Текст книги "Ошибка природы"

Автор книги: Светлана Алешина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 11

– Значит, та самая ссора, – она задумалась. Говорить ей было трудно, я это прекрасно видела. Можно было сто раз ругать себя за собственную безжалостность, но что я могла поделать? Если в твоей прежней жизни случилось нечто грязное, страшное, даже непристойное, можно об этом забыть, если… Если случившееся, приняв реальные черты, вдруг не грозит обрушиться на тебя, раздавив, расплющив!

– В тот день она пришла ко мне раньше других, – начала Соня свой рассказ. – Меня это удивило. Я стояла возле стеллажей и вытирала пыль с книг. На небольшой стремянке. В дверь позвонили, я открыла. Оля стояла на пороге, странная, со злым взглядом. «Оля? – удивилась я. – Здравствуй… Не ожидала тебя увидеть. Ты что-то рано!» Она прошла в комнату, не раздеваясь, села на стул. Молча, понимаете, Саша? Потом взглянула мне в лицо тяжелым и каким-то неприятным взглядом и произнесла: «Мне нужно с вами поговорить. Очень серьезно». Меня немного напугал ее тон. Он был… Как бы это поточнее сказать. Угрожающим, что ли. Я слезла с лестницы и прислонилась к нижней ступеньке. «Хорошо, – кивнула я. – Может быть, поставить чай?» Она усмехнулась и покачала головой. «Нет. Я не уверена, что после нашего разговора вам не захочется выплеснуть этот чай мне в лицо». – «Почему?»– спросила я, окончательно растерявшись. «Потому что вам дорог предмет нашего разговора. Потому что вы, насколько мне известно, с ним спите». После этих ее слов я вообразила, что меня ожидает банальная сцена – оскорбленная дочь выговаривает любовнице отца все, что накопилось на душе. «Бог мой, какая банальность», – подумала я. «Оля, мне кажется, что твой отец имеет право на уважение», – начала я. «Мой отец? – переспросила она и скривилась, как от зубной боли. – О да… Конечно, мой отец имеет право на все. Даже быть чудовищем он имеет полное право!» – «Почему ты так о нем говоришь?» – не выдержала я. «Потому что он ужасный человек, – слегка улыбаясь, ответила она. – Я не могу сказать вам о нем всего, но одно знаю наверняка: если моему папеньке что-то приглянулось, он не остановится ни перед чем!»

Наш разговор приобретал новую окраску. Я боялась сорваться. Что только она не говорила, боже мой!

Соня взяла сигарету. Ее руки дрожали, поэтому прикурила она от услужливой лариковской зажигалки не скоро. А прикурив, коротко кивнула и пробормотала: «Спасибо».

Потом она посмотрела в окно, словно собираясь с мыслями, и продолжила:

– Что он негодяй. Что он виноват в смерти ее подруги. Что он насиловал ее в детстве. Что она терпела от него такие унижения и побои, какие мне и не снились… Но главное даже не это. Она сказала, что он запирает ее вечером в комнате и рассказывает ей о своих злодействах. Понимаете? Угрожает, что то же самое ожидает и ее. Все это никак не сочеталось с тем образом, который был у меня перед глазами. Все это было неправдой, неправдой, неправдой!..

Она всхлипнула, и я испугалась, что дальше последует истерика. Но Соня только стукнула кулаком по коленке и успокоилась. Взяла себя в руки завидно быстро.

– «Знаете, – сказала Оля. – В некоторых бандах существует «связывание кровью». Новичку вкладывают в руки орудие убийства, и он как бы виноват в совершенном преступлении. Мой отец «мажет» круче. Человек и не знает, что он уже повязан. Вы, Соня, стали его рабой, потому что он вас «помазал». Бегите от него, пока еще сможете!» С этими словами она поднялась. А я… Тогда я сорвалась. Я знала, на что она осмеливается мне намекать. Вернее – на кого…

Соня закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Больше всего я боялась, что сейчас она прервется, поднимет на меня свои ясные глаза и скажет: «Это не моя тайна».

Бог мой, как же я боялась этого!

Но, слава богу, этого не случилось. Соня снова открыла глаза и спросила:

– У вас нет сигарет? Мои кончились…

Я протянула ей сигареты. Она скомкала свою пачку и, пробормотав еще раз «спасибо», закурила снова.

– Я не могла тогда поверить, что Мишина гибель дело рук Гордона, понимаете? Не могла… Да и сейчас этому не верю.

