Текст книги "Черные дни в Авиньоне (СИ)"

Автор книги: Светлана Цыпкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5. Авиньон

Капитан поскреб в короткой смоляной бороде и хрипло заявил:

– Пятьсот монет. И половину вперед.

– То есть пиратов вы не боитесь? – уточнил Кроули.

– Их только дураки не боятся. Я же говорю, пять сотен. Иначе плывите своим ходом, синьор.

– И когда отплываем?

– В Андреев день. Но деньги приносите сегодня, синьор: надо подготовить тариду[11]11
  Тарида – разновидность парусного судна, распространенного в XII–XIV веках в Средиземноморье. В основном на нем перевозили лошадей, но со временем стали использовать и для других грузов.


[Закрыть].

– Э-э… а когда у нас Андреев день?

На смуглом обветренном лице капитана отразилось нескрываемое удивление:

– Так это ж первый день рождественского поста!

Кроули понял, что придется изучить текущий календарь. Похоже, он несколько изменился со времен фараонов.

Когда живешь на планете несколько тысяч лет, успеваешь, кажется, побывать в каждом ее уголке. А затем легким усилием воли можешь в одно мгновение переместиться, куда заблагорассудится.

Так оно и было, пока смертные не занялись массовым строительством. И там, где на протяжении столетий цвел зеленый луг, вдруг оказывалась каменная стена, а в нее очень неприятно впечатываться лицом – даже если оно принадлежит бессмертному существу. Особенно тяжело стало с мгновенным перемещением в Европе, где города росли, как грибы после дождя. Волей-неволей приходилось пользоваться человеческими средствами передвижения, медленными и неудобными.

По мнению Кроули, после изобретения колеса процесс совершенствования транспорта сильно замедлился. Если тебе надо куда-то поехать, или трясись в повозке, или отбивай зад в седле.

К счастью, остается вода. Здесь изобретательская мысль заметно продвинулась со времен выдолбленных древесных стволов, и большинство сооружений из досок и бревен не только не тонули, но и перемещались от одной пристани до другой, иногда даже против ветра и течения. В Неаполе путешественник мог найти корабли, пригодные к долгому плаванию по морю. Но самое главное – демоны не страдают морской болезнью, и это стало основной причиной, почему Кроули решил отправиться в Авиньон по воде, а не по суше.

Правда, он не учел пиратов. Вернее, ему не приходило в голову, что у лесных разбойников могут быть морские коллеги. А вот капитаны кораблей много о них знали – и ни за какие деньги не желали отправляться в Марсель, потому что острова по пути к нему облюбовали пиратские ватаги. Согласился лишь тот чернобородый, что запросил полтысячи золотых монет. Кроули, поторговавшись для порядка, сосредоточился на том, чтобы запомнить счастливую посудину среди десятка точно таких же, покачивающихся на волнах в гавани. На ее корме белой краской было выведено «Santa Reparata». Да, иногда демонам приходится запоминать имена святых.

Уточнив, что Андреев день наступит ровно через неделю, Кроули, сам удивляясь собственной добросовестности, к вечеру принес капитану оговоренную сумму.

– Видать, вам позарез надо в Марсель, синьор, – заметил тот. – Что ж, моя тарида будет готова в срок. Слово капитана Петруччо! А вы бы пока сходили в церковь, помолились святой Репарате о попутном ветре и хорошей погоде.

Кроули было прекрасно известно, что климатом вообще и ветрами в частности когда-то занималась компания, позже в полном составе ухнувшая в преисподнюю. Работа осталась незаконченной, доделывать ее, похоже, не спешили, и местная святая никак не могла этому помочь.

Тем не менее, ветер в день отплытия выдался попутным, хоть и по-зимнему холодным, с ясного неба светило солнце и вся команда тариды во главе с капитаном восприняла это как добрый знак.

– Если благополучно минуем остров Монтекристо, считай, пронесло с пиратами, – сообщил Петруччо своему единственному пассажиру.

– Надо же, и в море имеется своя Голгофа[12]12
  Монтекристо переводится с итальянского как «Гора Христа». В известном смысле, Голгофа.


[Закрыть], – проворчал Кроули.

