Текст книги "Комната Элвиса (ЛП)"

Автор книги: Стивен Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Я хотел быть с Джулией, моей новой женой – конечно, – но я также хотел быть в коридорах, проверяя своё исследование на прочность.

За исключением, конечно, принципа Гейзенберга.

То, что я знал о странниках, вносило в эксперимент нечто, что могло изменить данные таким образом, который мог погубить меня во второй раз.

Нет, на этот раз моё доказательство должно быть неопровержимым.

Наблюдательным, да, но также из вторых рук. От надёжных источников.

Самых надёжных, какие я мог найти в короткий срок.

Не сотрудников отелей, обученных тонкому искусству суеверия и, возможно, пытающихся привлечь туристические доллары, и не оплачиваемых испытуемых, готовых сказать мне всё, что я хочу услышать, поскольку именно я держал чек на весу. И, конечно, поскольку я отчаянно хотел это услышать, мои критические способности были бы скомпрометированы с самого начала, так что я бы по сути вступал в сговор со своими испытуемыми, склоняя их к лжесвидетельству, так сказать.

Это была первая ссора в нашем новом браке.

Не рассказывая Джулии о параметрах исследования, я подкалывал и расспрашивал её небольшими вариациями фиксированного набора вопросов. Не для того, чтобы сделать её первым испытуемым, а чтобы отточить сами вопросы.

Мне нужен был набор, который вызывал бы искренность, противостоял бы фантазии и работал бы наподобие тех монетных сортировщиков, где все пенни падают в один резервуар, четвертаки – в другой, где дайм никогда не путают с никелем:

Сколько ночей в году, приблизительно, вы проводите в отеле?

По работе или по личным делам?

Сколько гостей вы, как думаете, встречаете?

Вы бронируете заранее?

Начинаешь с медленной подачи, да, так чтобы они могли подумать, что это просто очередной маркетинговый опрос. В случае этого эксперимента, однако, я быстро понял, что, как только вопросы переходят к быстрой подаче, они уже подразумевают ответ:

Встречали ли вы в своих поездках попутчиков-гостей, которые позже оказывались нетелесными?

Кивали ли вы им, махали рукой, пытались завязать разговор?

Если у вас был питомец, как он реагировал?

Не могли бы вы указать время этой встречи, чтобы можно было запросить запись с камер видеонаблюдения?

Я сочувствовал Джулии, её раздражению. Не желая раскрывать суть эксперимента, я изобразил праздное любопытство, выдал ей самую малую часть: существование Комнаты Элвиса в каждом отеле.

Она пожала плечами и посмотрела на меня так, будто гадала, на ком она, собственно, вышла замуж.

Я пожал плечами в ответ: вот он я, со всеми моими извращёнными интересами.

Во время её вечерних смен я иногда отпускал свой вечерний курс на час раньше и скользил от одной стойки регистрации к другой. Сначала никакой системы не было; я просто ехал домой, когда вдруг обнаруживал себя сидящим в десятиминутной зоне у второсортного отеля. Теперь, конечно, появилась сетка. Я пробирался через весь город, как будто играя в шашки.

Именно тут система теряла всякое подобие строгости, впрочем.

Точнее сказать, дело не в том, что система терпела крах. Дело было во мне. Те часы свободы от преподавания, в которые я мог бы быть продуктивным, я, проще говоря, просиживал в вестибюлях этих отелей.

Пока я там сидел, я считал важным держать галстук узко завязанным у горла и нести на плече сумку. Иначе вечерний дежурный клерк либо сам бы меня расспросил, либо поручил бы это охране.

Моя праздность никогда не была бы допущена так долго в Лас-Вегасе, конечно. Там, если ты обыграл один стол, ты не можешь просто перейти в другое казино и повторить всё сначала. Их руководство переговаривается между собой.

Руководству отелей не нужно быть настолько бдительным.

При расспросах я говорил, что меня направили из моего текущего учебного заведения встретить визитёра, что я здесь по делам школы. У меня даже была своего рода вывеска: лист копировальной бумаги и чёрный маркер. Не с именем гостя, которое клерк мог бы проверить, а для самоидентификации: школа, с которой у меня сейчас контракт. Что подтверждалось моим удостоверением, когда требовалось.

Всё, что мне нужно было сделать – это поставить эту вывеску на столик или диван, и я мог сидеть час, а то и два, если думал, что Джулия поверит, будто занятие затянулось.