* * *

Когда-то давно, еще до того момента, как Маша привела Гордона к Соне в дом, Соня была любима. И любила. Человек этот был, правда, на девять лет моложе Сони, но чувства его были насыщены романтизмом, и Соня мало-помалу сдавалась под их напором.

– Однажды, – рассказывала Соня, – он принес мне охапку роз. Оборвал клумбу, представляете? И вы не думайте, что он был мальчишкой, нет!

Она задумалась, улыбнулась какому-то легкому воспоминанию:

– Миша Малинин был очень представительным и серьезным молодым джентльменом.

Он пришел в театр вместе с Костей Пряниковым. В общем-то, они были большими друзьями. Очень большими. Костя весь их роман воспринимал как личное и очень важное дело. Он радовался за них, и, когда Соня наконец-то решила сказать Мише «да», был счастлив.

– Именно тогда появился Гордон. Может быть, поэтому все дальнейшие события кому-то показались неслучайными? Не знаю, Саша! Мне все еще кажется, что Андрей был ни при чем. Но кому-то казалось иначе!

– Что произошло с Михаилом? – спросила я.

– Он погиб, – еле слышно проговорила Соня. – Он просто погиб. Когда шел ко мне. В тот вечер он вышел из дома, в кармане у него было только триста рублей. Он купил мне букет роз. И не пришел… Его нашли на какой-то станции. Голова проломлена, и он…

Она запнулась, перевела дыхание и шепотом закончила:

– Лежал на рельсах. Господи, как все это было страшно!

Она сжала виски ладонями.

– Я жила в тумане слез, Саша! Мне стало все безразлично. Тогда рядом был только Андрей. Он подставил мне плечо так вовремя! Ну почему все считали виноватым в смерти Миши именно его? Почему, Саша?

– А убийц нашли? – спросил Лариков.

– Нет, – помотала она головой. – Сказали, что это были какие-то бомжи…

«Нанятые Гордоном, – подумала я. – Или, скажем, кто-то так считал. О, черт бы всех побрал! Почему мне никто не рассказал этого сразу? Насколько быстрее я бы продвигалась!»

– Последний вопрос, Соня. Вы ведь так боялись этих визитов совсем не потому, что они имели место? Ведь приходить мог Машин бойфренд… Вы боялись потому, что Миша пользовался именно «Кензо», не так ли?

– Да, – пробормотала она.

– Какая жалость, что вы не рассказали обо всем раньше! Значит, в глубине души вы все-таки подозревали Гордона в причастности к этому убийству?

– Да, – кивнула она. – Но я не верила даже самой себе! Андрей был нежным, предупредительным…

– И тем не менее однажды он был вынужден простоять целую ночь на коленях, дабы вымолить ваше прощение! Кстати, почему?

Она покраснела.

– Я не могу…

– Вы уже не могли, Соня! Теперь Маше, возможно, угрожает опасность!

– Но это так стыдно, Саша!

Она умоляюще смотрела на меня, прижав руки к груди, но я была безжалостна.

– Хорошо, – смирилась она. – Он поднял на меня руку. Он меня ударил.

Я не поверила своим ушам. Вот это Гордон! Или были правы Оля и Флора, описывая его, как тирана?

– Я была сама виновата, Саша. Я смеялась над ним. Сказала, что он мне не нужен. Что я все еще люблю Михаила. Тогда он крикнул: «Если бы ты знала, на что я пошел ради тебя!» Я рассмеялась и сказала: «Если ты имеешь в виду убийство, то, насколько мне известно, оно не первое!»

О-о.

– А этот разговор был уже после вашей беседы с Олей?

– Конечно, – кивнула Соня.

– Значит, вы ей поверили?

– Не совсем, – покачала головой Соня. – Просто тогда на меня что-то нашло. Он начал разговаривать со мной так авторитарно, что я взбунтовалась. Вот у меня и вылетели эти глупости. И он не смог сдержаться…

– «Удушлив смрад злодейства моего», – проговорила я еле слышно.

Моя ошибка была налицо. Гордон не был Полонием. Он был Королем.

Королем-убийцей с жаждой власти в груди. Неважно – над собственной дочерью или над возлюбленной.

А Соня все смотрела на меня с надеждой, немного подавшись вперед, с заискивающей улыбкой на лице – жест манекена, впавшего в самоуничижение, говоря словами Олдоса Хаксли.

