Текст книги "Без шума и пыли (сборник)"

Автор книги: Светлана Алешина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8

Время бежало катастрофически быстро. Мне казалось, что я только что поднималась в «Сириус» перед тем, как познакомиться с Лазарем в ресторане Дома молодежи, и вот я снова шла по широкой лестнице с мраморными ступенями для того, чтобы задать несколько вопросов Марине Рудольфовне. Я предполагала, что она не обрадуется, когда увидит меня, но ее реакция была гораздо эмоциональнее, чем я себе воображала.

– Что вам здесь надо? – закричала она, когда я, постучавшись, отворила дверь ее кабинета.

– Не хотите взглянуть? – Я подошла к столу и бросила на стол несколько фотографий, на которых была запечатлена хозяйка «Сириуса» в тот самый момент, когда она орала на меня в последнюю нашу с ней встречу.

– Что это? – Марина Рудольфовна несколько сбавила обороты.

– Неужели не узнаете? – Я села в кресло, стоящее рядом с ее столом, и, закинув ногу на ногу, постаралась придать себе самый беззаботный вид. – Вы не будете возражать, если я опубликую это в очередном номере «Свидетеля»? По-моему, вы здесь вышли очень удачно. С профессиональной точки зрения, конечно. Такая экспрессия, обнаженные чувства, неприкрытые эмоции.

Бегло просмотрев фотографии, Марина принялась рвать их на мелкие кусочки. Она широко, как лошадь на финише, раздувала ноздри, но не произносила ни слова.

– Что вам от меня нужно? – наконец выдохнула она, когда покончила с последней фотографией.

– Приятно иметь дело с понятливым человеком, – улыбнулась я. – Мне надо с вами поговорить.

– О чем?

– О жизни. – Я философски подняла глаза к потолку, а потом перевела их на Марину.

Она была раздражена, смущена, можно даже сказать, взбешена, но неимоверным усилием воли держала себя в руках.

– Давайте поконкретнее, девушка, у меня нет времени на ведение салонных бесед.

– Меня зовут Ольга Юрьевна, – может быть, немного поздновато представилась я, но меня извиняло то, что она не дала мне этого сделать раньше.

– Ольга Юрьевна, я деловой человек, поэтому давайте без околичностей, я их не люблю.

– Тем лучше. Тогда скажите мне, где вы были вчера около полудня, а если точнее, с половины одиннадцатого до половины второго? – Я подняла глаза и выжидательно смотрела на Марину.

– С утра я была на работе… – Киселева нервно затеребила рукав своего пиджака.

– Поточнее, пожалуйста.

– Примерно с десяти, – сказала она небрежным тоном, как бы делая мне одолжение.

– До которого часа?

– Была здесь до обеда… – Она вдруг запнулась. – Нет, до двенадцати.

– А потом?

– Потом поехала обедать, – испустив тяжелый вздох и закатив глаза к потолку, сказала она.

– Куда?

– Послушайте, Ольга… – она сделала вид, что запамятовала мое отчество.

– …Юрьевна, – освежила я ее память.

– Послушайте, Ольга Юрьевна, я не понимаю, к чему вы клоните? – взволнованно проговорила она.

– Могу вам объяснить, – успокоила я ее, – но только после того, как вы ответите на мой вопрос.

– Ну, хорошо. – Она достала сигарету из пачки с изображением верблюда и закурила. – Я была в кафе «Реприза».

– Надеюсь, вас там видели…

– Ну, – замялась Марина, – никого из знакомых я там не встретила…

– За каким столиком вы сидели?

– Угловой столик в левом ряду.

– Хочу сделать вам комплимент, Марина Рудольфовна, – улыбнулась я, – у вас очень эффектная внешность…

– Не вполне вас понимаю, – смутилась она.

– Мне пару раз доводилось обедать в «Репризе», – пояснила я. – Бармен и официанты там – мужчины.

– И что же? – Марина была напряжена.

– Они просто по своей мужской природе не смогли бы не обратить на вас внимания. Вы меня понимаете?

– Да, конечно, – ответила она после недолгого молчания.

– Так вы были вчера в «Репризе»?