Путешествие по воде имело свои недостатки: тарида насквозь провоняла тухлой рыбой и гнилыми водорослями, к тому же она постоянно качалась, так что приходилось все время хвататься руками за разные толстые веревки, которые так и норовили запутаться. Матросам это не нравилось, и Кроули уже услышал в свой адрес несколько выразительных пожеланий.

На четвертый день пути из мглы на горизонте показался остров Монтекристо.

Он полностью оправдывал свое название. Голые скалы с редкими зелеными пятнами растительности вздымались прямо из воды, словно напрашиваясь под высокие кресты. Демон, погрузившись в невеселые воспоминания, не сразу заметил, что на тариде поднялась непонятная суета: матросы, тревожно переговариваясь, тащили из трюма багры и поднимали дополнительные паруса.

– Видать, не услышала святая наших молитв, – пробурчал за его спиной капитан. – Пираты! – он добавил несколько крепких ругательств. – Вон, видите три фелуки? У нас больше парусов, но они легче. Попробуем оторваться… Вам бы, синьор, лучше спуститься вниз, раз вы без оружия.

– Ничего, я успею, – Кроули невольно залюбовался стремительными контурами белых парусных лодок, вышедших из-за утесов Монтекристо. Они легко скользили по волнам наперерез тяжелой тариде. Сомнений не оставалось: скоро они нагонят ее.

Кроули спустился в трюм, где ему выгородили нечто наподобие каюты. Ни о каком комфорте говорить не приходилось, но, утешал себя демон, зато это путешествие закончится намного быстрее сухопутного. К тому же прямо сейчас выпала замечательная возможность развлечься. Он дождался, когда на палубе раздались крики, топот, лязг оружия, и щелкнул пальцами.

Капитан Петруччо решил во что бы то ни стало получить вторые двести пятьдесят монет от щедрого пассажира. Но вот беда: с каждым новым днем плавания этот человек все меньше нравился капитану и команде. Багажа при нем не имелось, слуг тоже не было, и, самое главное, неясно, что ел и пил странный пассажир. Понятно, благородный синьор брезгует солониной и пресными лепешками, составлявшими ежедневное меню на тариде, но ведь он и по нужде не ходит! Во всяком случае, никто не видел, чтобы он выносил ведро, выделенное ему для этой цели. И воды для умывания не просит, а между тем всегда чист и свеж, будто только что от цирюльника. А на одежде ни пятнышка, ни лишней складочки! Словом, душа капитана разделилась на две части, и если одна жаждала денег, другая с не меньшей силой желала побыстрее избавиться от загадочного господина. А с пиратами и договориться можно… Вот почему Петруччо, когда дело дошло до абордажа, дал понять и команде, и нападавшим, среди которых, кстати, оказалось несколько знакомцев, что кровопролитие вовсе не обязательно.

Всего этого Кроули, конечно, не знал, хотя чутье подсказывало демону: корабль полон закоренелых грешников, а капитан – редкий пройдоха. Искушать их просто не было необходимости, а опасная профессия позволяла рассчитывать, что в Ад они отправятся самостоятельно и довольно скоро.

– На нем золота, что блох на собаке! И никакого тебе льна, все шелк да бархат, даже на исподнем, – в описании своего пассажира Петруччо не жалел красок, понимая, что сейчас выторговывает не только свою жизнь, но и возможную долю. Суровые, вооруженные до зубов головорезы слушали его с нескрываемым интересом, – как, впрочем, и собственные матросы. Подумать только, брэ[13]13
  Брэ – мужское нижнее белье, прародитель современных трусов.


[Закрыть] из шелка! Говорят, их одни короли да принцы носят…

– Так, говоришь, он смирный? – уточнил главарь пиратов, одетый заметно богаче соратников: в красные необъятные шаровары.

– Как овечка, – подтвердил Петруччо. – И оружия при нем никакого. Ну не считать же оружием ту золотую зубочистку, что он называет кинжалом и таскает на поясе! Хотя стоит она, небось, как моя тарида.

Он собрался опять пуститься в описание роскошного наряда будущей жертвы, но заметил, что главарь смотрит куда-то за его плечо – и стремительно бледнеет, несмотря на крепкий загар. А кое-то из его пиратов просто упал на колени, истово крестясь.