– Это я во всем виновата, да? – прошептала она, искренне веря, что именно она является причиной всех несчастий.

О боже!

Я посмотрела на нее с состраданием. Бедная женщина привыкла винить во всем только себя!

– Нет, что вы, Соня! – попыталась я наконец успокоить ее.

– А вы найдете Машу?

Она сейчас больше всего на свете опасалась, что мы не успеем.

– Знаете, как мне кажется, с Машей ничего не случится, – предположила я. – Скорее всего Маша ушла сама. Своими ножками. А вот куда она направилась, не знаю пока. Но думаю, что скоро мы все узнаем.

Я посмотрела на Ларикова. Он нетерпеливо жевал губами и смотрел на монитор уже таким многозначительным взглядом, что мне стало ясно – на его запрос по Интернету пришел ответ.

Я подошла к нему и посмотрела через плечо. Он обернулся и бросил на меня быстрый взгляд.

– Как это тебе?

Я впилась взглядом в мелкую рябь строчек ответа.

Михаил Малинин был сводным братом Риммы, погибшей от передозировки, и его нашли убитым за две недели до ее смерти! А через полтора месяца был убит Гордон!

* * *

– Да уж, – пробормотала я. – Теперь я на своей шкуре испытываю правильность поговорки: «Чем дальше в лес, тем больше дров».

Лариков развел руками.

– Ну что я могу тебе на это сказать, ангел мой? Иногда эти вот дрова дают все-таки шанс выбраться из леса.

– Это каким же образом? – хмуро спросила я. До меня глубина лариковских неожиданных мыслей не доходила.

– Из них складывается поленница. На поленницу можно забраться и увидеть выход, – ответил он, пытаясь хитренькой улыбкой подражать мудрецу даосисту.

– Слишком для меня умно, – призналась я. – Почти ничего не понятно. Как я буду забираться на эту поленницу? Ну ладно. Сложность и витиеватость софистической находки оставим на твоей совести. Римма Тамилина меня сейчас интересует куда больше. А вернее – ее подруга Оля. А также исчезнувшая подружка Маша Нестерова. Поскольку мне почему-то кажется, что все наши девчушки связаны. Нет, просто-напросто скованы «одной цепью» и «связаны одной целью», пока нам неясной.

Соня явно не понимала. Наши творческие изыскания оставались для бедняжки совершенно непонятными. Она переводила с Ларикова на меня глаза, полные недоумения, и все не решалась задать вопрос, опасаясь узнать правду или понять то, о чем догадываешься и сам, но ужасно не хочешь утверждаться в этой догадке до конца!

Наконец она не выдержала и спросила:

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, – ответила я. – Пока ничего. Скажите, Соня, а Маша в каких отношениях была с Мишей?

– Да ни в каких, – ответила Соня. – У нее был роман с Гордоном, но скорее чисто визуальный. Без страсти.

– То есть она не была в него влюблена?

– Нет-нет! Я бы так никогда не решилась сказать. Скорее это было ближе к холодной ненависти.

Очаровательно! «Мальчик с девочкой дружил», а девочка его ненавидела, хотя и дорожила этой странной дружбой?

Почему, интересно?

Я сама «девочка». Если я решусь на «визуальный роман» с кем-то, то цель я буду преследовать только одну – насолить кому-то мне более интересному. Пенсу вот, например!

– Соня, мне снова нужно увидеть ваш фотоальбом, – сказала я.

– Да, конечно, – согласилась Соня. – Но зачем?

– Увидеть всех в тот момент, когда ваш театр еще дышал жизнью.

– Пойдемте, – поднялась Соня. – А Маша? Что будет с Машей? Вы уверены, что с ней все в порядке?

– На девяносто процентов, – кивнула я. Натянула куртку, застегнула «молнию». Пенс поднялся вслед за нами, молчаливый и преданный, как всегда.

– Андрей, – тихо попросила я. – Поговори с Ванцовым.

– С Ванцовым? – ужаснулся мой босс. – Ты ждешь от меня подвига! Может быть, я лучше пойду посражаюсь с огнедышащим драконом? А с Ванцовым встретишься ты. Ты обаятельная!

Надо же! Выбила-таки неимоверными усилиями комплимент!

– Почему? – удивленно спросила я. – У вас общее дело. Мне кажется, вам куда легче найти общий язык. Во всяком случае, тебе он скорее откроется, чем мне.

