Текст книги "Хит сезона (сборник)"

Автор книги: Светлана Алешина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

К моему удивлению, прямо за догорающей дачей начиналась узкая грунтовая дорога, серпантином поднимавшаяся вверх по склону. Видно было, что ею не меньше года не пользовались, поскольку прямо между колеями уже прорастал кустарник.

За дачей стоял «газик», в который мы все вместе и загрузились.

Иван вновь оказался за рулем, машина взревела и рванула по дороге, то и дело круто заворачивая.

Сверху послышались выстрелы. Эдик толкнул Ивана в спину и приказал:

– Быстрее!

«Газик» взревел еще сильнее, и повороты стали мелькать быстрее. Иван водил машину виртуозно. Он ни разу не зацепил дерева, держался точно на накатанных годами колеях, и ни на одном повороте его не занесло, хотя преодолевал он их на максимально возможной скорости.

Выехав на ровное место, машина словно сбросила гири с колес и помчалась вперед, навстречу выстрелам.

Когда мы вырвались из-за деревьев к шоссе, я ужаснулась. Выезд на дорогу перегораживал грузовик, перед ним стояла милицейская «Волга», а на шоссе – точно такой же «газик», как у нас, только ментовской «канареечной» раскраски.

Перед «Волгой» стоял милиционер в офицерской форме и что-то кричал в мегафон, но за гудением мотора мне не было слышно, что именно.

Иван чуть затормозил у края деревьев, и в машину прямо на ходу влетел еще один парень – кажется, я его тоже прежде видела вместе с Эдиком.

– Опять Кузьмич сдаваться нас убеждает? – спросил Эдик. – Снова выследил?

– Ну! – выпалил парень. – И знает же, гад, что в него не будут стрелять, стоит спокойно.

Эдик усмехнулся.

– Нет, сдаваться им мы пока подождем. Мы еще не всю мразь в Тарасове истребили! Вперед! – скомандовал Эдик Ивану. – Давай, Ваня!

Наша машина помчалась навстречу милицейскому кордону, перегородившему выезд на шоссе. Не доезжая метров десять до стоящей впереди машины, Иван свернул на обочину и прямо по вспаханному полю пополз мимо стоящего на дороге грузовика. Эдик с Виктором открыли пальбу, создавая вид ожесточенной перестрелки.

На самом деле – я это прекрасно видела – они стреляли по колесам стоящих на дороге машин и пресекали попытки ответного огня, поднимая пулями пыль прямо перед головами лежащих на дороге милиционеров, старательно прижимающихся к земле.

Мне показалось, что мы едем по пашне целую вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше минуты, и мы уже оказались на асфальте, оставив позади приходящих в себя милиционеров и их машины с изрешеченными пулями колесами. Не избежал этой участи и «газик», стоявший на шоссе. Он, правда, попытался отъехать на простреленных шинах, но шофер с перепугу не справился с управлением, и «канарейка» слетела в кювет.

Дорога в Тарасов была свободна!

Но ехали мы по ней не больше минуты, только до первой развилки, которая вела в сторону от Волги. Как мне объяснил Эдик, некто майор Иван Кузьмич из шестого отдела давно уже сидит на хвосте у их маленького отряда, но не проявляет особого рвения, чтобы организовать их захват, например. Он просто приезжает на место проведения ими очередной операции – с некоторым, как правило, опозданием – и принимается уговаривать их в мегафон. Он прекрасно знает, что ребята Эдика ментов не убивают, и даже пользуется этим, создавая вокруг себя ореол бесстрашного мента, спокойно стоящего под пулями. Но вот на хвост он любит садиться. И если в самом начале нам удалось избежать преследования, то сейчас нас встретит наверняка вызванный Кузьмичем патруль, а тот уже привяжется надолго.

Иван свернул направо, и потом мы долго блуждали по каким-то грунтовым дорогам в начинающих сгущаться сумерках, меняли номерные знаки, высадили где-то Ивана, а его место за рулем занял Виктор.

Когда мы попали в знакомые мне места в черте города, на улицах горели фонари, а небо было уже совсем-совсем черным.

