Текст книги "Несущая огонь"
Автор книги: Стивен Кинг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
Он перенес ее на кровать и уложил под одеяло. Когда он укрывал ее, она забормотала сквозь сон.
Он не удержался и поцеловал ее.
– Спокойной ночи, подружка.
– Спокойной ночи, папочка, – сказала она сонным голосом. После чего перевернулась на другой бок и затихла.
Он постоял над ней еще немного, а затем вышел в гостиную. Десятью минутами позже сюда ворвался сам Хокстеттер.
– Генераторы отказали, – выпалил он. – Гроза. Чертовы замки, все заклинило. Как она тут…
– Не орать, – прошипел Рэйнберд. Он схватил Хокстеттера своими ручищами за отвороты рабочего халата и рывком притянул к себе, нос к носу. – И если вы еще хоть раз при ней узнаете меня, если вы еще хоть раз забудете, что я простой уборщик, я вас убью и сделаю из вас рагу для кошек.
Хокстеттер издавал нечленораздельные звуки. Он давился слюной.
– Вы меня поняли? Убью. – Рэйнберд дважды встряхнул его.
– По – по – понял.
– Тогда вперед, – сказал Рэйнберд и вытолкал Хокстеттера, на котором лица не было, в коридор.
Он в последний раз обернулся, а затем выкатил свою тележку и закрыл дверь; замок сработал автоматически. А Чарли спала себе безмятежно, как не спала уже много месяцев. А может быть, и лет.
Маленькие костры, Большой Брат
* 1 *
Небывалая гроза прошла. И время прошло – три недели. Затяжное влажное лето продолжало властвовать над восточной Виргинией, но уже распахнули свои двери школы, и грузновато – неуклюжие желтые школьные автобусы засновали взад – вперед по ухоженным дорогам вокруг Лонгмонта. В не таком уж далеком Вашингтоне, округ Колумбия, брал разгон очередной гон законоверчения, сплетен и инсинуаций в привычной атмосфере показухи, порожденной национальным телевидением, системой продуманной утечки информации и густым туманом, который умеют напускать твердолобые.
Все эти перемены не отразились на жизни двух особняков, построенных до гражданской войны, с их кондиционированными комнатами и различными службами в нижних этажах. Кое-что общее, впрочем, было: Чарли Макги тоже начала учиться. Идея принадлежала Хокстеттеру, но если б не Джон Рэйнберд, Чарли ни за что бы не согласилась.
– Хуже не будет, – сказал он. – Разве это дело, чтобы такая умница отстала от своих однолеток. Да если б мне, черт возьми… извини, Чарли… если б мне дали настоящее образование, а не восемь классов… Драил бы я сейчас полы, как же. И потом, как-никак отвлечешься.
И она сделала это – ради Джона. Явились учителя: молоденький преподаватель английского языка, пожилая математичка, средних лет француженка в очках, мужчина в инвалидной коляске, преподававший естественные науки. Она их добросовестно слушала и, кажется, неплохо успевала… но все это ради Джона.
Джон трижды рисковал своим местом, передавая записки ее отцу, и, чувствуя собственную вину, Чарли старалась доставить Джону удовольствие. Он и ей передавал известия об отце: с ним все в порядке, он рад, что и с Чарли то же, и еще – он участвует в серии тестов. Ого ее огорчило, но она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, по крайней мере отчасти, – то, что нехорошо для нее, может быть хорошо для отца. А что хорошо для нее, начинала думать она, лучше всего знает Джон. Его бесхитростная, несколько забавная манера говорить (не успевает извиниться, как уже опять выругался – вот умора) действовала на нес безотказно.
После того разговора он больше не советовал ей что-либо поджигать, ни разу за десять дней. На подобные темы они теперь говорили шепотом, на кухне, где, сказал он, нет «жучков».
Но вот однажды он спросил:
– Ну что, Чарли, ты больше не думала насчет их предложения? – По ее просьбе он отставил «подружку» и стал звать ее по имени.
Ее охватил озноб. После событий на ферме Мэндерсов от одной мысли о поджоге ее начинало колотить. Она вся напрягалась, руки леденели; в докладных Хокстеттера это называлось «умеренной фобией».
– Я уже говорила, – ответила она. – Я не могу. И не буду.