– Ладно, – проворчал он. – Хотя разговаривать с этим рыжим занудой куда страшнее, чем рассматривать фотоальбомы!

– Спасибо за «рыжего зануду», – меланхолично кивнула я.

– Я же не о тебе, – не унимался мой бестактный шеф.

– Что ж, тогда спасибо, что не обо мне, – я открыла дверь. – Искренне надеюсь, что, когда мы встретимся с тобой снова, мы будем знать немного больше, чем сейчас!

* * *

Мы вылетели на заснеженный проспект, промчались мимо толпы прохожих, изучавших витрины «Детского мира», и уличных торговцев, попытавшихся заманить нас теплыми носками и шалями, и оказались на шумной улице, где пришлось прокладывать себе путь, пробираясь по запруженному людьми тротуару.

– И какого черта их тут так много? – посетовала я. – Вот в проклятом Чистом переулке днем с огнем человека не встретишь, а тут целые толпы разгуливают.

– А день сегодня выходной, они и гуляют, – проговорила Соня.

– В этакий мороз?

Если бы не дела, я охотно сидела бы сейчас дома, закутавшись в плед, и пялилась на безмозглый экран телевизора. Куда больше получила бы наслаждения, нежели прогуливаться на морозе!

Дальше начинался самый опасный участок. Насквозь обледеневший, он был запружен припаркованными машинами. Больше всего боюсь встретиться с машиной, решившей отъехать с места, в тот момент, когда поскользнусь! Я буду так глубоко не подготовлена к нашей встрече, что для кого-то она окажется последней! То ли для меня, то ли для машины, а может быть, для нас обеих.

Прямо в конце улицы торчал огромный рекламный щит. «Двадцать новых причин гордиться».

Неужели они преследуют меня с нескромной навязчивостью маньяка?

Мы вышли в переулок, в конце которого торчал, как фата-моргана, Сонин дом.

Рядом в уютном окне виднелся призывный плакатик – немного более скромный, нежели про сигареты «Ява», которыми я должна была прогордиться ровно двадцать раз. «Астролог. Предсказываю судьбу. Сглаз. Порча».

– Интересно, – сказала я. – Наводит, что ли, порчу? И почему астролог? Черт знает чем люди занимаются! Я думала, что моя новая профессия – самая бредовая, ан нет! Вот не распутаю это дело, уйду в астрологи. Буду предсказывать судьбу и наводить порчу. Ты, Пенс, станешь моим первым клиентом.

– В смысле? – спросил Пенс, недоуменно хмурясь.

– В смысле я буду тренироваться в наведении порчи на тебе, – объяснила я, улыбаясь ему.

– Может, не стоит?

– Да брось, – отмахнулась я. – Судя по моей врожденной бестолковости, у меня это не получится!

– А вдруг получится?

Мы уже вошли в дом.

Соня прошла вперед, и ее рука метнулась к звонку.

– Маша ведь могла уже вернуться, – виновато объяснила она нам.

Но на ее звонок никто не ответил. Маши не было. Соня вздохнула и открыла дверь.

Мы вошли в темный коридор, мрачный, как все коридоры бывших коммуналок. Щелкнул выключатель. Соня включила свет.

Теперь была видна кухня. На столе действительно стояли две чашки со следами губной помады.

– А это уже много, – пробормотала я, внимательно присматриваясь к цвету отпечатков опрометчивых губ. – Из какой чашки обычно пьет Маша? – поинтересовалась у Сони.

Та молча кивнула на ту, где отпечатки были коричневатого цвета. То есть я бы и сама могла догадаться, Маша должна была подкрашивать губы именно так.

– Бледно-розовый с лиловатым оттенком, – пробормотала я. – Девушка блондинка. Любит дешевую помаду – отпечатки очень сильные. От дорогой останутся или очень слабые, почти стертые, или не останется совсем… Сдается мне, я вижу, кому этот цвет идеально подошел бы. Правда, мне показалось, что косметикой она не пользуется, но это, может быть, и не так. В конце концов, тогда она вынуждена была хранить траур.

Обернулась к Соне.

– Я позвоню? – спросила, вспомнив, что видела телефон на специальной полочке в коридоре.

– Да, конечно, – кивнула она.

Я набрала номер Гордонов.

– Алло? – ответила мне Флора.

– Здравствуйте, это Саша.

По молчанию на другом конце провода я догадалась, что моего звонка не ждали. А может быть, вообще забыли, кто я?