– Нет.

– А где вы были?

– Я встречалась с одним своим знакомым.

– Как его зовут?

– Максим. Максим Назаров, – торопливо сказала она.

– И как долго продолжалась ваша встреча?

– Мы расстались в два часа. – Она отвела глаза в сторону.

– Где я могу его найти?

– Зачем это вам? – не выдержала она.

– Хочу, чтобы он подтвердил ваше алиби, – невозмутимо ответила я.

– Алиби?! – Марина вытаращила свои большие красивые глаза. – Вы что, меня в чем-то подозреваете?

– Вы ведь знаете Лилю Терещенко? – бесстрастно спросила я.

– Да, она работала у меня… – Бледность залила ее красивое лицо.

– Ее убили вчера около двенадцати часов дня в квартире на Лунной улице, где она проживала.

– Как? – еще больше округлила глаза Киселева.

– Застрелили из пистолета. По-видимому, из пистолета с глушителем, потому что соседи ничего не слышали.

– Господи, – выдохнула Марина, – ну а я-то здесь при чем?

– Около месяца назад у вас с ней произошла ссора из-за Алексея Замуруева, которого вы ревновали к ней, после чего вы ее и выгнали с работы.

– Откуда вам это известно? – злобно произнесла она.

– Мне известно и еще кое-что. Например, то, что ваша мама тоже была любовницей…

– Замолчите! – Она не дала мне закончить. – И убирайтесь отсюда вон, не то я вызову охрану.

– Вы не оригинальны, Марина Рудольфовна. – Я поднялась и посмотрела ей прямо в глаза. – Второй раз мы с вами встречаемся лицом к лицу, и второй раз вы, мягко говоря, повышаете на меня голос. Может быть, у вас такой стиль общения с незнакомыми людьми? Или это предубеждение против прессы вообще? В любом случае, прошу вас, при следующей нашей встрече будьте посдержаннее.

– Надеюсь, что следующей встречи у нас не будет! – крикнула она, когда я уже открывала дверь.

– Мне бы тоже этого очень хотелось, – улыбнулась я и мягко закрыла за собой дверь.

* * *

«Да, Марина Рудольфовна Киселева – та еще штучка!» – думала я, спускаясь по лестнице Дома молодежи. «Убирайтесь отсюда вон!» – нет, каково, а? Если она врет, то делает это очень убедительно. А если нет? Если она говорит правду? Тут мне пришлось призадуматься. Стала бы женщина, которая каждый день отправляет на тот свет по человеку, переживать по поводу опубликования в какой-то местной газете фотографий, где она запечатлена, скажем так, в состоянии гнева или близком к нему? «Ну и что? – сказала бы она. – Печатайте на здоровье, мне это до лампочки». Логично? Вроде бы да, с одной стороны. А с другой? Я просто кожей чувствовала, что Марина – человек сильной воли, а уж актерского таланта ей не занимать. И если она просчитала свои действия на несколько ходов вперед и предполагала, что я после разговора с ее девочками непременно загляну и к ней, то вполне могла сыграть роль этакой невинной овечки с волчьими зубами.

Я села в машину и, откинувшись на спинку сиденья, закурила. Кажется, я зашла в тупик. У меня было как минимум трое подозреваемых (включая вдову Замуруева и ее брата-мафиози), что само по себе, может, и неплохо, и никаких доказательств – только одни предположения. С того момента, как на моих глазах на подиуме в Доме молодежи погиб Алексей Замуруев, прошло почти двое суток, а у меня, кроме груды перерытого грязного белья, ничего не было. Образно говоря, я сидела на этой груде, возвышающейся, как Казбек на пачке папирос с одноименным названием, а вокруг меня простирались необъятные просторы предположений и догадок.