Перед тем как расстаться со мной, Эдик вынул из кармана диктофонную кассету и протянул мне.

– Послушай на досуге, – сказал он. – Очень интересно. Наши ребята записали разговор Митрофановой с Рыжим, когда следили за ней. Думаю, тебе будет любопытно это услышать…

Глава 7

Кассета и впрямь оказалась столь любопытной, что я просто оторваться от нее не могла. Эта кассета все ставила по своим местам. Мне стала совершенно ясна вся история. Но Митрофанова! Эта женщина при всей мрачности ее души была, несомненно, очень талантлива. В этом я убедилась после того, что услышала на кассете.

Впрочем, не буду пересказывать ее содержание. Предлагаю вам просто послушать ее самим.

«– Иди ко мне, радость моя рыженькая. За такую работу ты можешь требовать от меня вознаграждения… Ну-ну, не так грубо, рыженький!

– Ну ты и стерва! Такую комбинацию придумать. У меня в голове не укладывается, как ты его смогла обработать.

– Моего дражайшего супруга? Этого театрального дохляка с замашками гения и душой цыпленка? Это было проще простого. Он сам готов был идти куда угодно, ему нужно было только показать дорогу.

– И ты показала?

– А что мне оставалось, когда я узнала, что он интересуется делами моей фирмы! Он же всю жизнь ненавидит меня за то, что у него нет денег, а у меня есть. Он даже на любовницу свою, эту балеринку из оперного, у меня деньги выпрашивал, думал, я не знала, для чего ему эти восемь тысяч. Он хотел ей купить кольцо с бриллиантом, дешевый бабник! Впрочем, мне было бы наплевать на всех его баб, если бы он не захотел получить мои деньги. Эта тварь задумала меня убить!

– Откуда ты знаешь?

– Я с ним столько лет прожила. Я знаю о нем все. Он только еще собирается подумать о чем-то, а я уже знаю – о чем.

– Ну ты и стерва!

– Это его балеринка – стерва! Я уверена, что это она его надоумила насчет моих денег. Что они ему в наследство достанутся, если со мной что-нибудь случится. Эта дура не поняла только, что я узнаю о его настроении раньше, чем он сам!

– И много ему досталось бы, а?

– Тебе-то что? Тебе в любом случае не достанется ничего! Тебе я достаюсь! Разве этого мало?

– Да я так спросил! Я и не думал ничего. Ты чего окрысилась-то!

– Он тоже сначала «так» поинтересовался финансовым положением фирмы «Голд». А потом я поняла, что это не простое любопытство. Я сделала очень хитро: принесла домой финансовый отчет и оставила его в сумке. Не вытаскивала даже. Но меры приняла, чтобы знать, лазил он ко мне в сумку или нет.

– Лазил?

– Еще как лазил, мразь такая. И даже копии снимал. Не пойму только, за каким чертом ему копии понадобились. Может быть, советовался с кем, на сколько активы фирмы тянут? Так я представляю, что с ним было, когда ему назвали цифру – пятьсот тысяч долларов!

– Полмиллиона баксов! Вот это да!

– Вот такая и у него должна была быть реакция. «Вот это да!» И тут же он подумал: «И все это может быть моим!» Я уверена просто, что именно так он и подумал! Я на следующий день посмотрела ему в глаза. Там была пустота и ненависть, хоть он и старался их прятать, артист чертов! Я, как это поняла, сразу же все решила. Это как вспышка молнии, ты же знаешь, я решаю все быстро и точно.

– Обязательно было эту дуру его мочить?

– А что мне оставалось делать? Он года два обдумывал бы, решался. А мне эти два года как жить? С мыслью о том, что эта мразь собирается меня убить, только духу у него не хватает? Благодарю покорно. Зато теперь я от него наконец избавлюсь! С твоей помощью, рыженький! Я просто ускорила события, вот и все.

– Стерва!

– Ты, рыженький, произносишь это слово с восхищением. Любишь свою стерву, а? Любишь? Ну, покажи мне, как ты меня любишь. О! Сильно любишь. Иди сюда. Я хочу твоей любви!