– Не могу и не буду – разные вещи, – возразил Джон. Он мыл пол – очень медленно, чтобы не прекращать разговора. Пошваркивала швабра. Он говорил, почти не шевеля губами, будто каторжник под носом у охранника.
Чарли молчала.
– Есть кое – какие соображения, – сказал он, – Но если не хочешь слушать, если ты уже все решила, тогда молчу.
– Да нет, говори, – вежливо сказала Чарли, хотя предпочла бы, чтобы он помолчал, а еще лучше вообще не думал об этом, – только зря ее мучает. Но ведь Джой[] столько для нее сделал… и ей так. не хотелось обидеть его. Она нуждалась в друге.
– Понимаешь, тогда, на ферме, они не приняли мер предосторожности, – начал Рэйнберд, – и узнали, чем это пахнет. Зато теперь семь раз отмерят. В самом деле, не устроят же они тесты в комнате, где полно бумаги и тряпок, пропитанных бензином?
– Но ведь…
Он остановил ее жестом.
– Подожди, выслушай сначала.
– Слушаю.
– Они знают, что такой, э – э, такой пожарище ты устроила один раз. А тут им нужен маленький костер, Чарли. В этом вся штука. Костерок. А если что и случится – да нет, исключено, ты просто сама не знаешь, что способна теперь лучше владеть собой… ну даже, допустим, что-нибудь случилось… кто будет виноват, а? Ты, что ли? После того как тебе полгода выкручивали руки эти подонки. Тьфу ты. Извини, пожалуйста.
Как ни жутковато все это звучало, она прыснула в ладошку при виде его вытянувшейся физиономии.
Джон тоже улыбнулся и беспомощно пожал плечами.
– И еще я подумал вот о чем: чтобы научиться себя контролировать, нужно тренироваться и еще раз тренироваться.
– Не надо мне ничего контролировать, я лучше совсем не буду это делать.
– Как знать, как знать, – не сдавался Джон. Он поставил швабру в угол, отжал тряпку и вылил мыльную воду в раковину. В ведро полилась чистая вода. – А вдруг тебя поймают врасплох?
– Ничего меня не поймают.
– Или у тебя подскочит температура. От гриппа или крупозного воспаления легких или, не знаю, какой-нибудь инфекции, – Это была одна из немногих толковых мыслей Хокстеттера. – Тебе аппендикс вырезали?
– Не – е-ет…
Джон принялся начисто вытирать пол.
– Моему брату вырезали, только сначала у него там все нагноилось, так что он чуть концы не отдал. Мы ведь жили в резервации, и белым было наплевать, живые мы или подохли. У брата была температура чуть не 105 по Фаренгейту, он уже ничего не соображал, ругался по – черному и разговаривал не поймешь с кем. Принял нашего отца за ангела смерти, который пришел, чтобы его унести, – представляешь, схватил нож со стола – и на родного отца… Разве я тебе не рассказывал?
– Не – ет, – прошептала Чарли, но уже не из страха быть услышанной, а от ужаса, – Хотел зарезать?
– Зарезать, – подтвердил Джон, еще раз выжимая тряпку. – Но, конечно, он не отвечал за свои действия. Это все высокая температура. Когда человек в бреду, он может что угодно сказать или сделать. Что угодно.
У Чарли все внутри похолодело. Ни о чем таком она не знала раньше.
– Если же ты научишься контролировать этот свой пиро… как его там…
– Как я смогу его контролировать, если я буду в бреду?
– Тут ты, Чарли, ошибаешься. – Рэйнберд обратился к метафоре Уэнлесса, той самой, которая год назад покоробила Кэпа. – Это как научиться ходить в уборную. Когда научишься, как бы ни хотелось, – все равно дотерпишь. У больных в бреду вся постель бывает мокрая от пота, но чтобы обмочиться – такое случается редко.
Правда, на этот счет Хокстеттер был несколько иного мнения, ну да чего уж там…
– Я что хотел сказать, стоит тебе поставить это дело под контроль, и тебе не о чем волноваться. Черт заперт в коробочку. Но сначала нужно тренироваться и еще раз тренироваться. Как ты училась завязывать шнурки или выводить буквы в детском саду.
– Но я… я не хочу ничего поджигать! И не буду! Не буду!
