Текст книги "Истории Хейвена"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Эндерс взглянул на него, но Гарденеру казалось, что он смотрит куда-то мимо него, прислушиваясь к другим голосам. Гард и сам ждал их решения. Он был слишком зол, чтобы подбирать слова.

– Ну, что же, – мягко сказал Эндерс, вытирая кровоточащие губы тыльной стороной ладони. – Это твоя точка зрения. Ты имеешь на нее право. Мы тут оба смертники, и мы оба убедились, что ты имеешь право на немного больше.., как ты выразился?

Тень презрительной улыбки проступила на разбитых губах. Улыбки такого сорта Гарденеру частенько приходилось видеть. Именно так улыбались Трепл и Маккардл. Так улыбались ребята, облученные насмерть, когда речь заходила о развитии атомной энергии.

– Я сказал "внимание и уважение". Ты мог бы вспомнить его. Ты ведь учишь прилежных ребят в своем колледже, а, Джонни? Там, в доме есть словарь. Принести его тебе, придурок?

Он шагнул к Эндерсу и, с явным удовольствием, заметил, как тот отпрянул назад, и чуть презрительная улыбка сошла с его губ. Она сменилась выражением нервозности и замешательства.

– Внимание и уважение, Джонни. Ты ведь запомнил. Крепко запомнил. Если не ко мне, так к Бобби.

Они стояли посреди разбросанных инструментов глаза – в глаза: у Эндерса маленькие, с нервно подергивающимися веками, у Гарденера – расширенные, налитые кровью и все еще мутные от ярости.

"Если Бобби умрет, вся твоя болтовня о внимании и уважение сведется к выбору быстрой и безболезненной смерти.

Это касается цены твоих соображений, правда ведь? Скажем так, это – просто хроника предполагаемых событий, понимаешь ли ты это, лысый придурок?

– Я – мы ценим твои доходчивые объяснения, – сказал Эндерс. Он нервно сжимал губы над беззубыми деснами.

– Надеюсь.

– Возможно, тебе самому тоже не помешают доходчивые объяснения. – Он снял очки и механическим жестом принялся их вытирать о вымокшую от пота рубашку (по ходу Гарденер заметил, что они становятся еще грязнее, чем были); когда Эндерс поднял глаза, Гард заметил в них злобный блеск. – И тебе не стоит.., раздавать затрещины, как сейчас, Джим. Я тебе советую – мы все тебе советуем – никогда этого не повторять. В данное время.., эх.., перемены.., да, определенные перемены.., происходят в Хэвене...

– Не городи чепуху.

– И нынешние перемены делают людей.., ну, как бы это... довольно вспыльчивыми. Так что ударить кого-либо – может оказаться.., большой ошибкой, смертельной ошибкой, можно сказать.

– Тебя не раздражают звуки? Эндерс забеспокоился.

– Я не понял...

– Неужели ты не слышишь, как работает часовой механизм?

Он отскочил от обрыва, не бегом, но и не мешкая. Эндерс бросил очумелый взгляд на корабль и бросился вдогонку за Гардом. Споткнувшись о лопату, он свалился в грязь и ушиб подбородок, после чего и скорчил гримасу. В этот же момент землю потряс глухой, грохочущий раскат, вырывающийся из глубины. Гард уловил противные, пронзительные звуки, которые, по видимому, издавали оторванные куски породы, стукаясь о поверхность корабля. Некоторые из них даже выбрасывались высоко в воздух, падая у края ямы, или возвращаясь в нее. Гард увидел, что один, срикошетивший от корпуса корабля, отлетел на порядочное расстояние.

– Ты – мелочный, узколобый, нахальный сукин сын! – завопил Эндерс. Он все еще лежал в грязи, потирая подбородок.

– Мелочный, черт возьми, – отозвался Гарденер. – Ты чуть было не оставил меня там, внизу. Эндерс уставился на него. Гарденер постоял еще с минуту, размышляя, потом подошел к нему и подал руку.

– Давай-ка, вставай, Джонни. Что было – то было, что было – то прошло. Если Сталин и Рузвельт смогли договориться, чтобы одолеть Гитлера, я думаю, что уж нам-то сам Бог велел поладить, чтобы выцарапать эту дрянь из земли. Что скажешь?