«Слезай, детка, и – вперед, – сказала я себе, – нечего нюни распускать. У тебя еще немало возможностей найти преступника или преступников, если убийства Замуруева и Терещенко не были связаны между собой». Но мне почему-то казалось, что пока, чтобы не распыляться, нужно исходить из предположения, что это дело рук одного и того же человека. Какое-то глубокое таинственное чувство подсказывало мне это. Если следовать его тихим, но настоятельным уверениям и исходить из предположения, что два убийства связаны между собой, то наиболее правдоподобно в роли убийцы выглядит Марина Киселева – она злопамятна, при этом может (когда ей это нужно) держать себя в руках, у нее есть мотив – измена Замуруева, который на время ли, навсегда ли, но предпочел ей Терещенко, и возможность привести план мести в исполнение. Ложкин, казалось мне, был меньше заинтересован в смерти Замуруева, а Ирина не обладала той ядовитой злопамятностью и хладнокровием, которые требовались, по моему мнению, убийце, чтобы последовательно расправиться со своими жертвами. Если бы Ирина кинулась расстреливать всех женщин, с которыми ей изменил ее славный муженек, она давно бы угодила за решетку.

Как бы то ни было, мне нужны были доказательства. Где я могла добыть их? Максим не мог ни подтвердить, ни опровергнуть то, что время с двенадцати до двух Марина провела с ним. Вернее, он вполне мог сделать это, только свидетельству его грош цена. Он – лицо заинтересованное, а потому не представляет ценности как свидетель. Ладно, пойдем дальше.

А если выйти из наметившегося круга подозреваемых? Или ввести в него новых лиц? При возникновении тупиковой ситуации полезней всего бывает дистанцироваться от нее, пересмотреть свою точку зрения на сложившийся баланс сил и обстоятельств и зайти, так сказать, с тыла. Вот, например, не клеется какая-нибудь фраза при написании статьи… Бьешься, бьешься, как рыба об лед, а предложение все равно выглядит неуклюжим, невнятным, кургузым. Что делать? Обычно в таких случаях помогает одно испытанное средство, а именно – выйти за пределы такой тяжеловесной фразы, то есть послать ее к черту, а на ее место поместить новое лексико-грамматическое единство. Что ж, иногда приемы журналистики помогают и в реальных жизненных ситуациях…

Я поехала домой переодеться. Самое странное то, что, когда мои руки уверенно лежали на руле, заставляя его повиноваться моей воле, я как бы уже знала, что делаю и зачем, хотя решение сменить точку отсчета посетило меня позже. Точно мое тело предвосхищало логические выкладки ума.

По дороге я позвонила Кряжимскому.

– Сергей Иванович, как у вас дела?

– Нормально, а у тебя? – В голосе Кряжимского сквозило беспокойство. – Ты была у Ложкина?

– Нет, а что?

– Слава богу, – облегченно перевел дыхание мой зам. – Я, между прочим, все бросил и ждал тебя у его дома.

– Зачем это? – искренне удивилась я. – Вам что, нечем заняться?

Сергей Иванович воспринял мою интонацию как симптом беззаботности, присущей всем молодым людям.

– Ну как же, Оля, – теперь он говорил с укоризной, – а если бы…

– Спасибо за заботу, – весело поблагодарила его я, не дав ему закончить очередной нотации. – Давайте не будем говорить на гипотетические темы, лучше скажите, можете вы узнать адрес Киселевой?

– Киселевой? – переспросил Кряжимский. – Это та, которая заведует агентством «Сириус»?

– Нет, ее мамочки, главы банка «Вселенский град».

– Ого, – воскликнул Кряжимский, – претенциозное название. Хорошо, я попробую.

– Тогда жду вашего звонка и благодарю заранее.

Я добралась до квартиры, приняла душ, чтобы смыть с себя дневную усталость и груз отрицательных эмоций, как-то бессознательно доверяясь воде, перекусила и, пройдя в спальню, принялась инспектировать свой гардероб. Одеться нужно было элегантно, но не броско, так, чтобы одежда четко соответствовала цели моего будущего визита, которая состояла в том, чтобы произвести по возможности благоприятное впечатление на Музу Григорьевну. Я по простоте душевной надеялась на ужин в ее компании… Ну, не на ужин, так на чай или кофе. И, конечно, на откровенный разговор.