– Саша. Детектив. Вы меня помните? – на всякий случай уточнила я.

– Да, конечно…

– Мне очень нужна Оля. Она дома?

– Нет, – сказала Флора. – Оли нет. Она ушла куда-то еще утром. И до сих пор ее нет.

Что, собственно, и требовалось доказать!

Осталось только найти, где она сейчас находится. Наша милая «Офелия».

И какую роль отвели ей в этом спектакле мои «театралы»!

* * *

Альбом я теперь смотрела куда более осознанно. Рядом находилась Соня, которая давала мне необходимые комментарии.

– Это Маша в школе, – говорила она. – А вот это я. Видите? Это весь наш театр. Видите? Вот Маша.

Передо мной была та самая фотография.

– Но тут все размыто, – сказала я. – Зачем вам эта фотография?

– О да, она плохо получилась. Но, видите ли, Сашенька, в чем дело… Это – историческая фотография. Генеральная репетиция закончена. Труппа выехала на пикник. А кадр, как видите, не получился… И в то же время мне было жаль выбрасывать – как-никак история. Вот видите, это Машенька…

Маша, конечно, сидела в центре. Скромная и величественная. Этакая юная королева, которой все должны подчиняться. Потому что Маша этого хочет.

– Вот Дима Лукьянов.

Дима сидел у Машиных ног. Как пес.

– Вот тут, в уголке, Костя Пряников.

Ах, Костя, Костя! Красивое и благородное его лицо еще не тронуто было сумрачной тенью, которая лежит на его челе сейчас. Он стоял рядом с рыжим Ванцовым.

– Они, видимо, были друзьями?

– Почему были? – удивилась Соня. – Они и есть большие друзья. Лешка и Костя. Раньше мы звали их в шутку «три товарища». Третьим был Миша.

Оля сидела рядом с Соней. Как темная птица, залетевшая сюда, чтобы принести горе. Одинокая, беспомощная и несчастная. Птица, которая залетела на свет, но за ней, неотступная и жестокая, пришла и Тень.

– А где Миша? – спросила я.

– О господи!

Соня смотрела на фотографию в ужасе.

– Вот.

Она показала на отрезанный уголок.

– Его кто-то вырезал отсюда!

Она взяла альбом и начала листать его, все время приговаривая: «Господи! Кто мог это сделать? Зачем? Кому, ну, кому это нужно? Это же было все, что у меня от него осталось! Все!»

В альбоме не оказалось ни одной Мишиной фотографии!

– Нет! – Соня в сердцах отшвырнула альбом.

Она сжалась в комочек и приложила ладони к глазам.

– Это становится невыносимым, Саша! Не-вы-но-си-мым! Но это-то зачем делать? Хорошо, предположим, кому-то не нравлюсь я. Кому-то не нравился Гордон. Но Миша… Это уже варварство, Саша!

Она плакала.

– Кто мог так его ненавидеть? За что?

«Или любить. Так сильно любить», – подумала я, смотря на укоризненную дыру в снимке, объединившем таких разных людей.

– Соня, Миша в вашей постановке должен был играть Гамлета? – спросила я.

– Да, – кивнула она. – Если честно, Лешенька Ванцов очень славный мальчик, но Гамлета он играл плохо!

Ну вот, теперь что-то становится понятным…

 
И, венценосной подлости дивясь,
Читаю сам, Горацио, в приказе,
Какая я опасность и гроза
Для Дании и Англии.
 

Бедный Миша, как и Гамлет, ставший на чьем-то пути, стал жертвой.

Что он смог узнать? И как связаны были две «случайные» смерти?

Я встала.

– Придется посетить Машину комнату…

– Зачем? – вытаращилась на меня Соня. – Что вы там можете найти?

– Ответ, – проговорила я. – Всего лишь ответ…

– У Маши?!

Я посмотрела на нее. Она отказывалась понимать происходящее! Пряталась в кокон собственного беспомощного незнания, как ребенок пытается избежать ответа на вопрос о смерти.

– Да, именно у Маши я могу найти ответ, – просто сказала я.

«И Мишины фотографии», – хотелось добавить мне, но не решилась.

* * *

Машина комната была довольно негостеприимно закрыта.

Не понимаю я таких взаимоотношений – когда тетка и племянница живут, словно соседи по коммуналке! Но у каждой избушки свои полтергейсты!