– Ну вот, все из-за меня, – расстроился Джон. – Разве я думал… Прости, Чарли. В следующий раз прикушу свой длинный язык.
Но в следующий раз она сама завела разговор.
Это произошло спустя три или четыре дня, она успела хорошенько обдумать его построения… и, похоже, нашла в них один изъян.
– Они от меня не отстанут, – сказала она. – Будут требовать, чтобы я еще зажигала, и еще, и еще. Если бы ты знал, как они за нами гонялись! Они не отвяжутся! Сначала, скажут, маленький костер, потом больше, потом еще больше, потом… Я боюсь… боюсь!
Воистину, он не переставал ею восхищаться. Интуиция и природный ум были у нее отточены до совершенства. Интересно, что сказал бы Хокстеттер, узнай он, что Чарли Макги в двух словах сформулировала их тщательно разработанный сверхсекретный план. Все их отчеты, посвященные Чарли, поднимали вопрос в том, что пирокинез был лишь одним, пускай главным ее псионическим даром,[21]21
Выражение, заимствованное у Джека Вэнса, автора научно – фантастических романов.
[Закрыть] – к числу прочих Рэйнберд относил интуицию. Ее отец несколько раз повторил, что Чарли знала о приближении агентов – Эла Стейновица и прочих – к ферме Мэндерсов, знала задолго до того, как их увидела. Есть от чего хвост прижать. Если в один прекрасный день ее интуиция обратится на его, Джона, личность… говорят, никакой ад не сравнится с оскорбленной женщиной, а Чарли, обладай она хоть половиной тех способностей, которые он в ней подозревал, вполне способна устроить ад, во всяком случае его точную копию. И тогда ему станет очень жарко. Что ж, это добавляло остроты в его будни – что-то в последнее время они пресноваты.
– Чарли, – ободряюще сказал он, – ты ведь не будешь это делать задаром.
Она озадаченно смотрела на него.
Джон вздохнул.
– Не знаю даже, как объяснить, – сказал он, – Привязался я к тебе, вот что. Ты мне вроде дочки. Как подумаю, что они тебя держат в этой клетке, к отцу не пускают, не разрешают гулять, играть, как другим девочкам… меня аж зло берет.
Она слегка поежилась, увидев, как сверкнул его здоровый глаз.
– Ты можешь многого добиться, если согласишься иметь с ними дело. Тебе останется только время от времени дергать за ниточки.
– Ниточки… – повторила Чарли, заинтригованная.
– Именно! Они еще разрешат тебе на солнышке погреться, вот увидишь. Может, и в Лонгмонт свозят купить чего-нибудь. Переберешься из этой поганой клетки в нормальный дом. Поиграешь с другими ребятами. Увидишь…
– Папу?
– Ну конечно.
Конечно – нет, ибо стоит им увидеться и сопоставить информацию, как добрый дядя уборщик окажется слишком добрым, чтобы поверить в неподдельность его доброты. Рэйнберд не передал Энди Макги ни единой записки. Хокстеттер посчитал, что игра не стоит свеч, и хотя его соображения Рэйнберд обычно в грош не ставил, на этот раз пришлось согласиться.
Одно дело заморочить восьмилетней девочке голову сказками про то, что на кухне нет «жучков» и можно шепотом говорить на любые темы, и другое – потчевать этими сказками ее отца, пусть даже смурного от наркотиков. Может статься, не настолько уж он смурной, чтобы не сообразить, какую игру они затеяли с Чарли, поскольку испокон веку полиция прибегает к этой игре в доброго и злого следователя, когда ей надо расколоть преступника.
Вот и приходилось поддерживать легенду о записках, передаваемых ее отцу, а заодно и другие легенды. Да, он видел Энди, и довольно часто, но исключительно на экране монитора. Да, Энди участвует в серии тестов, но он давно выхолощен, он не сумел бы внушить даже ребенку, что кукурузные хлопья – это вкусно. Энди превратился в большой толстый ноль, для которого не существует даже собственной дочери – ничего, кроме ящика и очередной таблетки. Если бы она увидела, что они с ним сделали, она бы окончательно замкнулась, а ведь Рэйнберд ее уже почти открыл. Да она сейчас сама рада обманываться. Поэтому все что угодно, только не это. Чарли Макги никогда не увидит отца. Рэйнберд подозревал, что Кэп уже готов отправить Макги на Маун, за колючую проволоку, благо свой самолет под рукой. Но об этом ей знать совсем уж ни к чему.