«Ну, это ты загнула! – мысленно ущипнула я себя за мочку правого уха. – Может, Муза Григорьевна тебя и на порог не пустит…» И все-таки я критически окинула свои платья, костюмы и блузки и пришла к выводу, что остановиться следует на классическом черном брючном костюме в тонкую белую полоску. Я отошла на несколько шагов от зеркала, чтобы увидеть себя со стороны, и осталась довольна своим видом. Я решила надеть светлый, цвета кофе с молоком плащ и замшевые ботинки на среднем каблуке. Из украшений – тонкий золотой браслет и цепочку без кулона. Макияж был таким же продуманным, как и весь туалет, но с учетом времени суток.

От Кряжимского пока не было никаких известий, и я начала волноваться. Наконец позвонила ему сама.

– Сергей Иванович, – с упреком сказала я, – куда вы пропали, я же вас жду.

– Оленька, что я только не делал, куда только не обращался… – У зама был виноватый голос. – Нет адреса, – удрученно подытожил он. – Банковских работников засекречивают не хуже шпионов.

– Ясно. – Минуту я думала, потом ободряюще сказала: – Ничего, как-нибудь справлюсь.

– Что ты задумала? – Кряжимский опять начинал тревожиться. – Я ничего не знаю: где ты, чем занимаешься? Может, у тебя уже есть материал для статьи?

– Я дома, собираюсь навестить мадам Киселеву. – Но как же…

– Доверьтесь мне, главное – не спите. Я позвоню и сообщу вам все новости.

Около половины шестого я спустилась во двор и села за руль своей «Лады». Запах духов «Seduction» приятно щекотал ноздри. Я даже поднесла к носу запястье – так нравился мне этот свежий и терпкий аромат.

Банк «Вселенский град» располагался в четырехэтажном доме по улице Московской. Дом представлял собой образец архитектуры модерн и совсем недавно подвергся капитальному ремонту. На фоне его бледно-желтого фасада выделялся шикарный черный «Кадиллак». Я облегченно вздохнула – Муза Григорьевна была еще на работе.

Я остановила машину неподалеку и принялась ждать, подумав, что заочное знакомство, возможно, будет мне на пользу. Я увижу, как выглядит эта королева финансов, как она двигается, как жестикулирует. Может быть, это поможет мне набросать ее психологический портрет. Хотя внешность зачастую обманчива… И все-таки я придерживалась точки зрения, что мимика и жесты, манера одеваться и держаться выдают человека с головой.

А если кто-то и утверждает, что внешность порой не соответствует истинной природе того или иного человека, то делает он это только потому, что пытается оправдать перед другими и перед самим собой собственную невнимательность, отсутствие определенной душевной тонкости, которая позволяет с ходу обозначить существенные стороны наблюдаемого субъекта.

Около шести в дверях здания, осененная отблеском позолоченной вывески с названием банка, появилась темноволосая элегантно одетая женщина, которая сразу же привлекла мое внимание. Несмотря на то, что она выглядела озабоченной, ее лицо и фигура излучали силу и энергию. Гордая осанка и моложавая стройность женщины выдавали в ней властную особу, которая не хочет уступать ни времени, ни обстоятельствам. За версту в ней чувствовались лоск и отточенное изящество прошедшей хорошую школу состоятельной женщины. Вне всякого сомнения, она принадлежала к той разновидности российских богачей и богачек, которые успели не только сколотить состояние, но и насладиться плодами западной цивилизации.

Гладкие черные волосы едва касались ее узких покатых плеч. Высокий открытый лоб поражал благородством, широкий разлет красивых бровей, великолепные зеленые глаза, тонкий породистый нос, чувственные губы и немного выдающиеся скулы делали ее лицо ярким и запоминающимся. Это была красота подавляющая и хищная, ослепительная и вероломная. На брюнетке было длинное серое пальто, сидящее как влитое. Что-то очень знакомое было в ее лице, фигуре и жестах… Ну конечно же, это она, Муза Григорьевна, – ошибиться я не могла. Тем более что женщина направилась к «Кадиллаку», водитель которого предупредительно распахнул перед ней дверь.

Прохожие восхищенно и завистливо пялились на нее до тех пор, пока ее не поглотил черный автомобиль. «Кадиллак» тут же отъехал от тротуара, и я двинулась за ним.