………..

– А знаешь, как я его на мысль об убийстве навела?

– Как?

– Он же трус. Он сам никогда в жизни не придумал бы ничего. Все это пришлось мне изобретать.

– Ты можешь!

– Могу! Да, могу. Я подсунула ему фильм. Рекламу где-то увидела. Там на одного фотографа вешают убийство, которое совершил муж. Он нанимает этого полудурка – там его такой козел играет, – чтобы тот снял его жену с любовником, а сам в это время вырубает свет, жену убивает, а полудурка потом хватает полиция. Фотографа сажают, а муж выходит сухим из воды. Видел бы ты, как ему понравилось.

– Классный фильм!

– Вот-вот. Ему тоже понравилось. Я, правда, помогла ему немного, сама с ним два раза посмотрела. Обсуждали даже. Я потом засекла как-то, что он втихаря еще несколько раз этот фильм смотрел.

– Вот козел!

– Это ты козел! Он и должен был его смотреть. Я так и планировала. Он вообще делал именно то, что мне нужно было. А потом я вспомнила про эту девчонку, ну, у нее газета еще есть, название всегда забываю. Длинноногую эту.

– «Свидетель».

– Вот-вот, «Свидетель». Она Ермолаева спалила, сучка. Я бы с ней связываться сама не стала. Она мне помогла только, что Ермолаева убрала. Я хоть от контроля с его стороны избавилась. Она же тоже фотограф, фотографировать любит. Так я ее Арнольду и подсунула.

– Как это?

– Как, как! Просто. Заказала десяток визиток на ее имя и одну у себя в сумке оставила, вместе с финансовыми документами. Мне потом только проверить нужно было в его записной книжке, переписал он ее координаты или нет. Конечно, переписал. Я поняла, что он клюнул, и начала обдумывать подробности. Я еще раз посмотрела этот фильм. А там есть эпизод, где фотограф снимает спальню через дырку в потолке, замаскированную специальным стеклом. Когда этот эпизод начался, я словно невзначай сообщила ему, что знаю один дом, в котором есть точно такое же окошко в потолке. Он думал, что я не замечу, как он сделал стойку после моего рассказа о том доме. Но я все видела отлично. Он заинтересовался.

– А я отправился делать эту самую дырку. Ну и работка, надо сказать. Особенно бетон сверлить.

– Ладно, не переломился! Еще вон способен кое на что. Потом я забыла как-то у себя в сумке ключи от той квартиры в парке. Специально, конечно. И даже брелочек к ним прицепила с голой бабой и адресом этого дома. Знаешь, что он сделал?

– Что?

– Он дубликаты всех ключей сделал, в тот же день. И, естественно, заявился туда. Ну, мы с тобой постарались, чтобы у него не было сомнений, что я в той квартире бываю и постоянно там с кем-то трахаюсь. Вот так я ему и место для убийства подготовила. Он же лентяй! Все приходится делать мне самой. Мне оставалось выбрать время убийства. Моего! Я изучила его репертуар и выяснила, что в «Фаусте» у него есть «дыра», во время которой он двадцать пять минут не появляется на сцене. Я сказала тебе, чтобы ты позвонил мне домой и на автоответчике оставил для меня приглашение на свидание именно вечером того дня, когда идет «Фауст». Помнишь?

– Еще бы не помнить!

– Ну и все, остальное – дело техники. Вместо себя я подставила его дуру из оперного, записочку ей написала его почерком. Вместо него пришел ты. А когда он явился и все это увидел, представляю, что с ним было! Вот это был для него сюрприз!

– Ну ты и стерва!

– Иди ко мне, рыженький!..»

Митрофанову мы не нашли ни в коттедже в Миллионеровке, ни в одной из ее городских квартир, ни на двух ее дачах. Мы проверили даже ту пятикомнатную квартиру в парке имени Короленко, в которой была убита балерина. Но и там никого не оказалось.