Я ждал, когда вспышка вдохновения ударит, когда яблоко упадёт, когда расторможающий символ синтезируется и одновременно высвободит следующий шаг моего эксперимента.

Всё, что у меня было на тот момент, было, возможно, достаточно, чтобы подкрепить статью о фольклоре или городских легендах.

Что мне было нужно – это революция, откровение. Новая карьера, новая жизнь. Если мир не примет меня сейчас, то я изменю мир, заставлю его зависеть от результатов моего эксперимента.

И хотя это само собой разумеется – и это никогда не вошло бы в мои опубликованные результаты – я и сам начинал верить. Я стоял там, в вестибюле того концертного отеля, и смотрел, как мимо со скрипом катит каталка с залитыми кровью простынями.

Хотя я говорил себе, что если бы я не настоял на Комнате Элвиса, кто-то другой наверняка бы это сделал... всё же.

Мой рациональный разум доказывал, что наука стоит этой жертвы. Что это и есть то, что на самом деле представляет собой одержимость призраком: ты мучаешь себя зацикленным событием из прошлого, для которого твой разум не может найти простого ярлыка. Что не вписывается – оно просто отскакивает по кругу в твоей голове; я едва ли первый, кто выдвигает подобную теорию. Только теперь, полагаю, можно сказать, что я её живу.

В каком-то смысле, значит, сидение в этих вестибюлях отелей можно было истолковать как своего рода извинение – я, стоящий близко к пожару, который сам же разжёг, как будто жар мог выжечь грех.

Если, конечно, я не дожидался, чтобы услышать, как воинственный потенциальный гость требует Комнату Элвиса, а потом тихо болел за него или за неё, устраиваясь возле кофейного автомата, ожидая прибытия экстренных служб.

Три недели в этом цикле, в этом падении в штопор, какой-то гость отеля сел рядом со мной, подождал, пока я поднял взгляд.

– Прошу прощения за опоздание, – сказал он, выпучив глаза для выразительности. – Видать, я заснул. У меня уже полночь.

Я позволил своему взгляду переместиться с его лица на вывеску, которая его привлекла.

– Извините, – сказал я. – Ваша попутчица – я жду кое-кого другого. Мы размещаем здесь всех гостей колледжа.

– Да ладно. Кого?

Моя челюсть начала складываться в форму воображаемого имени профессора, но тут я заметил, что дежурный клерк прислушивается.

– Она с биологического, – сказал я.

– Нас двое? – сказал мужчина, и хотя мышцы, удерживавшие моё лицо в вежливой улыбке, держались, кажется, я почувствовал, как леса начинают рушиться.

– Дайте мне просто... – сказал я, поднимаясь, чтобы проследовать за указательным пальцем к гостевому телефону, расположенному достаточно близко к боковой двери, чтобы я мог незаметно выскользнуть.

Я держал трубку у уха, когда клерк коснулся моего плеча.

Я сглотнул, положил трубку обратно.

– Возможно, будет лучше, если я сам позвоню вашей гостье, – сказал он, протягивая руку за телефоном.

– Я не хочу её разбудить, – сказал я в ответ, удерживая трубку рукой.

Клерк хихикнул, не хотел сцены.

– Тогда, возможно, лучше будет, если вы подождёте снаружи. Через дорогу. Там есть бар.

Я почти улыбнулся, в знак благодарности.

– Мне бы не помешало выпить, – сказал я ему.

Он улыбнулся, перешёл к двери, чтобы открыть её передо мной, и сказал:

– Хорошо, что вы выбрали именно этот вечер. Завтра здесь конференция по... преступному поведению, кажется.

– Конференция? – спросил я, просто потому что моя очередь была заполнить эту часть нашей маленькой шарады.

– Полицейские, – прошипел клерк, затем закрыл дверь.

Стоя на тротуаре, я улыбнулся, моё лицо вдруг потеплело, несмотря на ночной воздух.

Конечно.

Мне нужен был самый надёжный набор источников для моего эксперимента. Самые без церемоний, наименее склонные к выдумкам.

Полицейский бал – то, что нужно.

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ я снял номер на следующем ежегодном собрании сотрудников правоохранительных органов, которое мне удалось найти.

Я сказал Джулии, что это исследование, а затем, после того как она ушла на работу в ресторан, я снял её сбережения, обещая себе вернуть их в десятикратном размере, дать ей жизнь, о которой она и не подозревала.

При условии, что она не проверит свой баланс, не выдвинет обвинений.