Приготовившись к долгому преследованию, я была приятно удивлена, когда «Кадиллак», неторопливо обогнув площадь Революции и проплыв несколько кварталов по улице Вольской, свернул на небольшую, протяженностью всего в один квартал, улицу Пушкина, недавно отреставрированную в связи с юбилеем великого русского поэта, и, плавно покачнувшись, словно корабль на волнах, остановился у старого пятиэтажного дома, выкрашенного желтой охрой. Неужели президент банка живет в доме, который не сегодня-завтра развалится?

Снова выскочил водитель, открыл мадам президенту банка дверцу, и она вышла из машины. Через несколько секунд я поняла, что Муза Григорьевна, конечно же, не живет в этой охристой пятиэтажке. В сопровождении водителя, который исполнял также функции бодигарда, она миновала дом и прошла во двор, где, огороженный высоким кирпичным забором, возвышался двухэтажный особняк, высотой не уступающий пятиэтажке. Я приложила «Никон» к глазам и наблюдала, как Муза Григорьевна вошла в калитку и исчезла внутри.

Глава 9

Я приблизилась к калитке и надавила на кнопку звонка. Теперь мне пришлось иметь дело даже не с домофоном, а с видеофоном: над калиткой была закреплена небольшая камера, уставившаяся своим темным зрачком прямо на меня. Меня всегда смущали эти электронные штучки, которые не позволяют при разговоре смотреть человеку в глаза, поэтому я не без доли смущения надавила на кнопку и замерла в ожидании.

– Кто вы? – поинтересовался грудной женский голос, и сверху на видеокамере загорелась маленькая красная лампочка.

– Добрый вечер, – выдавила я из себя, поправляя прическу и фотоаппарат, висевший у меня на плече. – Меня зовут Ольга Юрьевна, я бы хотела поговорить с Музой Григорьевной.

– Я Муза Григорьевна, – ответил голос в динамике. – О чем вы хотите со мной поговорить?

«Интересно, как я там выгляжу, на экране?» – мелькнула у меня мысль, а вслух я сказала:

– Это связано с убийством.

– Вы из милиции?

Даже по искаженному помехами голосу я поняла, что Музе Григорьевне положительный ответ на этот вопрос был бы крайне неприятен, поэтому я со спокойной совестью, а главное – честно ответила:

– Нет. – И, чтобы быть до конца честной, добавила: – Я из газеты.

К моему удивлению, что-то в калитке легонечко щелкнуло и голос из динамика снисходительно произнес:

– Проходите, вас встретят.

Я открыла калитку и вошла. До дома было около пятнадцати метров, которые мне нужно было преодолеть, но тут я увидела нечто, заставившее меня остановиться как столб. Это нечто – четырехногое существо с мощной грудью и большой головой с обрезанными ушами, покрытое длинной жесткой шерстью, – сидело у крыльца и внимательно наблюдало за мной. Размером оно было с молодого бычка, и намерения, судя по его виду, у него были не самые миролюбивые. Присмотревшись получше, я узнала в нем среднеазиатскую овчарку – породу собак, которые были одновременно и умными, и бесстрашными, и сильными. Однако самое интересное заключалось в том, что собака эта была привязана к цепи, которая, в свою очередь, крепилась к толстой проволоке, натянутой от стены дома до столба калитки, и могла свободно перемещаться по дорожке, ведущей к дому. Что она и сделала, то есть пошла по направлению ко мне (наверное, я ее чем-то заинтересовала). Решив не искушать судьбу, я повернулась к калитке, чтобы выйти и напомнить в микрофон о животном его хозяйке, но, толкнув дверь рукой, поняла, что оказалась в западне: калитка не поддалась и я не видела никакой ручки на ней, чтобы открыть ее. А это животное, этот монстр с большими клыками, медленно приближалось ко мне с одному ему известными намерениями. Цепь у этой собачки была длиной метра два, и, если бы не сплошной кустарник, росший по краям дорожки, нетрудно было бы отойти в сторонку на безопасное расстояние. К сожалению, такой возможности у меня не было.