Петруччо обернулся…

Сперва ему показалось, что в трюме пожар, и его зарево вырывается из распахнутого люка. А затем в зареве он разглядел человеческую фигуру.

– Святая Репарата… – прошептал побелевшими губами капитан, вместе со всеми валясь на колени.

Он помнил деревянную статую в храме и не мог ошибиться: корона, пышные одежды и пальмовая ветвь в руке. Фигура воспарила невысоко над палубой и провещала голосом гулким, как церковный колокол:

– Значит ты, негодный Петруччо, решил продать мирного путешественника морским разбойникам?! А вы, мерзавцы, промышляете пиратством?!

– Помилуй…те, госпожа святая! – взмолился капитан, – Господом нашим и Пресвятой Девой клянусь, никогда больше…

– А почему мною не клянешься? – нахмурилась Репарата.

– И вами, и вами клянусь! Мы все клянемся! – его поддержал нестройный, но убедительный хор голосов.

– Клянетесь? То есть поминаете всуе имя Го… ну и мое тоже?! – очень непоследовательно возмутилась святая, но морякам сейчас было не до поисков логики в ее речах.

Одной рукой она приподняла край своего воздушного одеяния. Показались розовые босые ножки, маленькие и стройные. По палубе пронесся единый вздох изумления и восторга. Но не успел он смолкнуть, как ножки принялись раздавать по бокам, спинам и задам увесистые пинки, от которых многие покатились кубарем, а один пират даже кувыркнулся за борт.

– Проваливайте обратно на свой Монтекристо! – приговаривала святая, выпроваживая морских разбойников в их фелуки и попутно охаживая пальмовой ветвью, точно веником. – А с вами, бездельники, – она обернулась к экипажу тариды, сбившемуся вокруг капитана, – у меня будет отдельный разговор!

И она выдала такой соленый морской загиб, что на кораблях сами собой свернулись все паруса, – от смущения.

…Сверху, откуда-то из самой глубины неба, слетел негромкий добродушный смех. И от него тарида, фелуки, матросы и пираты растаяли, как туман под солнцем.

* * *

Азирафель смеялся. Впервые услыхав смех ангела, а случилось это много тысяч лет назад, демон страшно удивился. Он хорошо помнил, что в Раю никогда никто не смеется: там просто нет поводов для веселья. Восторга – сколько угодно, умиления, благодати и покоя – завались, но веселье на Небесах не водилось.

В преисподней о нем тем более не ведали. Рай был серьезен, Ад – угрюм, и лишь смертным был свойствен смех. А еще – единственному ангелу, который не только не стеснялся этого человеческого качества, но охотно пользовался им, и вообще был смешлив. Кроули как-то задумался вслух, когда именно каждый из них понял, что заразился от людей чувством юмора – и не смог вспомнить. Как и Азирафель. Но оба согласились с тем, что умение смеяться – над обстоятельствами, догмами, и, конечно, над самими собой – лучше всего помогает сохранить здравый рассудок и не потерять вкус к жизни. Ведь и у бессмертных бывают такие минуты, когда больше всего на свете хочется нырнуть в купель со святой водой или в огонь геенны. Вот тогда несерьезное настроение одно и спасает от серьезных глупостей.

Итак, Азирафель смеялся, искренне потешаясь над комедией, разыгранной Кроули на корабле.

Они стояли на берегу Роны, у древнего полуразрушенного моста Сен-Бенезе. Позади, за шоссе с редкими автомобилями, вставал над древесными кронами папский дворец, вторая, наряду с мостом, достопримечательность Авиньона.

Когда Азирафель предложил вновь побывать в этом городе, Кроули, вопреки обыкновению, сразу согласился. Воспоминания шестисотлетней давности оказались удивительно свежими и цепляющими – они не желали отпускать, требовали вернуться, пережить заново.

Перед самым отбытием Кроули получил поощрение от начальства – впервые после неудавшейся казни. Аду понравились паника и беспорядки вокруг вышек связи 5G, и Внизу решили, что тут, как обычно, заслуга их непотопляемого земного агента. Тот, разумеется, отпираться не стал, хотя не только не был причастен к поджогам и слухам о вредоносности сотовой связи, но как раз в это время подбирал себе смартфон для стандарта 5G.