Конференцию, как оказалось, было удивительно легко проникнуть. Я предполагал, что у сотрудников правоохранительных органов будет более строгий отбор, но всё, что мне в итоге пришлось сделать – это спросить в бюро находок про свой потерянный значок, а затем выбрать тот, что с мужским именем, из двух предложенных дежурным клерком.

После этого я просто провёл пятницу и субботу в своём номере. Я не мог рисковать, присутствуя на лекции или панели, и услышать, как кто-то обращается ко мне по имени с бейджа.

В воскресенье утром, однако, я появился. Не свежим и отутюженным, как будто только что отпечатанным, а просто таким же помятым и готовым уехать домой, как и остальная толпа.

Затем я просто занял один из заброшенных столов в выставочном зале и поставил наименее объяснительную из самодельных вывесок: Художник-портретист?

На моём столе лежал блокнот для рисования с оторванными верхними листами. Чтобы запустить процесс, так сказать.

Медленно они начали подтягиваться.

Это была не конференция художников-портретистов – существуют ли такие вообще? – но конференция заявляла о наличии панелей, посвящённых конкретно распознаванию лиц, так что я рискнул, предположив, что отделения отправят сюда тех художников-портретистов, что у них есть на контракте.

Я оказался прав.

Они не то чтобы выстраивались в очередь, чтобы рисовать для меня, но как только слух о моём эксперименте разошёлся и стало известно, что я плачу сорок долларов за рисунок, что ж.

Джулия бы порадовалась, увидев, на что пошли её деньги.

И, конечно, был дополнительный стимул в виде соревнования.

Моя подача состояла в том, что за выходные я заплатил действующему условно-досрочно освобождённому, чтобы он бродил по краям зала, никогда не вступая в прямой зрительный контакт или разговор. Но был там. Вероятно, лишь однажды, так что подумайте, вспомните.

Тот художник, который изобразит его лучше всех, сделает его наиболее узнаваемым – позже сегодня, во время закрытия церемонии, будет проведена «опознавательная линейка» – выиграет джекпот в триста долларов.

Им было всё равно, пытаюсь ли я доказать ценность их ремесла или дискредитировать её. Они просто пожимали плечами, чаще смотрели вверх и вправо, чем нет, и начинали рисовать.

К двум часам у меня было шестнадцать набросков.

Тогда я выставил табличку «Вернусь через пять минут», собрал рисунки и удалился.

Я уже выписался из отеля тем утром, так что мог сразу направиться к машине.

План был вернуться в наш номер к Джулии, отвлечь её как можно лучше от мыслей о её банковском счёте, а затем провести вечер, наслаждаясь этими последними каплями жизни из чужих рук. Потому что всё было готово измениться.

Чтобы не загрязнить фазу сбора данных, я также не сделал следующего шага в исследовании.

Однако, как оказалось, теперь я не мог ждать.

Этот следующий шаг, с которого менее способный учёный начал бы, заключался в том, чтобы найти как можно больше смертей в том отеле, а затем найти соответствующие лица.

Я не сделал этого заранее, поскольку тогда мог бы стать «суфлёром» для художников-портретистов, невербально намекая им, что нет, его волосы не такие длинные, его челюсть более квадратная, её глаза более беззащитные.

Просто на случай, что я повлияю на рисунки, я даже не смотрел на них до этого момента, но настаивал, чтобы художники работали с планшетом, повёрнутым от меня, а затем сворачивали свою работу перед тем, как продать мне.

У публичной библиотеки я постучал по рисункам, лежавшим на пассажирском сиденье, но снова удержался. Сказал себе, что будет более научно собрать все мёртвые лица, которые я смогу найти внутри, вместо тех пяти-десяти, которые, как мне казалось, совпадали с уже увиденным.

Когда тебя один раз вздёрнули и сожгли в виде чучела, твои параметры контроля в следующий раз могут стать одержимыми, да.

Однако всё, что помогает эксперименту, всегда стоит на первом месте.

Библиотеке в итоге пришлось выгонять меня при закрытии.

Монета за монетой, я печатал лицо за лицом. На первые несколько я смотрел рассеянно, но через два десятка – отель работал шестьдесят четыре года – я превратился в автомат, просто клик/печать, клик/печать.

С охапкой трупов в руках я наконец выбрался к своей машине, и в итоге сломался, как и знал, что сломаюсь, и пролистал рисунки, невольно сортируя их.