Выжав из Рыжего все, что можно, и записав его рассказ на два диктофона, мы надежно приковали его наручниками к трубе парового отопления и уехали. Одну из диктофонных пленок я оставила на видном месте, прямо на кровати, на которой произошло убийство.

Меня эта история больше не интересовала с точки зрения собственной безопасности, Митрофанова скрылась, но Рыжий дал исчерпывающие показания, полностью снимающие с меня вину. Оставалось теперь изучить возможность появления всей этой истории с убийством на страницах нашего «Свидетеля».

Но это зависело от того, насколько удачной была деятельность Сергея Ивановича Кряжимского за эти дни, пока я распутывалась с убийствами балерины и пожарника из двух самых популярных в Тарасове театров.

Из первого попавшегося автомата я позвонила генералу Свиридову и, слегка поиздевавшись над ним (не могла удержаться от соблазна), сообщила, что в известной ему квартире дома в парке сидит исполнитель убийства балерины Ельницкой, а его личное признание своей вины находится в спальне на кровати.

Сама я буду с этого времени в редакции своей газеты, заявила я ему напоследок, но не советую ему торопиться и присылать за мной опергруппу, сначала пусть прослушает пленку. Если же после этого я все же ему потребуюсь для дачи свидетельских (я подчеркнула голосом – свидетельских) показаний, мой номер телефона он знает, а может и повестку прислать в обычном порядке.

Виктор подвез нас с Ромкой до редакции, а сам с Эдиком уехал – наверное, проводить разбор сегодняшних «полетов». Я думаю, им было что обсудить. Особенно затею Эдика с бензином. В сложных боевых условиях никто слова ему не сказал, но я не знаю, как поведут себя его ребята, когда будут обсуждать этот эпизод в спокойной обстановке.

Я просто не могла сейчас отпустить Ромку домой. Слишком я за него переволновалась.

Мы с ним остановились покурить на свежем воздухе у дверей редакции. Спешить все равно было некуда, в редакции, судя по отсутствию света в окнах, было пусто, но я не могла не зайти туда и хоть немного не посидеть в своем редакторском кресле, чтобы восстановить в себе привычное ощущение работы, а не борьбы, которое владело мной в последние дни. Да и Ромке нужно было наконец рассказать о себе все, а это сделать лучше всего было именно в редакции, показав ему номера наших уже вышедших газет и дополнив их материалами, которые не попали на страницы «Свидетеля».

Ромка был возбужден событиями последних дней, голова его шла кругом и была переполнена множеством самых разнообразных вопросов – от самых наивных до таких, ответы на которые я не знала.

Один из таких вопросов он и задал мне еще на улице.

– Оля, – сказал он, – объясни мне, почему Эдик… такой?

– Какой? – спросила я.

– Ну… Ты сама знаешь, – смутился Рома, не сумев сформулировать свой вопрос.

– Знаю, – согласилась я, решив, что нечестно с моей стороны увиливать от ответа на вопрос, смысл которого я понимаю.

Я вздохнула и потрепала его по волосам.

– У него был взвод парней, которые были чуть старше тебя, – сказала я. – Там, в Афганистане. Из всего взвода уцелел только он один. Остальные погибли. Каждая смерть была страшной и настоящей… Может быть, поэтому… А может быть, потому, что, когда он вернулся оттуда, он узнал, что его жену и дочь убили такие же подонки, как этот Рыжий. Их автомобиль остановили за городом, вытащили их из салона, изнасиловали, а потом сожгли вместе с машиной. Его дочери было одиннадцать лет…

– Сожгли?.. – пробормотал он, вспоминая, наверное, сегодняшний костер на Волге. – Но он же больной! Сумасшедший! Это же садизм!

– Наверное, сумасшедший, – вздохнула я. – Но не больше, чем многие другие. Пусть он сумасшедший. Но он справедлив. Просто у него свои представления о справедливости. И он не умеет прощать. А справедливость, возведенная в абстрактный принцип, часто превращается в садизм. Незаметно для самой себя…

– А почему они выбрали его командиром? – спросил Ромка, и я про себя похвалила его: это был хороший вопрос, мужской.