Ангел был печален и подавлен, отправляясь в Авиньон, словно собирался искупать некую давнюю и тяжкую вину. Ему тоже вынесли официальную благодарность – за волонтерское движение и работу врачей, – но после памятного выговора от Метатрона это его совсем не порадовало.

Чтобы как-то ободрить друга, Кроули просмотрел все новостные ленты информационных агентств мира, сделал поправку на процент недостоверности, и в итоге получил обнадеживающую сводку: пусть медленно и трудно, но человечество побеждало в войне с вирусом.

Такие новости действительно обрадовали ангела; к тому же лето на юге Франции способно и закоренелого пессимиста превратить в убежденного жизнелюба. Очень кстати оказалось воспоминание демона о морском приключении: Азирафель просветлел лицом и даже замурлыкал себе под нос: «На мосту в Авиньон мы танцуем, мы танцуем…»[14]14
  «На мосту в Авиньон мы танцуем, мы танцуем…» – средневековая народная песенка. Послушать ее можно здесь: https://www.tania-soleil.com/sur-le-pont-davignon/. Короткий интересный видеоролик об истории Авиньона: https://youtu.be/W1V4uyXorf4.


[Закрыть]

Три уцелевшие каменные арки отражались в голубом зеркале неторопливой реки – надежность камня соединялась с изменчивостью воды, и в трех овалах, словно в рамах некоего триптиха, заключался весь Авиньон: автострада, черепичные крыши, утопающие в зелени, и желтые зубцы крепостной стены, ограждающие папский дворец.

– Если мне не изменяет память, именно по этому мосту я в город и въехал, – заметил Кроули, успевший прогуляться по старинной кладке. – Конечно, тогда он был целый. Ха, с меня и пошлину содрать попытались!

– А мы с Вильгельмом въезжали с другой стороны, – припомнил ангел, рассеянно поглаживая нагретый солнцем камень. – И я, признаться ожидал благочестивой тишины и молитвенных песнопений. Но вместо того нас встретило прямо-таки новое столпотворение: толчея, шум, суета! Будто вернулся обратно в Мюнхен.

– Ну, я никакого благочестия не ждал. Если в город валят купцы, воры и блудницы – это, знаешь ли, многое говорит о местной власти.

Шестьдесят девять лет городок в Провансе служил папской резиденцией и считался неофициальной столицей католического мира; этой славой он жил последующие шестьсот с лишним лет. Ее ветхий, но все еще роскошный покров до сих пор проглядывал в контурах башен и шпилей папского дворца, в цветных витражах окон, в церемонных жестах мраморных статуй.

Ежегодный театральный фестиваль, собиравший в Авиньон тысячи зрителей со всего мира, в этом году был отменен. Лишившись толпы туристов, городок терпеливо притих, и лишь цикады трещали с прежним трудолюбием, не обращая внимания на карантин.

– Тебе не кажется, что время вдруг потекло медленней? – спросил Азирафель. Они брели по одной из узких улочек, вившихся серпантином под стенами папского замка. Бежевый летний костюм-тройка ангела, устаревший лет на полтораста, и ультрамодный черный прикид демона не вызывали любопытства редких прохожих: Авиньон привык к экстравагантности.

– Лично я его не останавливал, – Кроули склонил на бок голову, к чему-то прислушиваясь. – А, понятно. Тени лицедеев.

– Кто-кто?

– Лицедеи, актеры. Театр весьма коварная штука, иногда жалею, что не я его придумал. Со временем там творится настоящая чертовщина! А представь, когда сотня-другая театров и театриков собираются в одном маленьком городке… Хоть их и нет тут сейчас, но в предыдущие разы они таких узлов навязали из прошлого и настоящего, вот время и цепляется ими за все подряд.