Соня мои действия воспринимала с ужасом, но протестовать не посмела.

Тихо скрипнула дверь, впуская нас в Машину «святая святых».

Соня включила свет.

– Маша не любит, когда сюда кто-то заходит, – сказала она шепотом. – Она ругается. Даже если к ней приходят гости, она принимает их на кухне!

Сначала комната Маши мало отличалась от Сониной. Обычная комната молоденькой леди с претензией на изысканность.

Но в самом конце ее висела занавеска, скрывающая альков юной особы, и я направилась прямым ходом туда.

– Саша… Как вы не понимаете, это же ЕЕ СВЯТАЯ СВЯТЫХ! Она не пускает туда даже меня!

Ну что мне было делать?

– А если там спрятан ее труп? – сделала я страшные глаза.

Мой зловещий шепот подействовал на несчастную женщину. Она отшатнулась, побледнев, но протестовать моему дальнейшему вторжению больше не решалась.

Я резко отодвинула занавеску и обнаружила еще одну, совсем крошечную, комнатку. Вернее, подобие комнаты-чуланчика.

Она была мрачной. Стены, которые Маша сама покрасила в черный цвет. Засушенные цветы, в которых я без труда опознала бессмертник. Красная занавеска, обшитая по краешку черным.

– Соня, вы тут бывали? – спросила я. Глупый вопрос!

Соня была не менее ошарашена, чем я. Она покачала головой и тихо прошептала:

– Господи, что это?

На стенах висели фото и небольшие портреты светловолосого парня с насмешливыми глазами. Конечно, Машу было трудно назвать хорошим художником, но речь сейчас не о ее художественном таланте, а об отношении к «модели». Я почему-то вспомнила небольшой медальон, который Маша постоянно носила, и почти не сомневалась теперь, где тот вырезанный овальчик.

– Соня, это ведь Миша? – спросила я.

Она кивнула.

– Я не подозревала об этом, – прошептала она. В ее глазах стояли слезы. – Она взяла все. Все! Почему?

Ей было трудно говорить. Дыхание стало прерывистым.

Она потянулась рукой к красной занавесочке, но отдернула ее, панически страшась новых откровений.

Я сама отдернула занавеску, и против воли у меня вырвался возглас ужаса. В нише, которую она отделяла, на стене висел увеличенный портрет Гордона. Весь испещренный следами от игры в «дартс». А внизу, на полочке, стоял полуиспользованный флакон «Кензо».

Сзади раздался тихий шелест. Я обернулась.

Соня медленно сползала на руки Пенсу в глубоком обмороке.

* * *

– О черт, – проговорила я. – Только этого мне не хватало!

Пенс, молчаливый и безмятежный, как всегда, легко поднял Соню на руки и вынес из Машиной комнаты.

Я осталась одна.

Можно было, конечно, побыть приличным человеком и уйти за ними вслед.

Но кто вам сказал, что в частные сыщики идут приличные люди?

Если считать «приличным» делом подглядывание в чужие окна, тогда, может быть, с некоторой натяжкой я и признаю свою профессию приличной. Просто «мамы всякие нужны», и никуда не деться без моей «неприличной» профессии!

А так-то, если бы я была «хорошей девочкой», сидела бы я в библиотеке или пошла в какие-нибудь нотариусы путать людей. Я же распутываю клубки, которые сами люди и нагромождают хитросплетениями лжи.

Поэтому я осталась. И начала совать свой нос во все уголки этой нетривиальной комнаты, более похожей на таинственный мемориал памяти Миши.

Понимание смысла, господа мои, дело хорошее, но это еще не все! Даже представляя себе примерно, как все происходило, надо в собственных догадках утвердиться.

Поэтому я самым отвратительным образом лазила по ящикам Машиного стола, чувствуя к себе самой легкие приступы отвращения, но в то же время находя и оправдания столь пакостным деяниям.

Поскольку девочка в своих пароксизмах страстной любви и страстной ненависти зашла в такой лабиринт, что выбраться оттуда становилось все проблематичней и проблематичнее.

То, что я искала, нашлось в ее тайнике. Знаете, где?

В той самой нише.

Я достала этот предмет очень бережно и спрятала в карман куртки, благословляя свою находку.

Неизвестно, чем вся эта история могла закончиться!

* * *

Когда я вышла из зловещей Машиной комнаты, Соня уже пришла в себя.