Эндерс ничего не ответил, но, помедлив, взял руку Гарда и поднялся на ноги. Он брезгливо отряхнулся, внезапно напомнив Гарденеру кошку своей недовольной миной.

– Хочешь убедиться, что мы сделали все как надо? – спросил Гарденер. Сейчас он почувствовал себя значительно лучше, чем за все предыдущие месяцы, а может быть и годы. Стычка с Эндерсом значительно улучшила его самочувствие и, как ни странно, принесла ему некоторое умиротворение.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, ничего, – ответил Гарденер и двинулся к обрыву. Он уставился вниз, ожидая увидеть воду, услышать бульканье и всплески. Глухо, как в танке. Похоже, они снова промахнулись.

Внезапно он осознал, что стоит, перегнувшись, над сорокафутовым обрывом, заложив руки за спину, а за его спиной – человек, которому он только что расквасил физиономию. "Если бы Эндерс захотел, он мог бы зайти со спины и столкнуть меня в эту пропасть", – подумал он, и словно услышал, как Эндерс сказал:

"Раздавать оплеухи сейчас может оказаться крупной ошибкой".

Но он не обернулся, а призвал на помощь свое шестое чувство, граничащее с ясновидением; он словно развернул свое зеркальце бокового обзора и, глядя в него, установил, что тот, кто был сзади него, не собирается сталкивать его в пропасть.

Когда наконец он оглянулся, Эндерс, выглядевший, как побитая кошка, копался в инструментах. Гард предположил, что его снова начали одолевать галлюцинации.

– Ну, что скажешь? – довольно приветливо обратился к нему Гарденер. – Там, внизу, масса разбитой породы. Вернемся к работе или будем дуться и таить обиду?

Эндерс вошел под навес, взял подъемное устройство, которое они использовали для перемещения больших камней и двинулся с ним к Гарденеру. Тот взвалил его на плечи. Он уже было шагнул к тросу, завязанному петлей, затем оглянулся на Эндерса.

– Не забудь вытащить меня обратно, когда я дам знать.

– Не забуду. – Глаза Эндерса – или это только так казалось из-за стекол очков – были довольно мрачными. Правда, Гард обнаружил, что его это не очень волнует. Он встал в импровизированное "стремя", затянул его, пока Эндерс отходил к лебедке.

– Запомни, Джонни. Внимание и уважение. Сегодня это – залог успеха.

Джон Эндерс молча принялся опускать его вниз.

4

Воскресенье, 31 июля

В воскресенье утром, в четверть двенадцатого Генри Бак, для друзей просто Ханк, совершил очередную дурацкую выходку, довершившую картину всеобщего безумия, охватившего Хэвен и его окрестности "Люди в Хэвене стали довольно вспыльчивы", как сказал Эндерс Гарденеру. Рут Маккосланд видела достаточно свидетельств "вспыльчивости" во время поисков Дэвида Брауна: люди ругались, чертыхались. Одним словом, были готовы рвать и метать. По иронии судьбы, сама Рут – Рут и те светлые и ясные моральные установки, которые она всегда олицетворяла в жизни этих людей – предотвратили перерастание поисков во всеобщую потасовку. Вспыльчивые? "Остервеневшие" – подходит больше. Вся атмосфера в городе была сродни комнате, наполненной газом, в котором стоит только чиркнуть спичкой.., или случайно сделать что-нибудь вполне невинное, но столь же смертельно опасное, чтобы жуткий взрыв разнес комнату вместе с маленьким шалуном; и уничтожил весь дом в придачу, Однако, роковая искра все еще не вспыхнула. В этом была заслуга Рут. Правда, Бобби тоже внесла свою лепту. Итак, после того достопамятного визита в сарай к Бобби полдюжины мужчин и одна женщина принялись трудиться, как оглашенные, ни дать, ни взять хиппи-шестидесятники, постоянно вмазанные ЛСД; все их усилия сконцентрировались на том, чтобы помочь Хэвену пережить первый этап трудностей и бед, связанных с "превращением".