Когда расстояние между мной и этим теленком сократилось до двух метров, мне в голову пришла одна идея. Я схватила «Никон», висевший у меня на плече, и, направив объектив на собаку, нажала на кнопку. Зажужжал двигатель перемотки пленки, защелкал затвор и засверкала фотовспышка, озаряя пространство вокруг меня, но это не произвело на монстра никакого впечатления – видимо, собака была натренирована не обращать внимания на внешние раздражители. Если бы я стреляла перед ее носом из пистолета, думаю, реакция была бы аналогичной. Я уже зажмурилась и приготовилась достойно принять смерть, когда прозвучала команда, показавшаяся мне гласом ангела-спасителя:

– Мишка, ко мне.

Страшная морда, почти уткнувшаяся мне в живот, замерла, и овчарка, развернувшись, потрусила к дому.

– Не бойтесь, проходите, – сказал человек в камуфляжной форме, вышедший из дома. – Муза Григорьевна ждет вас.

– Хорошая собачка, – промямлила я, заходя в дом.

Миновав большой, отделанный дубовой рейкой холл, я очутилась в огромной гостиной, ярко освещенной хрустальной люстрой. Муза Григорьевна уже успела переодеться и с усталым видом сидела в необъятном кресле, стоящем перед камином, в котором весело плясал огонь.

– Добрый вечер, – сказала я, в нерешительности застыв у двери.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – предложила Муза Григорьевна и показала рукой на соседнее кресло.

Пройдя по мягкому бежевому ковру, ноги в котором тонули по щиколотку, я села на краешек кресла, положив одну руку на подлокотник.

«Да встряхнись же ты наконец, – приказала я себе, – никто здесь тебя не укусит».

Я хотела уже задать свой первый вопрос, но Муза Григорьевна опередила меня:

– Хотите выпить?

Вообще-то я не пью, и не потому, что плохо переношу спиртное, а просто потому, что после выпивки меня невыносимо клонит ко сну. Я могу, конечно, выпить при необходимости или от большого желания, но чаще вину предпочитаю натуральный сок. Сейчас же я почувствовала, что мне нужно выпить, чтобы поскорее собраться с мыслями. И я согласилась.

– Рудольф, – позвала Муза Григорьевна, и из соседней комнаты появился невысокий плотный мужчина с редкими светлыми волосами, зачесанными назад, – принеси нам, пожалуйста, чего-нибудь выпить.

Сначала я подумала, что это прислуга, но мужчина был в домашнем халате и тапочках на босу ногу, и я отвергла это предположение. Он делал какие-то мелкие, суетливые движения, отчего создавалось впечатление, что он растерян или подавлен. Повращавшись на одном месте, он засеменил в соседнюю комнату и вскоре появился с бутылкой коньяка. Во рту у него шевелилась сигарета – Рудольф перебирал губами, отчего сигарета ходила туда-сюда.

– Спасибо, Руди, – снисходительно поблагодарила его Муза Григорьевна, когда он неловко поставил перед нами пару рюмок и тарелочку с нарезанным лимоном. – Предпочитаю пить этот благородный напиток именно таким образом.

Муза Григорьевна произнесла последнюю фразу тоном, не терпящим возражений.

– Вы ничего не имеете против «Реми Мартена»?

– Ничего, – улыбнулась я, поднося пузатую рюмку ко рту.

– Рудольф, мне нужно поговорить с этой милой девушкой с глазу на глаз, ты меня понимаешь, дорогой?

Рудольф, все это время стоявший в замешательстве посреди гостиной, моргнув, как-то торопливо взглянул на супругу и, сутуля спину, пошел прочь. По пути он положил окурок в пепельницу с такой осторожностью, точно одно неловкое или резкое движение могло повлечь за собой глобальную катастрофу. Его опущенные плечи, поспешность, с которой он направился к выходу, и общий загнанный вид навели меня на размышления о его тягостном житье под каблуком своей блистательной супруги. Мне было жаль его. Муза Григорьевна, будучи проницательной особой, угадала мои мысли.