Сквозь пыльное стекло рекламного короба на них смотрел с афиши мужчина средних лет в бархатной фиолетовой пелерине поверх белого длинного одеяния. Продолговатое умное лицо было гладко выбрито, на полных губах застыла тень улыбки. Он со спокойным достоинством сидел в простом деревянном кресле, уронив одну руку на подлокотник, другой сжимая белый платок. Надпись под портретом приглашала посетить музей «Папская резиденция».

Кроули остановился перед афишей и шутовски раскланялся:

– Мое почтение, Ваше Святейшество!

Человек на портрете перестал улыбаться, нахмурился и сухо кивнул.

Глава 6. Тени лицедеев

Пьер Роже имел все основания быть довольным жизнью. Отменное здоровье; прекрасный возраст – пятьдесят один год; гладкая и скорая карьера: за каких-нибудь сорок лет пройден путь от мальчика-послушника в бенедиктинском монастыре до Великого понтифика, уже пять лет известного всему христианскому миру как папа римский Климент VI.

Впрочем, Его Святейшество полагал, что «папа авиньонский» звучит намного благозвучнее и прилагал немалые усилия, чтобы убедить в этом окружающих.

Что? Место Святого Престола там, где погребен Святой Петр? Говоря между нами, вот что бы Апостолу пятьсот лет назад вместо Рима не податься в Прованс? Наверняка язычников по берегам Роны водилось не меньше, чем у вод Тибра… Конечно, Высший Промысел и так далее. Но, во-первых, всего лишь считается, что Петр погребен на Ватиканском холме. Во-вторых, святые мощи можно и перезахоронить в месте более достойном… Например, в Авиньоне.

Нет, в самом деле, что такое этот ваш Рим? Развалины и заговорщики, ничего больше. То ли дело свежепостроенная крепость в Авиньоне: вы только посмотрите на эти стены, ворота, сторожевые башни! Истинный оплот христианства! И никаких гвельфов с гибеллинами. Ох, уж эти итальянцы, вечно у них интриги, распри, требования… Один синьор Петрарка чего стоит! Конечно, он муж высокой учености, и папская библиотека надежно им сберегается и неуклонно богатеет, но его выпады против богатства уже просто оскорбительны! Пора положить этому конец. Вильгельм Баскервильский не привез Оккама, на которого возлагались большие надежды, но все-таки возвратился не один. Говорят, с ним прибыл бывший библиотекарь Людвига Баварца. Надо будет на него поглядеть… К счастью, смена отправляющих должность хранителя библиотеки Его Святейшества не нуждается в одобрении конклава.

* * *

– Дивно, синьор художник! Чудесно! Великолепно! Изумительные фрески!

Сокольничий на фреске косился на охотника с откровенной хитрецой. Мэтр Маттео Джованнетти, держа кисть с краской на отлете, отошел назад, склонил набок голову, закрыл правый глаз: определенно, этот малый с соколом – себе на уме. Открыл правый, закрыл левый: ну точно, прохиндей! Да и у охотника физиономия вышла такая, что, случись мэтру встретиться с ним в глухом переулке, то прощай, кошелек, если не жизнь.

На соседней стене трое рыбаков тащили из пруда невод. Эти вообще подмигивали, будто живые, а не нарисованные.

Джованнетти не сомневался в своем таланте, но от лиц сокольничего, охотника и рыбаков его мороз пробирал по коже. А из-за спины продолжали сыпаться похвалы:

– Какие свежие и точные цвета! Невероятная тонкость в переходе тонов! А фигуры прямо-таки дышат! Вы гений, мэтр!

Сокольничий, которому художник минуту назад закончил дорисовывать глаз, ухмыльнулся. Мэтр чуть не выронил кисть.

– Благодарю, но, право, вы преувеличиваете, синьор…

Как назло, имя расточителя комплиментов выпало из памяти. До чего же неловко!