К счастью для жителей Хэвена, впрочем, как и для жителей штата Мэн, Новая Англия, а, возможно, и для всего континента, если не для целой планеты, что глобальный взрыв все-таки не случился. Наверное, я не первый, кто скажет вам, что во всей вселенной не существует ни одной планеты, вокруг которой не дрейфовали бы в открытом космосе огромные мертвые цилиндры, как напоминание о цивилизациях, уничтоженных в минувших войнах, возникших почти что на пустом месте и превративших какой-нибудь провинциальный городок вроде Хэвена в филиал Содома и Гомморры, в тот момент, когда для них настал судный день. Никто наверняка не знает, когда наступит конец – если он наступит. И вот тогда-то, в конце июня, наступило такое время, когда целый мир мог, проснувшись, обнаружить, что все, что есть вокруг, поставлено на грань уничтожения из-за ужасного, самоубийственного конфликта, разразившегося в Мэне (закрытом городе, работающем на ядерную индустрию) – страшные перемены, вызванные чем-то столь же важным, как, например, маленькой стычкой во время обеденного перерыва в Хэвенской закусочной.

Конечно же мы можем разнести себя вдребезги и без посторонней помощи, по причинам, выглядящим совершенно тривиальными и нелепыми в масштабе световых лет и с точки зрения наблюдателей из другой галактики, с точки зрения того, кто наблюдает издалека, с Магелланова Облака, того, что на Млечном Пути, например, вторжение русских войск для захвата иракских нефтяных скважин или решение НАТО установить в Западной Германии американские ракеты, кажется столь же ничтожным поводом для конфликта, как если бы тот, кто нажмет на "красную кнопку", злоупотребил бы кофе или выпивкой. Результат один и тот же, если смотреть в масштабе галактики.

Как бы то ни было, напряженный период в городе Хэвен закончился только в июле – к тому времени, когда почти каждый из жителей остался без зубов, и произошел ряд других, не менее странных мутаций. Те, кто побывали в сарае у Бобби и подверглись воздействию зеленого свечения, ощутили перемены дней на десять раньше, но постарались их скрыть.

Размышляя о природе загадочных перемен, можно было сделать вывод, что люди стали если не мудрее, то, во всяком случае, благоразумнее.

Вот потому-то мстительная выходка Ханка Бака, направленная против Альберта "Питса" Барфилда, стала последним из ряда вон выходящим безумством в Хэвене, и, в свете происходящего, получила широкий общественный резонанс.

Ханк и Питс Барфилд, бывало, перекидывались в покер по четвергам, в своем узком кругу, к которому принадлежал и Джо Полсон. К тридцать первому июля партии покера пришлось прекратить, и не потому, что та сучка Бекка Полсон совсем свихнулась и поджарила своего мужа. Просто дальнейшая игра потеряла смысл: какой уж тут покер, когда все игроки стали телепатами?

Ну так вот, Ханк имел зуб против Питса Барфилда, и чем больше он об этом думал, тем больше разрасталась обида. Все эти годы Питс преуспевал, причем, не совсем честным путем, надо думать. Кое-кто подозревал это – Ханк мог припомнить, как однажды вечером у Кьюла Арчинбурга Мосс сказал:

– То, что он мошенник также верно, как и то, что ты родился, Ханк. Дело в том, что этот ублюдок собаку на этом съел. Будь он хоть чуть-чуть послабее, я бы застукал его на этом.

– Но, если ты так думаешь, почему не выходишь из игры?

– Чушь. В этих играх все честны, пока светит солнце, а когда наступает ночь... Ей-богу, я могу переиграть любого из них, ну, почти любого...

Ого!

– Впрочем, один маленький прокол – и колосс на глиняных ногах рухнет; он и так стоит не очень крепко.., осталось только подтолкнуть, но это надо сделать вовремя. Похоже, сейчас он переживает не лучшие времена... Кстати, ты заметил, что он куда-то смывается каждый четверг вечером? Сыграем еще раз?