– Рудольфу нелегко приходится со мной, – несколько жеманно улыбнулась она, – но мы нужны друг другу… несомненно… Мы живем в некоем симбиозе. Знаете, что это такое?

Я кивнула.

– И это несмотря на то, что Рудольф серьезно болен, болен душой, – многозначительно посмотрела она на меня. – Так о чем вы хотели со мной поговорить? – Киселева-старшая подняла на меня свои пронзительные зеленые глаза и затеребила коралловые бусы, плотными рядами охватившие ее стройную шею.

– Об Алексее Замуруеве, – прямо сказала я, не сводя с моей собеседницы глаз.

Я ожидала увидеть, как дрогнут ее губы, как по лицу пробежит тень воспоминания, как она отведет взгляд или опустит глаза. Ничего подобного – на меня невозмутимо смотрели два холодных зеленых изумруда.

– Не понимаю, – произнесла она бесстрастным голосом, – какое он имеет ко мне отношение?

– Он работал с вашей дочерью, – начала я, но она резко прервала меня:

– Вы знакомы с ней?

– Разговаривала пару раз… Она производит впечатление человека решительного, – добавила я с иронией, которая мигом была понята моей умной собеседницей.

– Не завидую ее будущему супругу… – понимающе усмехнулась она. – Марине очень часто не хватает женственности. Я имею в виду не внешность, она красива и одевается со вкусом, но в ее отношениях с мужчинами присутствует какая-то неприятная резкость. Мужчин нужно покорять лаской…

Я поглядела на ее красивые холеные руки, унизанные кольцами и перстнями, на тонкие запястья в экстравагантных плоских браслетах. Я почему-то подумала о мягких кошачьих лапках, в розовых подушечках которых таятся коварные острые коготки.

– Я столько раз говорила ей об этом, – продолжала Муза Григорьевна. – Она либо напрочь отвергает, либо принимает все слишком близко к сердцу. Она не знает, что такое ни к чему не обязывающий флирт… Она думает, что любовь – это беспроигрышная лотерея, в то время как любовь не что иное как рулетка. Отсюда все ее сердечные беды…

На лице Музы Григорьевны появилась самодовольная улыбка, тон голоса стал высокомерно-пренебрежительным. Как-то странно было слушать подобные суждения о собственной дочери, да еще произносимые с такой пренебрежительной интонацией. Нет, это говорит не мать, это вещает умная и удачливая соперница. Что же здесь удивительного, ведь Замуруев крутил любовь и с мамой, и с дочкой. Причем от дочки переметнулся к маме. Во всех фильмах, где поднималась проблема такого вот женского соперничества матери и дочери, любовник обычно начинал с мамочки и переходил к дочери. Понятное дело: молодость, свежесть, очаровательная неопытность и непосредственность последней пленяли его, и он очертя голову кидался в опасную любовную авантюру. Опасную, потому что зачастую покинутая мамочка его новой пассии беспощадно мстила ему, вплоть до физического устранения.

В случае с Замуруевым картина была совершенно другая: любовник от дочери переметнулся к матери.

– А вы всегда знали это, поэтому и вышли победительницей… – прозрачно намекнула я на ее связь с Замуруевым.

Я приготовилась, что Муза Григорьевна резко парирует или молча укажет мне на дверь. Но мадам и бровью не повела.

На губах Музы Григорьевны заиграла насмешливая улыбка.

– Не пойму, о чем вы?

– О вашем общем с дочерью увлечении, – спокойно ответила я, решив подражать Киселевой-старшей и делать вид, что я отношусь к нашему с ней разговору как к невинной светской беседе на общие темы.

– Вы хотите сказать, что мы обе пали жертвами страсти к Замуруеву? – рассмеялась она. – Забавно. Но спешу вас разочаровать: я тут ни при чем. Марина, конечно, увлеклась, но не настолько серьезно, как вы думаете, а я…

– …вышли победительницей, – подхватила я, воспользовавшись ничтожно короткой паузой, возникшей в реплике моей собеседницы.

– Я всегда выхожу победительницей, но это не тот случай, когда уместно обсуждать мое чемпионство, – сухо сказала Киселева. – И не забывайте, – осадила она меня, – я делаю вам одолжение, обсуждая с вами сердечные дела моей дочери.

