отойти от своих правил и исцелить его? – удивился Вильгельм.
– Нет. Но мне дозволено и даже вменяется в обязанность воодушевлять смертных. Ги ничего не узнает, но, если он пребывает в унынии, оно по моему слову отступит, а надежда укрепится. Вы проводите меня к нему?
Благодаря исключительному статусу, Ги де Шолиак жил и работал в папском дворце, занимая почти целое крыло. Азирафель и Вильгельм шли хорошо знакомой дорогой, невольно стараясь держаться ближе друг к другу. Авиньон превратился в город мертвых, и живые чувствовали себя на его улицах, как на одном бесконечном кладбище.
Не удивительно, что вскоре оба услышали погребальный гимн Dies irae, распеваемый нестройным хором мужских и женских голосов. А затем к заунывному песнопению добавились новые звуки: тонкий резкий свист, какой производят взлетающие плети.
– Они надеются истязанием плоти спасти душу и вымолить избавление, – заметил Вильгельм, болезненно морщась.
– О ком вы говорите?
– О флагеллантах. Кстати, как Небеса относятся к подвижничеству?
– В общем, с пониманием… – Азирафель замялся. – Для обретения благодати существует множество путей.
– И умерщвление плоти – далеко не самый короткий и прямой, – заключил Вильгельм.
Ангел кивнул. Ему были хорошо знакомы все эти бичующиеся, верижники, столпники, фанатичные постники, добровольные скопцы, иссохшие «невесты Христовы» и многие, многие другие, кто в своем всепоглощающем стремлении к святости был так же далек от нее, как последний обжора и распутник. Азирафель даже подозревал, что тут не обошлось без козней Сатаны, ведь кому еще может понадобиться, чтобы смертные столь яростно разрушали собственные тела, созданные, как известно, по образу и подобию… Кроули клялся, что Ад тут не при чем, и Азирафель в конце концов вынужден был с ним согласиться: стремление сделать свою короткую трудную жизнь еще короче и трудней – исключительно человеческое свойство.
Процессия заняла всю улицу. Какое-то время Вильгельм и Азирафель шли позади нее, собираясь свернуть в первый же подходящий переулок, но, как назло, все они вели в противоположную от замка сторону.
– Я ошибся. Тут не гордыня, а отчаяние, – проговорил францисканец. – Посмотрите, впереди и чуть справа, крупный, слегка сутулый мужчина, – это зажиточный купец, еще недавно он не пропускал ни одной службы в нашей церкви… А вон тот, приземистый, лысый – поставщик лучшего пергамента. Трактирщик, хлебник, мясник… их жены, вдовы… Все они пытаются в исступлении обрести надежду, потому что нигде больше ее не осталось. Скажи, ангел, они правы?
– Такие вопросы бьют больнее плети, – не сразу ответил тот. – Не мне просить о снисхождении, но, пожалуйста…
Но Вильгельм уже не слушал его. Он заметил еще кого-то в толпе, помрачнел сильнее прежнего и принялся энергично пробираться вперед.
– Что случилось? – тревога человека тут же передалась эфирному существу.
– Так я и знал, – процедил сквозь зубы Вильгельм, решительно прокладывая себе дорогу. – Поистине у доминиканцев собачий нюх на беды простецов.
Впереди уже показался перекресток, где можно было бы покинуть тягостное шествие, но вдруг оно остановилось. Кто-то визгливо прокричал насчет чьей-то лжи, Вильгельм прибавил шагу, пробиваясь туда, откуда, не умолкая, доносились обвиняющие вопли. Азирафель, машинально извиняясь, последовал за ним. Краем глаза заметил высокую фигуру в оранжевом, и еще успел подумать, что подобное пристрастие к ярким цветам добром не кончится, когда волна чужой болезненной злобы вдруг хлестнула в лицо, разом выбила все мысли, заставила сдавленно охнуть.
Костлявая мегера бесновалась в середине круга, образованном молельщиками и добровольными стражами старого еврея. За ней снисходительно наблюдал монах в бело-черных одеждах. Именно к нему стремился Вильгельм с какой-то не свойственной ему свирепой радостью.
– Приветствую тебя, брат Фома, – почтительно проговорил он. – Позволь узнать, что побудило тебя и всех этих добрых горожан выйти на улицу в столь тяжкое время?
Фома смерил его презрительным взглядом. Они с Вильгельмом оказались одного роста и были во многом схожи, как свойственно людям одного рода занятий. Тонкое и, пожалуй, даже красивое лицо Фомы портила брезгливая складка в углах тонких губ. Он был еще не стар и держался весьма уверенно.