– Думаешь, они мне разрешат с ним увидеться?
– Спрашиваешь, – ответил он не задумываясь. – Не сразу, конечно. Он ведь их козырная карта в игре с тобой. Но если ты вдруг скажешь – стоп, никаких больше экспериментов, пока я не увижу папу… – Фраза повисла в воздухе. Соблазнительная приманка. Правда, насаженная на острый крючок и к тому же отравленная, но в таких тонкостях эта храбрая маленькая рыбка не разбиралась.
Она в задумчивости смотрела на него. Больше она ничего не сказала. Тогда.
А спустя неделю Рэйнберд резко изменил тактику. Не то чтобы был конкретный повод, скорее интуиция подсказала, что с советами ему уже нечего соваться. Сейчас больше пристала роль смиренника – так Братец Кролик смиренно упрашивал Братца Лиса не бросать его в терновник.
– Помнишь наш разговор? – начал Рэйнберд. Он натирал пол в кухне. Чарли с преувеличенным интересом рылась в недрах открытого холодильника. Она стояла нога за ногу, так, что видна была нежно – розовая пятка, в этой позе было что-то от уже зрелого детства, что-то почти девическое и все же ангельски – невинное. Он опять почувствовал прилив нежности. Чарли повернула к нему голову. Конский хвостик лег на плечо.
– Да, – неуверенно сказала она, – Помню.
– Я вот о чем подумал: ну куда я лезу со своими советами? Да я даже не знаю, как взять ссуду в банке, не то что…
– Ну при чем тут это, Джон?
– Притом. Имей я голову на плечах, я бы сейчас был вроде этого Хокстеттера. С дипломом.
В ее ответе звучало открытое презрение:
– Папа говорит, любой дурак может получить диплом – были бы деньги.
Он поздравил себя с удачей.
* 2 *
Через три дня рыбка проглотила приманку.
Чарли сказала, что согласна принять участие в их тестах. Но она будет осторожна. И заставит их тоже быть осторожными, если они сами не примут мер. Ее личико, осунувшееся и бледненькое, исказила страдальческая гримаса.
– А ты хорошо подумала? – спросил ее Джон.
– Хорошо, – прошептала она.
– Ты делаешь это для них?
– Нет!
– Правильно. Для себя?
– Да. Для себя. И для папы.
– Тогда ладно, – сказал он. – Но ты должна их заставить плясать под твою дудку. Слышишь, Чарли? Ты им показала, что умеешь быть жесткой. И сейчас не давай слабину. Не то они сразу возьмут тебя в оборот. Будь жесткой. Понимаешь, о чем я?
– Да… кажется.
– Они свое получили – ты получаешь свое. Каждый раз. Ничего задаром. – Он вдруг ссутулился. Огонь потух в глазу. Всякий раз, когда он становился таким вот подавленным и разнесчастным, это было для нее тяжким зрелищем. – Не позволяй им обращаться с собой так, как обращались со мной. Я отдал за свою страну четыре года жизни и вот этот глаз. Полгода я просидел в земляной яме, погибал от лихорадки, ел насекомых, весь завшивел, задыхался в собственном дерьме. А когда я вернулся домой, мне сказали: «Спасибо тебе, Джон», – и вручили швабру. Они меня обокрали, Чарли. Поняла? Не давай им себя обокрасть.
– Поняла, – сказала она звенящим голосом.
Лицо его немного просветлело, он даже улыбнулся.
– И когда же прозвучит сигнал к бою?
– Завтра я должна увидеться с Хокстеттером. Скажу, что согласна… только чуть – чуть. И скажу ему, чего хочу я.
– Ты поначалу-то много не запрашивай, Чарли. Это как торговая сделка – я тебе, ты мне. Услуга за услугу, верно?
Она кивнула.
– Но ты им покажешь, у кого в руках поводья? Покажешь, кто тут главный?
– Покажу.
Он еще шире улыбнулся.
– Так их, подружка!
* 3 *
Хокстеттер был в ярости.