Этот разговор состоялся лет семь назад. Уже тогда Ханк неоднократно замечал частые отлучки Питса. В то же время у него были основания полагать, что все это – не более, чем пунктик, на котором защитился Мосс; сам Мосс был первоклассным игроком в покер, он просто не знал себе равных, он мог вытрясти карманы всякого, кто садился с ним за карты. Однако, за минувшие годы многие высказывали подобные подозрения, и почти все они были чертовски славными ребятами, вполне достойными доверия. Те ребята, с которыми Ханк любил пропустить кружку-другую пива, да и вообще, мог бы пойти с ними в разведку все они выходили из игры. И делали они это смирно, спокойно, без скандала или разборок, так что не было ни малейшего намека на то, что Питс Барфилд может быть призван к ответу. В конце концов они вступали в Бангорский клуб игроков в кегли, где и проводили вечера по понедельникам; да и вообще, их женам не улыбалось, что они возвращались два раза в неделю поздно ночью. Их расписание изменилось, и они больше не могли задерживаться допоздна. Предлогов находилось достаточно: например, наступила зима (даже, если на дворе только май месяц), и им просто необходимо поработать на своих участках, занесенных снегом.

Итак, они выходили из игры, осталась только крошечная группка из трех-четырех человек, которая все еще держалась, правда уже с меньшим успехом, зная, что те аутсайдеры или приняли все, как есть, или разнюхали обман столь же ясно, как и могли почувствовать амбре, постоянно исходившее от давно немытой туши Барфилда. Они это поняли – и Хим, и Кьюл и Джо тряслись за свою шкуру. Причем, тряслись все эти годы.

После того, как результаты пресловутого "превращения" дали себя знать, у Ханка открылись глаза: он уяснил всю правду, уяснил раз и навсегда. Оказывается, что Питс не только нечист на руку, но, время от времени, смотрел сквозь пальцы на шулерство. И весьма снисходительно позволял себе нечто вроде этого. Он перенял эти фокусы во время несения службы в Берлине в первые месяцы после ввода союзнических войск в поверженную Германию... И теперь, долгими, душными и жаркими июльскими ночами Ханк лежал в кровати без сна, с раскалывающейся от зноя головой, лежал и представлял, как Питс сидит в своем уютненьком коттедже, разутый и полуодетый, и ухмыляется блаженной физиономией, показывая при этом полусгнившие зубы. Такая улыбочка обычно проступала, когда он мечтал вслух или про себя о том, какие штучки он может провернуть при первом же удобном случае.

Головная боль и галлюцинации наяву преследовали Ханка добрых две недели.., а потом, в одну из удушливых ночей, пришел ответ. Пожалуй, ему стоит отослать старину Питса послужить еще. А что? Мысль что надо. Правда, на сей раз это будет своеобразный вояж. А пункт назначения может отстоять от Хэвена приблизительно на пятьдесят световых лет, или пять тысяч, а лучше – на пять миллионов. Итак, почему бы ему не отправиться в Зону Призраков, другое измерение, так сказать? Ханк вполне может это осуществить. Он сел на кровати и расплылся в улыбке. Головная боль прошла в один миг.

– Ну, и что за вояж он предпримет, мать его так? – пробормотал он; потом взялся всесторонне обдумывать этот вопрос. Ничего сложного. Уже к трем утра ответ был найден.

Он отловил Питса только через неделю после того, как идея осенила его измученную жарой голову. Питс восседал, откинувшись, в плетеном кресле, стоявшем на тротуаре, и рассматривал фотографии в журнале "Галлери", те, где обнаженные девицы.

Дело было в воскресенье, последний день июля, на улицах людно и очень жарко, как во включенной духовке. Все видели, как Ханк подошел к Альберту "Питсу" Барфилду и облокотился на спинку его кресла. Прохожие "почувствовали", как одна единственная мысль пульсирует в сознании Ханка, они так же видели внушительный гетто-бластер, который он держал за рукоятку и револьвер в переднем кармане его брюк, а потому все они кинулись врассыпную.

Питс весь ушел в созерцание разворота, главным украшением которого был портрет предприимчивой девицы по имени Кэнди (питавшей слабость, как утверждала надпись, к "морякам и вообще мужчинам, с руками сколь сильными, столь и нежными"). Питс достаточно скрупулезно оценивал ее стати и потому не отреагировал вовремя на угрожающие действия Ханка. Исходя из размеров револьвера, которым запасся Ханк, люди пришли к выводу (хотя они даже ртов не раскрывали, разве только для принятия пищи), что мысль, осенившая Ханка поздно ночью, будет иметь для старины Питса самое роковое значение.