– Наверное, потому, что у него самый большой счет к жизни, – сказала я, подумав. – И поэтому он самый сильный из них. Поэтому он никогда не сомневается в себе. Поэтому его ничто не держит в этой жизни. Он живет прошлым и любит только прошлое. Среди них много таких, похожих на него. Просто он… несчастнее остальных.

Мы помолчали, думая об Эдике.

– Пойдем! – сказала я, шлепнув его ладонью по плечу. – Покажу тебе свою работу.

Едва мы вошли в редакцию, у меня сразу возникло ощущение: что-то здесь не так. Но что? Я не могла понять. Все еще стоя на пороге и прислушиваясь, я вдруг поняла, что меня смутил запах Маринкиных духов.

Она была здесь, в редакции, иначе запах давно бы уже выветрился!

Но что она делает здесь ночью? Одна?

Может быть, ждала меня, или Виктора, или скорее всего нас обоих и заснула.

– Маринка! – закричала я, идя по темному коридору. – Ты где? Соня! Просыпайся, я тебя с Ромкой познакомлю! Марина! Ну где же ты?

Впрочем, что я ору как ненормальная! Конечно же, она в моем кабинете. Где же еще меня ждать? Она знает, что я, если загляну в редакцию, свой кабинет не миную. Только вот почему она сидит без света? Спать он ей, что ли, мешает?

В приемной Маринки не было. Я открыла дверь в свой кабинет, и в то же мгновение вспыхнул свет.

Маринка сидела на моем кресле, связанная по рукам и ногам. Рот у нее был заклеен скотчем.

Она смотрела на меня с ужасом и косила глазами в сторону окна, немного за мою спину.

Я повернулась и тут же закричала:

– Ромка, беги!

И захлопнула за собой дверь.

У окна стояла Митрофанова и самодовольно ухмылялась. В руке у нее был пистолет, нацеленный мне в живот.

– Доброй ночи, госпожа редакторша! – сказала она мне с легкой издевательской улыбкой. – Согласитесь, какая неожиданная встреча! Для вас – неожиданная. Мы-то с этим милым созданием давно уже вас ждем.

Она кивнула на Маринку, дергающуюся в кресле, пытаясь хоть чуть-чуть ослабить веревки, которыми она была к нему привязана.

Встреча была и в самом деле для меня очень неожиданной, и я никак не могла сообразить, что же мне ей ответить, чтобы потянуть время и дать возможность Ромке позвать кого-нибудь на помощь.

– Не пытайтесь зря напрягать свои мозговые извилины, – сказала Митрофанова. – Все равно достойного ответа вам найти не удастся.

В этом она была, пожалуй, права, и я промолчала.

– Возможно, сейчас у вас внутри и шевельнулось запоздалое сожаление, что вы отказались тогда от моего предложения, – продолжала она. – Но, к сожалению, уже поздно… Да и не верю я в то, что вы могли согласиться, не надеясь втайне, что вам удастся меня обмануть.

– И вы пришли, чтобы высказать мне все это? – спросила я ее.

– И за этим тоже, представьте себе! – воскликнула она. – Вы меня оскорбили тем, что переиграли, и я пришла сказать вам, что не прощаю оскорблений.

«Беги, Ромка! – стучало у меня в голове. – В ментовку беги! Пусть срочно присылают опергруппу!»

Митрофанова посмотрела на меня очень внимательно.

– Напрасно вы надеетесь на помощь своего недоросля, – сказала она вдруг. – Мальчишки всегда принимают самые героические, но в силу этого – самые идиотские решения. Уверена, что он стоит сейчас за дверью и поджидает меня с какой-нибудь кочергой в руках. Чтобы проломить мне голову, когда я буду выходить. Похвальное намерение для юного героя, но, уверяю вас, из этого ничего не выйдет. Он просто не сможет меня ударить. Стоит мне посмотреть ему в глаза, и у него опустятся руки. Ну ладно, с юным героем мы разберемся потом. Сначала мне придется разобраться с вами, госпожа Бойкова.

Я молчала. Я не верила ни одному ее слову. Ромка сейчас уже полдороги до отделения милиции пробежал. Скоро опергруппа будет здесь.