– Что за игру вы затеяли, черт подери! – кричал он на Рэйнберда. Они сидели в кабинете у Кэпа. «Раскричался, – подумал Рейнберд. – Это в его присутствии ты такой смелый». Но, присмотревшись, как горят глаза Хокстеттера, как побелели костяшки пальцев и заалели щеки, он счел за лучшее во всеуслышанье признать, что, пожалуй, переборщил. Осмелился вторгнуться в священные владения Хокстеттера. Одно дело было вытолкать его взашей в день аварии – Хокстеттер допустил грубейший промах и знал это. Но тут разговор другой.
Рэйнберд обдумывал положение. И молча смотрел на Хокстеттера.
– Вы сделали все, чтобы завести нас в тупик! Вам, черт возьми, отлично известно, что ей не видать отца как собственных ушей! «Они свое получили – ты получаешь свое», – в бешенстве передразнил Хокстеттер. – Идиот!
Рэйнберд все так же пристально смотрел ему в глаза.
– Лучше вам не повторять это слово, – произнес он совершенно бесстрастно. Хокстеттер вздрогнул… почти незаметно.
– Джентльмены, – вмешался Кэп; голос у него был усталый. – Я бы вас попросил-..
Перед ним лежал магнитофон. Они только что прослушали запись сегодняшнего разговора Рэйнберда и Чарли.
– Судя по всему, от доктора Хокстеттера ускользнул один момент: он и его команда наконец-то приступят к делу, – заметил Рэйнберд. – В результате чего их практический опыт обогатится на сто процентов, если я в ладах с арифметикой.
– Вам просто повезло. Непредвиденный случай, – пробурчал Хокстеттер.
– Что же это у всех вас не хватило фантазии подстроить такой случай? – отпарировал Рэйнберд, – Увлеклись, видно, своими крысами.
– Хватит! – не выдержал Кэп. – Мы собрались здесь не для того, чтобы выслушивать взаимные нападки. Перед нами несколько иная задача. – Он повернулся к Хокстеттеру. – Вам предоставилась возможность сыграть в свою игру, – сказал он. – Должен вам заметить, что вы могли бы высказать больше признательности.
Хокстеттер что-то проворчал в ответ.
Кэп повернулся к Рэйнберду:
– Вместе с тем я считаю, что в роли amicus curiae[22]22
Здесь – заботливый друг (лат.).
[Закрыть] вы зашли слишком далеко.
– Вы считаете? Значит, вы так и не поняли. – Он переводил взгляд с Кэпа на Хокстеттера и обратно. – По – моему, вы оба проявляете чудовищное непонимание. У вас здесь два детских психиатра, и если это общий уровень, я не завидую детям с нарушенной психикой.
– Критиковать легко, – подал голос Хокстеттер. – В этой…
– Вы просто не понимаете, как она умна, – перебил его Рэйнберд. – Не понимаете, насколько быстро она ориентируется в цепи причин и следствий. Иметь с ней дело – это все равно что пробираться через минное поле. Если бы я не подал ей идею кнута и пряника, она сама бы до нее додумалась. Сделав это первым, я еще больше укрепил ее доверие ко мне… иными словами, превратил минус в плюс.
Хокстеттер открыл было рот. Кэп остановил его движением руки и обратился к Рэйнберду. Он говорил с ним мягким примирительным тоном, какой не приходилось слышать кому-нибудь другому… но ведь это и был не кто-нибудь, а Рэйнберд.
– И все же факт остается фактом – вы несколько ограничили возможности Хокстеттера и его людей. Раньше или позже она сообразит, что ее главная просьба – увидеться с отцом – не будет удовлетворена. Кажется, мы все сошлись на том, что пойти ей в этом навстречу значило бы навсегда потерять ее.
– Бесспорно, – вставил Хокстеттер.
– А если она действительно так умна, – продолжал Кэп, – она выскажет эту невыполнимую просьбу скорее раньше, чем позже.
– Выскажет, – согласился Рэйнберд, – и это будет конец. Увидев, в каком он состоянии, она сразу поймет, что все это время я ее обманывал. И тут же смекнет, что все это время я был у вас за подсадного. Следовательно, весь вопрос в том, как долго вы сможете протянуть.
Рэйнберд подался вперед.
– Учтите два момента. Первый: вам придется примириться с мыслью, что она не будет зажигать для вас костры ad infinitum[23]23
До скончания дней (лат.).