Кресло с треском вылетело из-под Питса.

– Эй, Ханк! Ты что...

Ханк достал оружие – "сувенир", оставшийся со времен службы в армии. Это еще раз напомнило ему, что он-то отслужил свой срок не где-нибудь, а в Корее; это вам не хухры-мухры, вроде войск для поддержания порядка...

– Лучше сиди на месте, приблудный сукин сын, – остановил его Ханк, – в противном случае, им придется отмывать витрину от твоих кишок.

– Ханк... Ханк.., что...

Ханк выудил из кармана рубашки пару миниатюрных наушников. Он подсоединил их к большому радио, включил его, и втиснул голову Питса в дужку наушников.

– Это тебе, Питс. Надеюсь, эта штука поможет тебе сориентироваться, когда ты отправишься отсюда восвояси.

– Ханк.., пожалуйста...

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Питс, – пояснил Ханк по-мужски открыто и вполне искренне. – Даю тебе пять секунд, чтобы одеть наушники, затем тебе предстоит пережить небольшую телепортацию.

– Господи, Ханк, да ведь из-за этой грошовой партии в покер... – завопил Питс. Пот градом катился по его физиономии, пропитывая насквозь ворот и грудь его рубахи цвета хаки. Его немытая туша убийственно благоухала; помимо этого, от него несло перегаром, как из винной бочки.

– Один.., два...

Питс озирался, как затравленное животное. Улица вокруг них опустела, словно по волшебству. Несмотря на десятки машин, припаркованных у рыночной площади, по главной улице проехала одна единственная машина. Вокруг ни души. Давящая тишина завесой опустилась на окрестности. Теперь и Питс, и Ханк могли расслышать тихую музыку, доносившуюся из наушников. "Лос Лобос" выражали сомнение, сможет ли волк выжить.

– Это же просто масть пошла тогда, я был совершенно не при чем! – сорвался на визг Питс. – Бога ради, кто-нибудь, наденьте наручники на этого типа!

– ..три...

Теряя рассудок от страха и отчаяния, Питс выкрикнул:

– Ты, чертов неудачник!

– Четыре, – сказал Ханк, поднимая свой армейский револьвер. Рубаха Питса была хоть выжимай, округлившиеся от страха глаза вылезали из орбит, от него несло, как от взмыленной лошади.

Он осторожно схватил наушники.

– Хорошо! Хорошо! Согласен! Уже одеваю, видишь?

Он одел наушники. Все еще держа его на мушке, Ханк нагнулся к гетто-бластеру, в котором уже была поставлена кассета, на ленте которой было записано всего одно довольно многозначительное слово: "Посылаю".

Ханк нажал кнопку "Play".

Питс разразился криком. Вскоре крик начал стихать, словно что-то, находящееся внутри Питса, теряло силы и исчезало. То же самое происходило с его внешней оболочкой: он весь словно тускнел, становился бесплотным.., словом, становился потусторонним. Переставая принадлежать к нашему измерению, Питс Барфилд выгорал, как фотография. Кожа вылиняла до молочной белизны, теперь уже и губы шевелились, не издавая звуков.

Последний кусочек реальности, спасительной, грубой реальности – нижняя половина двери бара, казалось, распахнулась за его спиной. Его не покидало ощущение, что реальность – Хэвенская реальность – трансформировалась, повернувшись по какой-то неизвестной оси (как в трюке с книжным шкафом, оказавшимся замаскированной дверью). Теперь за спиной Питса простирался зловещий пурпурно-черный пейзаж.

Полетевший неизвестно откуда порыв ветра взъерошил волосы Ханка, звук, похожий на выстрел из оружия с глушителем, застрял у него в горле, мусор на асфальте – фантики, окурки, разорванные упаковки от сигарет, несколько долек хрустящей картошки – все это стремительно потянулось в отверстие, словно в сопло пылесоса. Ничего удивительного, что воздушный поток устремился в безвоздушное пространство другого измерения. Кое-какие бумажки приставали к ногам Питса. А некоторые, как подумал Ханк, проходили прямо через него.