Художник очень удивился бы, когда б узнал, что подобной забывчивостью страдают все в папском дворце. Любезный, энергичный, знающий решительно все и, безо всякого сомнения, чрезвычайно богатый – что ни день, в новом роскошном наряде, – этот господин производил впечатление авиньонского старожила, но никто не мог точно сказать, каков род его занятий и статус при дворе. Понтифик обращался к нему «дорогой друг», но при попытке назвать имя морщился, как от головной боли, и переводил разговор на другую тему. А сам папский приятель, казалось, не придавал своему имени никакого значения и просил называть его попросту регентом, иногда добавляя со вздохом «увы, бывший, бывший…»

Правда, к хору папской капеллы он не проявлял ни малейшего интереса – в отличие от работы Джованнетти. Художник расписывал личные покои Климента – спальню, кабинет, зал малых приемов, – сценами охоты и рыболовства, мирскими сюжетами, которые едва ли приличествовали духовной особе. Но таков уж был этот папа – француз и жизнелюб до мозга костей.

– Я нисколько не преувеличиваю, высоко оценивая ваши работы, уважаемый мэтр, – вкрадчивый голос тёк медом, худая фигура в алом бархате возникала то у правого плеча Джованнетти, то у левого, изгибаясь совсем по-змеиному. Отчего-то художнику страстно захотелось осенить себя крестным знамением.

К счастью, в соседней комнате, уже полностью отделанной, послышался голос владельца апартаментов, и любезный господин вместе со своим сладкоречием и грацией аспида метнулся туда.

* * *

– Дискуссия о бедности?! Здесь?! – полное лицо с длинным носом побагровело от гнева. – В этом городе, где сам папа вместо святого распятия поклоняется златому тельцу?!

Синьор Петрарка был вне себя. Азирафель даже начал опасаться, что его хватит удар, тем более в этакую жару. Августовское солнце палило нещадно. По словам Вильгельма, в Авиньоне давно не бывало такого знойного и засушливого лета. К счастью, колодец в местной обители францисканцев в достатке снабжал братию свежей ледяной водой.

Путники едва успели умыться с дороги, как им сообщили, что встречи с ними ждет синьор Франческо Петрарка – поэт, лауреат и главный возмутитель спокойствия при папском дворе. Большой, шумный, в развевающемся, точно знамя, просторном сюрко цвета запекшейся крови, он являл собой вызывающий контраст асктически худому, сдержанному Вильгельму, в любую погоду одетому в светло-серую рясу, подпоясанную веревкой. Но, несмотря на все различия, итальянец и англичанин – Азирафель сразу почувствовал это, – искренне симпатизировали друг другу и были рады встрече. Поэт явился сообщить и узнать новости: тех и других за время отсутствия Вильгельма в Авиньоне набралось порядочно.

– Глубоко скорблю о кончине Оккама, – продолжал, чуть успокоившись, Петрарка, отирая мокрое от пота лицо куском белого полотна, – но не могу не заметить: зрелище бездумной роскоши, в которой погряз папский двор, вернее любой болезни свело бы его в могилу. Впрочем, зачем я тебе это рассказываю, брат Вильгельм, ты сам все прекрасно знаешь. Вам же, сударь Вайскопф, роскошь, пожалуй, в удовольствие…

Вильгельм успел представить Петрарке своего спутника, и Азирафель тут же убедился, что не только любовь бывает с первого взгляда. Горячий патриот Италии питал откровенную неприязнь ко всему, так или иначе связанному с императором Людвигом IV, и бывший королевский библиотекарь не стал исключением. Даже сам немецкий язык, кажется, был неприятен этому итальянцу, и, выговаривая фамилию Азирафеля, он морщился, точно жевал что-то горькое. Ангел по привычке собрался одарить его той же толикой благодати, что и баварского рыцаря, но потом передумал: райскому посланцу очень редко доводилось чувствовать на себе чужую недоброжелательность и это казалось ему полезным опытом.

Папе уже доложили о возвращении мюнхенской делегации, и он дал понять, что ждет от Вильгельма отчета о последних днях главы францисканцев. Климент почти открыто насмехался над идеей церковной бедности, но чтил Оккама как великого философа. Господин Вайскопф также был приглашен: это несколько удивило Азирафеля, но и обрадовало, поскольку способствовало его планам. Петрарка вызвался сопровождать обоих: его переполняло негодование по поводу расточительной жизни понтифика, а Вильгельм был благодарным слушателем. Они завели разговор о будущем Святого Престола, но Азирафель не вслушивался в их беседу: его больше занимал город, по улицам которого они шли. Точнее, по одной улице – узкой и очень чистой, – что вела из монастыря францисканцев в папский дворец. Его островерхие башни, сложенные из светлого камня, парили высоко над городом, и сейчас, на закате, казались лиловыми. От стен домов веяло сухим теплом, настоянным на разогретой смоле пиний и медовом дыхании роз, что вились по изгородям, как виноград. Смертные так хорошо умеют создавать вокруг себя подобие Эдемского сада, в очередной раз подумалось ангелу. И как печально, что сплошь и рядом они так же легко устраивают себе и ближнему форменный Ад.