[Закрыть] Она не автомат, а просто девочка, которая соскучилась по отцу. С ней нельзя, как с лабораторной крысой.
– Мы и без вас… – взорвался было Хокстеттер.
– То-то и оно, что нет, – не дал ему закончить Рэйнберд. – Так вот, это знает любой экспериментатор. Принцип кнута и пряника. Зажигая костры, Чарли будет думать, что она соблазняет вас пряником и что вы – а значит, и она – шаг за шагом приближаетесь к ее отцу. На самом деле все, разумеется, наоборот. В данном случае пряник – ее отец, и соблазнять ее этим пряником будем мы. Если перед носом у мула держать лакомый кусок, он перепашет вам все поле. Ибо мул глуп. Но эта девочка – нет.
Он сверлил глазом то Кэпа, то Хокстеттера.
– Я готов повторять это снова и снова. Что, легко вогнать гвоздь в железное дерево? Та еще работенка, но вы почему-то постоянно об этом забываете. Рано или поздно она вас раскусит и сыграет отбой. Потому что она не мул. И не лабораторная крыса.
«А ты только и ждешь, когда она выйдет из игры, – подумал Кэп с тихой ненавистью. – Ждешь, когда ты сможешь отправить ее на тот свет».
– Итак, это отправная точка, – продолжал Рэйнберд. – Начинайте эксперименты. А дальше думайте, как максимально протянуть их. Закончатся эксперименты – валяйте, систематизируйте. Если соберете достаточно информации, получите вознаграждение в больших купюрах. Съедите свой пряник. И можете снова впрыскивать ваше зелье разным олухам.
– Вы опять за оскорбления? – голос Хокстеттера задрожал.
– При чем тут вы? Это я про олухов.
– И как же, по – вашему, можно протянуть эксперименты?
– Чтобы ее завода хватило на первое время, будете давать ей маленькие поблажки, – ответил Рэйнберд. Пройтись по лужайке. Или… все девочки любят лошадей. Пять – шесть костров она вам устроит только за то, чтобы прокатиться на лошадке по верховой тропе – понятно, не без помощи грума. Я думаю, этого вполне хватит, чтобы дюжина бумагомарак, вроде Хокстеттера, еще пять лет потом исполняла победный танец.
Хокстеттер рывком встал из-за стола:
– С меня хватит!
– Сядьте и помолчите, – одернул его Кэп. Побагровевший Хокстеттер готов был ринуться в бой, но весь его запал улетучился так же быстро, как возник, даже слезы навернулись. Он снова сел.
– Свозите ее в город за покупками, – продолжал Рэйнберд. – В увеселительный парк покататься на машинках. Скажем, в компании с Джоном, добрым дядей уборщиком.
– Вы всерьез думаете, – подал голос Кэп, – что этими подачками…
– Нет, не думаю. Долго так продолжаться не может. Раньше или позже она опять спросит про отца. Она ведь тоже человек. И у нее есть свои желания. Она с готовностью поедет куда скажете, ибо считает: услуга за услугу. Но в конце концов опять встанет вопрос о любимом папочке. Она не из тех, кого можно купить. Ее голыми руками не возьмешь.
– Итак, приехали, – задумчиво произнес Кэп. – Все выходят из машины. Проект исчерпан. На данном этапе, во всяком случае. – По разным причинам он испытывал огромное облегчение от подобной перспективы.
– Нет, не приехали, – сказал Рэйнберд со своей леденящей улыбкой. – У нас в запасе будет еще одна козырная карта. Один большой пряник, когда уже не останется маленьких. Я не имею в виду гран – при – ее отца, но кое-что способно заставить ее проехать еще немного.
– Что же? – спросил Хокстеттер.
– Догадайтесь. – С лица Рэйнберда не сходила улыбка, но больше он не сказал ни слова. Кэп, может, и сообразит, хотя за последние полгода он сильно развинтился. И все же мозги у него даже в среднем режиме работают куда лучше, чем у его подчиненных (включая претендентов на престол) с предельной нагрузкой. Что до Хокстеттера, то этот ни за что не сообразит. Он уже поднялся на несколько ступенек выше собственного уровня некомпетентности – своего рода подвиг, который вообще-то легче совершить государственным чиновникам, чем кому-либо другому. Хокстеттер давно разучился брать след по запаху.