«И ваши тоже», – чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя опомнилась.

– Давайте лучше пить коньяк, – более миролюбиво сказала она, очевидно, решив сгладить впечатление, произведенное на меня ее холодным, резким тоном.

Она собственноручно плеснула в мою рюмку граммов пятьдесят «Реми Мартена» и откинулась на спинку глубокого мягкого кресла.

– Муза Григорьевна, я обсуждаю с вами, как вы выразились, сердечные дела вашей дочери только для того, чтобы хоть немного продвинуться в расследовании обстоятельств смерти Алексея Замуруева. Я далека от того, чтобы выносить какие бы то ни было моральные суждения и оценки. Моя задача – установить истину. Ваша дочь любила Замуруева, и он ее тоже любил, по крайней мере в течение какого-то времени. Он изменил ей с одной манекенщицей, работавшей в агентстве вашей дочери. Марина, узнав об этом, уволила эту манекенщицу…

– Дура, – неожиданно крикнула Муза Григорьевна, – вместо того, чтобы дать мальчишке натешиться, начала выслеживать его! О, господи! Я же вам говорила, – уже более спокойно произнесла она, – что вместо того, чтобы маневрировать и ловчить, моя дочь выходит на ристалище. Мужикам никогда не стоит показывать своих слабых мест, они все превратно толкуют, ими нужно управлять как марионетками.

– И вы управляли Алексеем?

– Пока мне это не надоело, – открылась наконец она. – Вернее, пока я не поняла, что этот мерзкий мальчишка вознамерился управлять мной.

Глаза Музы Григорьевны потемнели, в них закипало негодование. Она раздувала ноздри, что, признаться, ей очень шло. По-мужски, как водку, опрокинув рюмку коньяка, она успокоилась и подозрительно затихла. У меня мелькнула мысль, что сидящая передо мной женщина вполне сгодилась бы на роль расчетливой убийцы. А как же Терещенко? Она могла отомстить и Терещенко. Но ведь она, если верить ее словам, не вчера рассталась с Замуруевым… Несмотря на наличие у Киселевой-старшей мотива для свершения преступления, мне почему-то не верилось, что она может опуститься… до убийства? – вот именно. Когда речь заходит о такой женщине, пусть немного забавной в своем спесивом и призрачном желании крутить мужиками, отравление, нож или стрельба выглядят не то чтобы смехотворно и унизительно, но как-то абсурдно. Такая, как Муза Григорьевна, по прошествии месяца скорее всего забыла бы обо всем. Кем для нее был Замуруев? Я почему-то не могла поверить в то, что она питала к Алексею по-настоящему глубокие чувства.

– Вы знаете, что ваша дочь закатила скандал в квартире у Терещенко?

– Это она всегда умела, – пренебрежительно отозвалась Муза Григорьевна. – Но это ничего не значит, – насторожилась она, поняв, к чему я клоню. – Марина не способна на… на преступление. Она для этого слишком… Она выплескивается, понимаете, дает волю словам, эмоциям, но потом раскисает.

– Марина сказала мне, что в момент убийства находилась с Максимом Назаровым. – Я внимательно посмотрела на Музу Григорьевну. – Но он, как вы понимаете, не может являться свидетелем в полном смысле этого слова.

– Не знаю, что она в нем нашла? Я склоняюсь к мнению, что Марина затеяла с ним роман только для того, чтобы досадить мне. Я столько раз знакомила ее с замечательными молодыми людьми…

Я вспомнила о Лазаре и еле подавила улыбку, готовую растянуть мой рот до ушей.

– Досадить вам, чтобы отомстить за Алексея?

– Ну что вы, Ольга, такое говорите! – Она снисходительно посмотрела на меня и покачала головой. – Марина даже не подозревала, что я и Алексей…

Она замялась, плеснула себе еще коньяку и осушила рюмку.

– Вы так думаете или просто лжете? – в лоб спросила я.

– Какое это имеет значение? – с вызовом сказала она, глядя на меня в упор.