Затем, словно став легким, как перышко или как фантики, усеивавшие асфальт, Питс был втянут в отверстие. И его иллюстрированный каталог потянулся вслед за ним, шурша страницами "Все к лучшему, ублюдок, – думал Ханк, – теперь тебе будет, что почитать в твоей ссылке". Кресло, на котором сидел Питс, опрокинулось на асфальт, поползло к отверстию и ушло в него до половины. Теперь воздушный поток начал затягивать Ханка. Он нагнулся к бластеру, готовясь нажать на кнопку "Stop".

Но до того, как нажать ее, он услышал высокий, тонкий детский крик, доносящийся оттуда. Он взглянул туда, подумав: "Это ведь не Питс".

И снова:

– ..Хилли...

Ханк нахмурился. Детский голос. Именно детский, я звучит так, словно он его уже слышал. Вроде, как...

– ..ну, скоро там? Я хочу домо-оой...

С резким, пронзительным дребезжанием выпало оконное стекло рыночного павильона, треснувшее от взрыва в городской ратуше в прошлое воскресенье. Град осколков обрушился туда, где стоял Ханк, чудом оставив его невредимым.

– ..пожалуйста, здесь трудно дышать...

Упаковки с фасолью, уложенные пирамидкой на окне павильона, падали рядом с Ханком и всасывались в другое измерение, через нечаянно открытое им отверстие. Пятифунтовые сумки с отобранными продуктами ползли по асфальту, издавая сухой, шуршащий звук.

"Пора заткнуть эту прорву", подумал Ханк, и, словно подтверждая эту мысль, один сверток шмякнул его по голове, отскочил, а потом втянулся в пурпурно-черную бездну.

– Хиллииииииииииииииии.

Ханк надавил на выключатель. Отверстие исчезло. Дерево треснуло, и кресло разломилось надвое, точно по диагонали. Одна половинка осталась на асфальте. Другая исчезала, как не бывало.

Рэнди Крюгер, купивший рыночный павильон в конце пятидесятых, встряхнул Ханка за плечи.

– Ты заплатишь мне за разбитую витрину, Бак, – пригрозил он.

– Как скажешь, Рэнди, – согласился Ханк, потирая шишку, вскочившую на макушке.

Крюгер уставился на ровнехонько отхваченную половинку кресла, лежавшую на асфальте.

– И за кресло, тоже, – добавил он, уходя. Тем и кончился июль.

5

Понедельник, 1 августа

Джон Леандро замолчал, допил пиво, а затем спросил Дэвида Брайта:

– И что, по-твоему, он скажет?

Брайт задумался. Он с Леандро сидел в "Баунти Таверн", дико разукрашенном Бангорском пабе, имевшем только два преимущества – он был почти напротив издательства "Бангор Дейли Ньюз", а по понедельникам вы можете пригласить друзей и пропустить бутылочку пива.

– Думаю, он начнет с того, что спешно пошлет тебя в Дерри закончить незавершенную часть Календаря Общины, – сказал Брайт. – Ну а дальше, поинтересуется, полагаю, не хочешь ли ты посоветоваться с психиатром.

Леандро выглядел абсолютно убитым. В его двадцать четыре года два предыдущих материала – исчезновение (читай: предумышленное убийство) двух рядовых и самоубийство полицейского – только разожгли его аппетит к сенсациям. Он не слишком надрывался, когда надо было писать отчеты в "Дерри Амвето" о мрачных и утомительных полночных поисках трупов двух рядовых. Чего ради доводить себя до ручки, если поиски не увенчались успехом? Брайт устыдился своей грубости – правда, все упирается в то, что сам Леандро порядочный хам. Быть нахалом в двадцать четыре года – это еще куда ни шло. Но он-то уверен, что Джонни Леандро таковым и останется в сорок четыре.., шестьдесят четыре.., восемьдесят четыре, если доживет.

Хам в восемьдесят четыре года; в этом есть нечто чересчур экстравагантное и даже пугающее. Обогнав эту мысль, Брайт заказал еще пива.

– Я пошутил, – пояснил Брайт.

– Так ты не думаешь, что он отправит меня доводить дело до конца?

– Нет.

– Но ты же только что сказал...