– Я, как мне кажется, предупреждала вас, чтобы вы не предпринимали против меня никаких действий, – сказала она. – Да нет, не кажется, это и в самом деле было так. Но вы женщина слишком самостоятельная, заметьте, я сознательно избегаю слова «самонадеянная», поскольку вовсе вас такой не считаю… Беда только в том, что ваша самостоятельность застилает вам глаза каким-то розовым туманом и делает вас слепой, как новорожденный котенок. Вам начинает казаться, что вы – хозяйка своей судьбы, что вольны поступать, как вам хочется, а не так, как того требуют обстоятельства. И это ваша роковая ошибка. Поверьте мне, если бы вы подчинились воле обстоятельств и моей воле, вам не пришлось бы сегодня… сейчас, через несколько минут… умирать мучительной смертью. Прихватив за компанию и свою подружку, которая – уж такая у нее судьба – просто случайно набрела на свою смерть. Да! Я забыла еще вашего юного поклонника, который наверняка ждет меня в коридоре с ножкой от стула и намеревается этим оружием размозжить мне голову.

Я уже начала прислушиваться к ночным звукам на улице – не слышится ли среди них милицейская сирена. Но все было тихо, и никакая опергруппа вовсе не мчалась спасать нас с Маринкой.

«Неужели Ромка и правда торчит в коридоре и собирается вступить с ней в драку?» – ужаснулась я посетившему меня сомнению.

– Если ты сейчас заорешь, я выстрелю прямо тебе в лоб, – вдруг сказала Митрофанова. – Я не люблю криков. И вообще мне надоела эта комедия. Переходим к заключительному акту. Так сказать, па-де-де со взрывной волной.

Она взяла стоящий у стены стул и поставила его ближе к столу.

– Садись! – сказала она мне.

– Что вы хотите делать? – спросила я.

– Садись! – приказала она более резким тоном.

Мне пришлось подчиниться. Пуля, которая летит в тебя из пистолета, уже не оставляет никаких надежд на спасение, во всех остальных случаях надежда остается.

Она взяла со стола скотч и принялась приматывать меня к спинке стула.

– Зачем вы это делаете? – спросила я. – Я не собираюсь никуда бежать.

Она продолжала молча приклеивать меня к стулу.

Затем она примотала к передним ножкам стула мои ноги, и я почувствовала себя абсолютно беспомощной. Как в детстве, когда я стягивала платье через голову, а оно застревало у меня на голове, и я не могла вытащить из него руки. Я начинала просто беситься, сходить с ума, рвалась, и часто заканчивалось тем, что я раздирала платье по шву, а потом со слезами садилась его зашивать. Теперь я вспомнила то детское ощущение, и волна бешенства накатила на меня. Я задергалась на стуле, пытаясь освободиться от скотча, но он держал намертво.

Плохо понимая, что делаю, я ругалась на Митрофанову последними словами, материлась, чтобы как-то дать выход взорвавшейся во мне от ощущения физической беспомощности психической энергии, но это не приносило мне облегчения. Неподвижность и скованность сводили меня с ума.

Митрофанова что-то говорила, но я не слышала ее за своими криками. Наконец она уловила момент и заклеила мне губы скотчем – мне осталось выражать свою ярость только невнятным мычанием.

Но теперь я слышала ее слова. И от этих слов надежды на спасение у меня не осталось.

– Пора расставаться, – ухмыльнулась Митрофанова. – Сейчас я выйду отсюда и займусь вашим воспитанником, госпожа Бойкова. Надеюсь, что он с удовольствием присоединится к вашей компании. Не думаю, что на то, чтобы уговорить его, мне потребуется больше тридцати секунд. Поэтому сувенир с часовым механизмом я заведу всего на одну минуту. Чтобы вы не томились долгим ожиданием своей смерти.

Она достала из сумочки какую-то железную коробочку с циферблатом, что-то на ней повернула и сказала:

– Прощайте!

Она поставила мину на стол между мной и Маринкой и шагнула к двери.