А впрочем, догадаются они или нет, каким будет последний пряник (так сказать, поощрительный приз) в этом маленьком соревновании, не столь уж важно; на результат не повлияет. В любом случае он, Рэйнберд, пересядет за баранку. Он, конечно, мог задать им вопрос: кто, по – вашему, отец девочки после того, как вы ее лишили отца?
Но пусть сами догадаются. Если сумеют.
С лица Джона Рэйнберда не сходила улыбка.
* 4 *
Энди Макги сидел перед телевизором. Мерцал янтарный глазок коробки дистанционного управления. На экране Ричард Дрейфус пытался изобразить некое подобие Чертова Пальца – вроде тех в пустыне, где приземлялись эти тарелочки – в домашних условиях. Энди наблюдал за его действиями с глуповато – блаженным лицом. При этом он был натянут как струна. Сегодня контрольный день.
Три недели, прошедшие после аварии, превратились для Энди в пытку, когда едва переносимое напряжение сменялось почти преступной радостью. Он хорошо понимал состояние оруэлловского Уинстона Смита, который на какое-то время ошалел от своего подпольного бунтарства. У него, Энди, появилась тайна. Она точила и терзала его, как всякая сокровенная тайна, но она же вернула ему бодрость духа и былые силы. Он обошел их на полкорпуса. Одному Богу известно, хватит ли его на всю дистанцию, но первый рывок сделан.
До десяти оставалось совсем немного – в десять придет Пиншо, как всегда, улыбаясь. Они вдвоем отправятся в сад на утреннюю прогулку, чтобы обсудить как продвигаются его дела. Энди даст ему посыл… попытается дать. Он бы давно это сделал, когда б не телемониторы и понатыканные всюду «жучки». Ожидание позволило ему обдумать стратегию нападения, еще и еще раз проверить наиболее уязвимые места. Кое-что в сценарии он мысленно переписал, и не один раз.
Ночами, лежа в темноте, он неотвязно думал: Большой Брат[24]24
В послевоенном романе – антиутопии английского писателя Джорджа Оруэлла «1984» Большой Брат, олицетворяющий собой верховную власть в тоталитарном государстве, имеет возможность скрытно наблюдать за частной жизнью каждого человека.
[Закрыть] все время смотрит на тебя. Помни об этом каждую секунду, об этом прежде всего. Ты под колпаком у Большого Брата, поэтому, чтобы спасти Чарли, ты должен их всех перехитрить.
Он спал как никогда мало, в основном потому, что опасался заговорить во сне. Иногда часами лежал, боясь даже пошевелиться, – вдруг их насторожит, что накачанный наркотиками человек ведет себя излишне беспокойно. А когда его все же смаривало, спал чутко, видел странные сны (его преследовал одноглазый Джон Сильвер, долговязый пират с деревянной ногой) и то и дело просыпался.
Избавляться от торазина оказалось проще простого – они ведь были уверены, что он без наркотика не может. Ему теперь приносили таблетки четыре раза в день и ни о каких тестах со времени аварии не заговаривали. «Похоже, они махнули на меня рукой, – решил Энди, – и сегодня на прогулке Пиншо сообщит мне об этом».
Иногда он, откашливаясь, выплевывал таблетки в кулак, а затем вместе с объедками отправлял в мусоропровод. Иногда он прихватывал их в туалет. А то еще делал вид, будто запивает их пивом, а сам сплевывал в полупустую банку, где они благополучно растворялись. Про банки он как бы забывал и, когда пиво окончательно выдыхалось, выливал его в раковину.
Видит Бог, все это он делал не профессионально, чего наверняка нельзя было сказать о тех, кто за ним наблюдал. Но вряд ли они сейчас наблюдали за ним так уж пристально. В противном случае, рассуждал он, его бы давно накрыли. И весь сказ.
Дрейфус вместе с женщиной, чей сын в данный момент катался на тарелочке в компании инопланетян, карабкался по склону Чертова Пальца, когда раздался короткий зуммер, что означало: открывается дверь. Энди едва не подскочил.
Ну вот, пронеслось в голове.
Вошел Герман Пиншо. Он был ниже ростом, чем Энди, хрупкий, изящный; с первого дня Энди почувствовал в нем что-то женственное, хотя и не мог себе объяснить, что именно. Сегодня Пиншо был в серой водолазке и легком костюме – как с картинки сошел. И, как всегда, улыбочка.