– Я пошутил насчет визита к психиатру, – терпеливо пояснил Брайт. – Только насчет этого.

Местоимение "Он" подразумевало редактора газеты. За долгие годы наблюдения за редакторами, Брайт уяснил, что есть один признак, который роднит их с Господом Богом, он предполагал, что Джонни Леандро скоро и сам поймет это. Репортеры предполагают, а редакторы, вроде Питера Рейнольта неизменно располагают.

– Но...

– У тебя нет ничего, чтобы довести дело до конца, – отрезал Брайт.

Если бы избранные жители города Хэвена – те, кто побывал в сарае Бобби Андерсон – могли бы слышать, что отпустил в ответ Леандро, то счет его оставшейся жизни пошел бы на дни.., а, может быть, даже на часы.

– Я попробую поискать в Хэвене, – ляпнул он, и допил теплый "Хейникен" в три больших глотка. – Там все завязано. Прикинь: ребенок исчез в Хэвене, женщина умерла тоже там, Родес и Габбонс возвращались из Хэвена. Дуган покончил с собой. Почему? Потому что он любил тетушку Маккосланд, как он объяснил в записке. Кстати, Рут Маккосланд – тоже из Хэвена.

– Не забудь о любящем дедушке, – добавил Брайт. – Он дошел до того, что считает исчезновение его внука заговором. Я заметил, он стал разговаривать сам с собой о Фу Манчу и белых рабах.

– Это еще что такое? – театрально вопросил Леандро. – Так что же происходит в Хэвене?

– Гнусные проделки коварного доктора, – изрек Брайт. Пиво принесли, но теперь ему уже расхотелось пить. Упоминание о любящем старом дедушке явно было бестактностью. Хотелось просто встать и уйти. Чертовски неловко было вспоминать об Иве Хиллмане... Конечно, он как всегда в своем репертуаре, но вот что-то в его глазах...

– И что же?

– Доктор Фу Манчу.

Брайт перегнулся через стол и хрипло прошептал:

– Белые рабы. Запомни, кто тебе об этом сказал, когда будешь давать материал в "Нью-Йорк Тайме".

– Это не смешно, Дэвид.

"Восьмидесятичетырехлетний хам, – снова подумал Брайт. – Могу себе представить".

– А если так:

– продолжал Брайт, – маленькие зеленые человечки. Вторжение на землю уже началось правда, еще никто не знает. ТА-РА-ТА! Никто не верил этому молодому, отважному журналисту. Роберт Редфорд в роли Джона Леандро в этой сногсшибательной саге.

Подошел бармен и поинтересовался, будут ли они заказывать что-нибудь еще?

Леандро встал, его лицо передернулось. Заплатив три доллара по счету он сказал:

– У тебя недоразвитое чувство юмора, Дэвид.

– Или так, – мечтательно произнес Брайт. – Они были заодно, и доктор Фу Манчу, и зеленые человечки – пришельцы из космоса. Сделка, заключенная с дьяволом. Никто, кроме тебя, Джонни, не знает об этом.

– Плевать, поручит мне это дело Рейнольт или нет, – сказал Леандро, так что Брайт понял, что недооценил наглость Джонни – просто уникальный нахал!

– Мой отпуск начинается со следующей пятницы. Тогда и отправлюсь в Хэвен. Займусь этим в свободное время.

– Ага, – возбужденно подхватил Брайт. Он не смог удержаться, хотя и знал, что рано или поздно Леандро даст ему по морде. Но тут уж не остановишься. Уверен, что это экранизируют. Да и Редфорд не возьмется за роль, если не будет звездой номер один. Одинокий Волк! Ух! Кстати, не забудь одеть специальные часы, когда направишься туда.

– Какие часы? – спросил Леандро, свирепея. Плевать он хотел на все это, хотя, конечно, лавры делить ни с кем не охота.

– Ну знаешь, такие специальные часы, которые обычно одевают супермены, отправляясь совершать подвиги. Когда приближаешься к "объекту", они подают сигналы, которые не слышит никто, кроме тебя, – пояснил Брайт, демонстрируя свои часы (пролив при этом полкружки пива). – Они начинают ззззззззззз...