Она сидела, сжимая побелевшими пальцами чашку кофе, и смотрела в одну точку. По ее щекам сползали, оставляя следы, слезы.

– Все в порядке? – тихо спросила я у сидящего на корточках рядом с Соней Пенса.

Он кивнул.

– Саша, – произнесла Соня очень тихо. – Саша, пожалуйста! Ведь это не Маша убила Андрея?

Я молчала. Ответ на вопрос Сони мог дать только один человек на свете.

Маленькая девочка с искалеченной судьбой. Маленькая девочка, чья жизнь в самом ее начале проходила в подвалах и неласковых руках. Маленькая девочка, которой пришлось увидеть убийство своими глазами… Впрочем, вру. Еще одна девочка – уже взрослая, могла просветить нас насчет очень многого.

Но я не верила в то, что она будет откровенной.

– Соня, мне нужна ваша помощь, – сказала я. – Вы сможете сделать для меня одну вещь?

– Да, – кивнула она.

– Пожалуйста, привезите к Ванцову вот этих девочек, – я протянула ей свой адрес. – Особенно самую маленькую. И попросите Ларикова приехать вместе с Ванцовым к Гордонам. Это очень важно.

Она кивнула. Сложила вчетверо протянутый листок и засунула в карман.

– Ведь Маша его не убивала, правда? – снова спросила Соня, не сводя с меня умоляющего взгляда своих широко распахнутых глаз.

– Пока ничего не могу вам сказать, – развела я руками. – Но надеюсь, что это сделала не она.

Хотя, если честно, я не очень на это надеялась!

* * *

Выйдя на улицу, я остановила такси, и мы с Пенсом погрузились в салон.

Только теперь я достала свою драгоценную находку.

Интересно, можно ли вот это расценивать как воровство?

Пенс тактично смотрел в окно, стараясь избегать ненужных вопросов, дабы не отвлекать меня от грандиозных размышлений.

Первая страница Машиного дневника заставила меня вздрогнуть, как от удара хлыстом.

«Боже, как я их ненавижу!»

Я закрыла тетрадь, справилась с нервной дрожью. Откровений, которые собирались обрушиться на меня, если честно, я опасалась. Как любой нормальный человек опасается откровений чужого человека, который может оказаться убийцей…

«Господи, – подумала. – Я не хочу этого знать! Я не хочу лазить по темным закоулкам этой души в поисках одного-единственного ответа на один-единственный вопрос, проходить по тем же самым кругам внутреннего ада и потом, вернувшись в свое нормальное, привычное бытие, вздрагивать иногда от холодного прикосновения, дыхания этой совершенно чуждой мне жизни!»

«Прекрати нытье, – одернула сама себя. – В конце концов, это работа, твоя работа! Не самая худшая, кстати… Не можешь? Не справляешься с трудностями, ей присущими? Иди в нотариусы! Будешь с утра появляться в конторе полная недовольства и срывать собственную неполноценность на вдовах и сиротах! Зато твоя жизнь будет спокойной, сытой и довольной!»

Дурацкие мысли… И чего я вообще привязалась к этим нотариусам? Ах, это потому, что недавно мне пришлось столкнуться с одной из них. Но это отдельная история. Когда-нибудь я вам ее расскажу, если, конечно, не забуду!

Машина, скрипнув тормозами, остановилась. Я расплатилась с водителем, и мы с Пенсом вышли на пустынную улицу.

Воспоминание ударило меня. Я вздрогнула.

Темный переулок… Человек, настигший меня.

Как может в человеке соседствовать красота и подлость?

Или, ступая на скользкий путь мести, и сам заражаешься злом, становишься чудовищем?

Зло порождает зло, и никуда не денешься от этой нехитрой истины. Она пришла от господа бога, а постулат «добро должно быть с кулаками» – выдумка человека. Поэтому, уж простите, полнейшая ерунда!

– Пенс, мне так их всех жалко, – выдохнула я, смотря вдаль проулка, где некоторое время назад сама точно так же стояла, всматриваясь в темноту, и держала в руках мужской платок, от которого исходил запах дорогой туалетной воды. – Они совершили возмутительную, но все же глупость!

В этом дурацком проулке мне было так страшно!

Где ты в это время была, Маша? И ты, Оля?

Смотрели и ждали – убьют меня или нет? Или просто наслаждались моим страхом?

Я стиснула кулаки.

– Пойдем, – сказала Пенсу. И мы двинулись к подъезду.