– Доброе утро, Энди, – сказал он.
– А? – встрепенулся тот и, помедлив, словно в раздумье, ответил: – Здравствуйте, доктор.
– Ничего, если я выключу? У нас ведь сегодня прогулка, не забыли?
– Да? – Энди нахмурился, но затем лоб его разгладился. – Ладно. Вообще-то я его не первый раз смотрю. Конец мне нравится. Очень красиво. Он улетает на тарелочке, представляете? К звездам.
– Красиво, – согласился Пиншо и выключил телевизор. – Ну что, пойдем?
– Куда? – спросил Энди.
– На прогулку, – терпеливо повторил Пиншо. – Вспомнили?
– A – а, – кивнул Энди, – да – да.
Он поднялся.
* 5 *
Дверь из апартаментов Энди выходила в просторный холл с кафельным полом. Свет здесь был рассеянный, приглушенный. Где-то рядом находились диспетчерская или вычислительный центр; там едва слышно гудели машины, туда входили с перфокартами, а выходили с кипой распечаток.
Под дверью Макги прогуливался молодой человек в спортивного покроя пиджаке, словно только что из магазина, – сразу видно, правительственный агент. Под мышкой пиджак слегка оттопыривался. Агент торчал здесь согласно инструкции, и как только они с Пиншо начнут удаляться, он последует за ними – разговора он слышать не будет, однако из виду их не выпустит. С этим, подумал Энди, сложностей не возникнет.
Они направились к лифту, агент пристроился сзади. Сердце у Энди колотилось – казалось, сотрясается грудная клетка. Вместе с тем он без видимых усилий подмечал детали. С десяток дверей без табличек. Некоторые из них бывали открытыми, когда Энди проходил ранее по этому коридору, – например, тут была какая-то специализированная библиотека, фотокопировальная комната, но остальные представляли для него загадку. Чарли может находиться за любой из этих дверей… или вообще в другом здании.
Они вошли в лифт, где бы запросто разместилась больничная каталка. Пиншо достал связку ключей, повернул один из них в замке и нажал кнопку (все кнопки были без обозначений). Внутренние створки закрылись, и кабина поплыла вверх. Агент удобно расположился в дальнем углу. Энди стоял, засунув руки в карманы своих «Ли Райдере», на лице его блуждала бессмысленная улыбка.
Дверь лифта открылась, и они оказались в бывшем бальном зале. Блестел отполированный паркетный пол. В глубине огромного зала лестница, сделав два изящных витка, уходила наверх. Застекленные двустворчатые двери слева приглашали на залитую солнцем террасу, за которой открывался сад камней. Справа, из-за полуприкрытых дубовых дверей, доносился стук пишущих машинок, едва успевавших переваривать дневную норму.
Воздух был наполнен запахами цветов.
Пересекая следом за Пиншо бальный зал, Энди не преминул высказаться по поводу великолепного паркета, как будто он видел его впервые. Они вышли через застекленные двери в сад, и за ними, как тень, вышел агент. Здесь было совсем тепло и очень влажно. Лениво жужжали пчелы. За садом камней тянулись кусты гидрангии, форзиции и рододендронов. Ни на секунду не умолкая, вершили свой нескончаемый труд газонокосилки. Энди потянулся к солнцу, и выражение благодарности на его лице было неподдельным.
– Как вы себя чувствуете, Энди? – спросил Пиншо.
– Прекрасно. Прекрасно.
– Знаете, сколько вы уже здесь? Почти полгода, – произнес Пиншо тоном легкого удивления – дескать, надо же, как летит время, когда живешь в свое удовольствие. Они свернули направо по гравийной дорожке. В неподвижном воздухе стоял смешанный аромат жимолости и лавра. Вдоль берега, неподалеку от особняка, по ту сторону пруда, легким галопом шли две лошади.
– Долго, – сказал Энди.
– Да, долго, – улыбнулся Пиншо. – И мы пришли к выводу, Энди, что ваша сила… пошла на убыль. Да вы и сами знаете – результаты тестов неудовлетворительны.
– Это все ваши таблетки, – с укором сказал Энди. – Что я могу сделать, когда у меня туман в голове.