– Мне плевать, что предпримет Рейнольт и сколько глупостей ты скажешь за этот вечер, – отрезал Леандро. – Но вам будет, над чем поразмыслить.

Он повернулся и шагнул к выходу.

– Между нами говоря, я думаю, что ты циничный придурок с убогой фантазией.

Высказав свое мнение, Джонни Леандро повернулся на каблуках и хлопнул дверью.

Брайт поднял кружку и кивнул бармену.

– Выпьем за всех циничных придурков в мире, – предложил он. – Да, у меня убогая фантазия, нет воображения, но, зато есть великолепное чутье на хамство.

– Что вы говорите! – отозвался бармен. Ему казалось, что он уже видел это где-то раньше... Хотя он никогда не работал в Хэвенском баре.

6

Четверг, второе августа

Когда все собрались в конторе Ньюта Берринджера, их было шестеро. Дело было в пять часов вечера, но часы на башне – сама башня казалась вполне реальной, несмотря на то, что птица, если бы таковая нашлась теперь в Хэвен Вилледж, могла бы запросто пролететь сквозь нее, – неизменно показывали пять минут четвертого. Все шестеро побывали в сарае у Бобби, Эдли Маккин дополнил этот список только недавно. Остальными же были: Ньют, Дик Эллисон, Кьюл, Хейзл и Фрэнк Спрюс.

Они обсуждали свои проблемы, не произнося вслух ни слова. Фрэнк Спрюс поинтересовался, как чувствует себя Бобби. Ньют предположил, что еще жива, ничего более определенного. Ей следовало бы снова выйти из сарая. Но, судя по всему, она этого не сделает. Так или иначе, можно предугадать, чем это обернется.

Затем бурно обсуждалась позавчерашняя проделка Ханка Бака, главным образом то, что Ханк услышал голос из другого мира. Судьба Питса Барфилда никого особенно не волновала. Возможно, он получил по заслугам, а, может быть, с ним обошлись слишком круто. Неважно. Что сделано, то сделано. К Ханку не было предпринято никаких карательных мер, он возместил ущерб Рэнди Крюгеру (оплатил сломанное кресло, разбитую витрину и товары, канувшие в другое измерение). Крюгер предъявил чек к оплате в Бангорском банке. Он получил деньги и счел инцидент исчерпанным.

Впрочем, они не смогли бы предпринять что-нибудь против Ханка, если бы и сочли нужным: единственная камера предварительного заключения была полуразрушена взрывом, уничтожившим Рут, так что Ханк, здоровый сорокалетний бугай, мог бы разобрать ее по кирпичику за десять минут. А они не хотели подводить Ханка под федеральный суд. Прикиньте, как сформировать обвинение?! Могло быть два решения: или оставить его в покое, или отослать на Альтаир-4. К счастью, они подробно разобрались в его образе мыслей и мотивах. Они пришли к выводу, что действовал он в состоянии аффекта, когда гнев и растерянность дошли до предела, впрочем, как и у всех в городе. Надо думать, Питс исчерпал терпение горожан. Ничего радикального Ханк уже не предпримет (они ведь отобрали у него радио и взяли с него слово, не делать ничего подобного); итак, они перешли к следующему вопросу, который интересовал их куда больше: ..голос, который доносился оттуда.

Несомненно, это Дэвид Браун, как заключил Фрэнк Спрюс. Кто-то сомневается?

Все согласны.

Дэвид Браун пребывает на Альтаире-4.

Никто не знал толком, где находится Альтаир-4 и существует ли он вообще; да это их и не волновало. Само название словно всплыло из старых фильмов и стало такой же метафорой, как и Томминокеры, пришедшие из старых стихов. Можно подумать (а может быть и нет), что Альтаир-4 – что-то вроде пространственной (космической) кладовки, где скапливаются пропавшие предметы и существа. Словом, филиал Дантова ада, черная дыра, материализованное небытие. Ханк отправил туда Питса, но прежде он провел постепенную дематериализацию этого вонючего сукина сына.

С Дэвидом Брауном было все по-другому.

Долгое, задумчивое молчание.

(да, похоже на то)

Это нельзя было назвать молчанием; скорее – групповое мышление, когда мысли одного дополняют другого.