Рывком распахнув ее, Митрофанова осторожно выглянула и… никого, очевидно, не увидела.

Я понимала, что жить мне осталось секунд пятьдесят, но все же испытала облегчение от того, что она ошиблась и Ромка не ждет ее там с ножкой от стула.

Однако одно живое существо все же находилось за дверью и привлекло внимание Митрофановой.

Это была невесть откуда взявшаяся в приемной кошка. Большая полосатая кошка сидела на пути у Митрофановой и внимательно на нее смотрела.

– Щенок убежал, кошка осталась, – пробормотала Митрофанова и нагнулась, чтобы взять кошку на руки.

В этот момент из-за двери появился Ромка с занесенной над головой ножкой от стула. Он прицелился и обрушил свое оружие на затылок Митрофановой.

Я ожидала, что она сейчас поднимет голову и злобно засмеется, но Митрофанова упала вперед, лицом в пол, и осталась лежать без движения.

Все это я видела в проем двери, и сердце у меня бешено стучало. Надежда, с которой я уже совсем было распрощалась, появилась вновь. И самое для меня главное – появилась она в образе Ромки!

Ромка просунул голову в дверь над бездыханным телом Митрофановой и спросил:

– Оля! Как ты?

Увидев меня примотанной к стулу скотчем, Ромка нахмурился и, перешагнув через Митрофанову, вошел в кабинет, направляясь ко мне.

Мы с Маринкой обе замычали что было сил, глазами и головами показывая на стол, на котором зловеще тикал часовой механизм оставленной Митрофановой мины.

До взрыва было секунд десять, не больше.

Мгновение Ромка смотрел на меня, и я чувствовала, что в голове его происходит какой-то сложный мыслительный процесс.

Еще секунду он поворачивался, следуя указанию моего взгляда.

Две секунды он смотрел на мину.

Медленно, как мне показалось, очень медленно он пошел к столу. На шаг у него уходила секунда, а сделать нужно было три шага.

Мы с Маринкой дергались вместе со своими стульями, понимая, что взрыв произойдет уже сейчас, через мгновение, но Ромка-то этого не знает!

Он сделал три шага и был у стола.

Целую секунду он тянул руку к мине.

Взял ее.

И тут же, круто разворачиваясь в падении, швырнул ее в окно.

Взрыв, как я подумала, произошел от того, что мина ударилась о стекло. Но это было не так. Мина выбила оконное стекло и взорвалась уже на улице, примерно в метре от окна, в воздухе.

Это и спасло жизнь всем нам троим. В окно ворвался огненный вихрь, наполненный осколками стекла, и меня вместе со стулом швырнуло на пол. Я больно ударилась головой о письменный стол и потеряла сознание.

В себя я пришла от запаха нашатыря, который бил мне в ноздри.

Я открыла глаза и увидела Маринку, которая совала мне под нос ватку, смоченную противной пахучей жидкостью. Я поморщилась и закрутила головой.

– Живая! – завопила Маринка.

Надо мной склонился Ромка.

Я посмотрела ему в глаза, и столько благодарности было в моем взгляде, что Ромка тут же покраснел как девица.

Руки меня почему-то не слушались, и я тут только сообразила, что все еще лежу примотанная к спинке стула. Сам стул развалился, когда я на нем грохнулась на пол.

Редакция была полна людей, совершенно мне незнакомых, которые откуда-то набежали среди ночи. Едва меня освободили от скотча, я крикнула плохо слушающимися губами:

– Где Митрофанова?

Несколько голосов вокруг меня сразу же подхватили мой вопрос:

– Митрофанова! Скорее позовите Митрофанову! Кто это – Митрофанова?

Застонав от их несообразительности, я позвала на помощь Ромку:

– Рома! Что с Митрофановой?

– Ее нет, Оля, – сказал он. – Наверное, она очнулась и в суматохе после взрыва скрылась.

– Черт! – не сдержалась я. – Опять ушла!

– Ничего, Оля, – сказал Ромка. – Она еще нам попадется.

Солидно так сказал. Как мужчина.

И я ему поверила…