Вблизи дворец выглядел настоящей крепостью; собственно, он и строился для защиты богатств, накопленных предшественниками Климента, и умножаемых уже им самим. Вообще чем сильнее гневался поэт, тем легче становилось на душе Азирафеля. Если нынешний понтифик – сибарит, значит, при нем можно устроиться не хуже, чем в Мюнхене. И климат тут намного приятней.

Странное сооружение из сплошного стекла появилось справа; внутри висела какая-то картина. Что-то легкое, как паутина, коснулось лица, дома сделались зыбкими, и вместо фигур в сером и темно-красном рядом с Азирафелем возник кто-то в черном.

– Мы сделали полный круг и вернулись к той самой афише, – сообщил знакомый голос. – Ты шел так целеустремленно, я не решился тебя останавливать.

– Мне кажется, я был не здесь, – Азирафель растерянно потер лоб, – вернее, здесь, но не сейчас… это и есть узлы времени?

– Они самые, – кивнул Кроули. Его черные пиджак и брюки словно трепал невидимый ветер, делая их то красными, то зелеными, удлиняя, сужая, укорачивая…

– Неужели все в городе испытывают нечто подобное?!

– Не думаю, – демон шагнул в сторону, как отходят от струи сквозняка, и сразу вернул себе привычный вид. – Хотя во время фестиваля тут все возможно.

Мимо них прошла, держась за руки, молоденькая пара: юноша и девушка в белых медицинских масках. На его маске был нарисован большой смайлик, а на ее – кошачий нос, усы и пара клычков.

Кроули прищурился из-под очков и маска вдруг громко мяукнула. Парочка вздрогнула от неожиданности, но тут же рассмеялась.

– Жизнь всегда побеждает, – высказался Азирафель, провожая их взглядом. – Жизнь и любовь.

– В ОБЩЕМ, ДА.

– Ты за ними? – упавшим голосом спросил ангел.

– ПОКА НЕТ.

Черная рваная тень скользнула по истертой брусчатке и скрылась за воротами, ведущими к папскому дворцу.

Кроули зябко повел плечами.

– Интересно, что произойдет, если и он тоже вдруг запутается во времени.

* * *

Просторная мощеная площадь перед папским дворцом напоминала рынок, что целый день кипел жизнью, а теперь неторопливо готовился ко сну. Паломники, нищие, мелкие торговцы, не имевшие собственного шатра, бродячие цирюльники, музыканты, воришки, сводни, – весь этот пестрый, беспокойный вавилон жил тут круглый год в ожидании милостыни, благословения, чуда или богатого ротозея, позабывшего следить за собственным кошельком.

– Он дошел до того, что приглашает женщин на свои пиры, – сердито жаловался Петрарка, пробираясь между спящими и бодрствующими. – И там отнюдь не читает им душеспасительные проповеди!

– Жаль, они могли бы разнообразить меню, – с непроницаемым видом заметил Вильгельм. – где-нибудь между жареной пуляркой и сладким пирожком.

– Все бы тебе шутить, брат Вильгельм, – проворчал поэт, но уже добродушно. – Мне вот не до смеха.

– И напрасно. Твои филиппики в адрес папы подобны буре, но твои анекдоты – смертельные стрелы, и ни одна не бьет мимо цели. От бури можно укрыться за толстыми стенами, но стреле достаточно малейшей щели.

Петрарка ничего не ответил, но видно было, что он польщен. И его брюзжание прекратилось, как по волшебству. Азирафель перехватил озорной взгляд Вильгельма и тихо прыснул в кулак.

Определенно, нынешний Великий понтифик не был аскетом. Да что там: папский дворец не уступал в роскоши императорскому, и менее всего способствовал появлению мыслей о бренности земного бытия, воздержании и умеренности.

Гостей провели в покои, где пахло свежей краской: очевидно, совсем недавно тут завершили работу художники, оставив на стенах фрески со сценами соколиной и псовой охоты, рыбалки и прочих земных удовольствий. Пол был выложен разноцветными гладкими плитками – такого Азирафель не видал и в Мюнхене! А вот появление знакомой физиономии из-за левого плеча понтифика его совсем не удивило: обе конторы в очередной раз наступали друг другу на пятки.

Климент – моложавый, обаятельный, с темными умными глазами, – держался чрезвычайно просто. В его присутствии даже суровый Петрарка перестал хмуриться, хоть и косился подозрительно на господина в алом бархате, державшегося рядом с папой. Климент не счел нужным представить его, но господин чувствовал себя весьма непринужденно и, когда последовало приглашение на ужин, уселся как ни в чем не бывало по левую руку от папы.

– Когда я покидал Авиньон, его тут не было, – шепотом заметил Вильгельм Азирафелю. – Он не духовное лицо. Возможно, представитель какого-то знатного семейства…

– Готов поспорить, он изрядный плут, – так же тихо ответил ангел, настороженно наблюдая за демоном.

Выбор блюд и застольная беседа тоже никак не указывали на сан хозяина дворца. Впрочем, день был не постный, дамы отсутствовали, а разговор шел, главным образом, о дорожных приключениях и нравах жителей тех мест, через которые проезжали путники.

Климент подробно расспросил бывшего хранителя императорской библиотеки о книжных сокровищах, состоявших под его опекой, поинтересовался, чем тот планирует заняться в Авиньоне и вдруг довольно прозрачно намекнул, что и здесь для господина Вайскопфа может сыскаться похожая работа. Услыхав такое, Петрарка застыл на месте, не донеся кубок с вином до рта.

Азирафеля качнуло на стуле: от итальянца ударило волной негодования и обиды. Кроули, сидевший напротив, с любопытством смотрел на коллегу: что-то он предпримет в такой ситуации?

Пришлось использовать благодать повышенной концентрации и под насмешливым взглядом желтых глаз превращать врага в друга… или хотя бы в доброжелателя. Смягчить страстную и упрямую натуру поэта оказалось нелегко, ангел побледнел от усилия, и это не укрылось от внимания Климента. Он участливо поинтересовался самочувствием гостя, посетовал на жару и посоветовал отправиться отдыхать. Господин в алом, которого так и не представили, вызвался проводить занемогшего, на что немедленно получил согласие понтифика.

– Климент? – уточнил Кроули, едва они остались наедине. На площади перед дворцом устроили представление бродячие актеры, завладев вниманием толпы. Двое человек, покидавшие дворец через парадный вход, никого не заинтересовали.

– Климент, – вздохнул Азирафель.

– Ты должен склонить его к миру с императором?

– А ты – наоборот?

– Угу. Короче, все как обычно. Чем думаешь заняться?

– То есть как это чем? – несмотря на усталость, ангел нашел в себе силы возмутиться. – Я намерен вести этого смертного по пути света и добродетели! И противостоять тебе, разумеется.

– Едва ли у тебя что-нибудь получится, потому что Климент с моей помощью вот-вот купит весь этот городок… Впрочем, попытайся, – Кроули пожал плечами. – Тем более, я сейчас занят искушением одного художника. Знаешь, я заметил, людей искусства вообще надо почаще искушать: они тогда начинают творить бессмертные вещи.

– После благословения гений также творит шедевры! Послушай-ка, отчего так холодно? Ведь август… – ангел посмотрел в сторону импровизированной сцены. – Снова лицедеи?

– Они самые. И не спрашивай, какой сейчас век: я не знаю. А время года, кажется, зима.

Площадь двоилась. Ветер принес откуда-то лепестки белых цветов, но на брусчатку они упали поземкой. Солнце уползло за зубчатые стены и вернулось жаровнями, полными огня. Из ничего поднялся помост; прошлое отпустило в настоящее сотни теней – зрители наполнили площадь, актеры заняли сцену.