Трое художников изобразили того же мужчину, которого я видел за плечом бесчисленных ведущих новостей: солнцезащитные очки, пятичасовая щетина, твёрдый рот, мрачные глаза. Возможно, это было одно и то же лицо «интересующего полицию лица», которое они рисовали каждый раз, их способ обыгрывать систему. Или, может быть, преступники действительно соответствовали определённой внешности, каким бы невероятным это ни казалось. Не мне об этом судить.

Я был здесь по другим причинам. Более глубоким причинам.

Двенадцать из оставшихся тринадцати нарисовали лысеющего мужчину с почти комично широким ртом, его глаза были смутными и направлены куда-то в сторону, словно художники не вполне его «уловили», так что могли лишь приблизительно изобразить.

Я кивнул, улыбнулся.

Их учили обращать внимание на отличительные черты, что в свою очередь делало их чувствительными к лицам с чертами, которые отличали эти лица. К запоминающимся лицам.

Это не было добрым знаком для людей с широко расставленными глазами или неудачными шрамами, но это наводило на мысль, что более успешные преступники могли с равным успехом подойти для ФБР: размытые, легко забываемые лица. Никто особенный, просто часть фона.

Этот же лысеющий мужчина – если бы я увидел его, если бы я вышел из своего номера и столкнулся с ним, я бы тоже запомнил его.

Под тусклым светом фонаря, в десять минут до одиннадцати в воскресный вечер, я сделал открытие века: этот лысеющий мужчина умер там четырнадцать лет назад. Во сне.

Я откинул голову назад и засмеялся, а потом огляделся вокруг – с кем бы поделиться этим.

Но рядом был только я.

Я разгадал это. То, что не разгадал никто другой. Конечно, два поколения назад хозяйка пансиона Шей Мэтисон делала намёки в этом направлении, удары наугад в темноте, так сказать. Но это было реально, это можно было проверить. Более того, это можно было воспроизвести.

Это всегда последняя проверка.

Мир теперь придётся принять меня обратно.

Я знал, где находятся его мёртвые.

ПРОХОДЯ ЧЕРЕЗ ВЕСТИБЮЛЬ того, что я теперь называл своим временным домом – нашим временным домом, – из дешёвого радио ночного клерка играла песня Джерри Ли Льюиса. Самого ночного клерка нигде не было видно.

Я остановился и слушал её, почувствовал, как мой взгляд расфокусировался, как... не знаю. Но что-то. И тогда меня осенило: статья, которую я пытался написать в аспирантуре. Не статья, как заверил меня мой научный руководитель, но хороша как упражнение, во всяком случае. И чтобы застраховать себя на случай, если позже в карьере мне предъявят претензии по поводу опытов на животных.

Эта статья, которую я так и не закончил, поскольку само исследование не стоило того, чтобы доводить его до конца, касалась поиска собак и кошек, вышедших на покой из лабораторных испытаний. Только хирургические случаи, никакой фармакологии. Так же, как полицейских собак отдают на воспитание, чтобы они провели свои последние годы.

Я знал, конечно, что большинство лабораторных животных уничтожают, как только они выполнили свою задачу. Но не всегда.

Моя идея была в том, чтобы отыскать некоторых из них, в их старости. И, если их обучали реагировать на определённый тон звонка, скажем, снова прозвонить этим звонком и наблюдать за реакцией. Заявленным предметом интереса было, более или менее, мышечная память. На самом же деле я хотел понаблюдать за их глазами. Не для того, чтобы увидеть, вызывает ли этот звонок конкретный эксперимент, а чтобы увидеть, появится ли у них настороженный взгляд, как будто лаборатория собирается заново вокруг них.

Именно так я себя чувствовал, стоя у пустой стойки регистрации: как старый пёс, слышащий старый звонок – Джерри Ли Льюис. Современник Элвиса Пресли. Пианист, которого многие считали тем, кто должен был стать Элвисом Пресли, если бы не его широко обсуждаемый брак.

Слушая его, это было просто вынужденное дежавю, значит. Как будто я стоял на краю своего мира, заглядывая в следующий.

Я был утомлён. Это были полные выходные. Моё тело рушилось от всего адреналина открытия.

Джулия.

Думаю, я действительно произнёс её имя вслух и посмотрел сквозь четыре потолка, четыре этажа. Как будто она могла спасти меня от меня самого, здесь.

Поскольку с тех пор, как я прочитал дневник Шей Мэтисон, я перестал ходить по лестнице, я подождал лифт, вошёл в него, и, как всегда надёжный, он поднял меня к моему коридору.

Тот был пуст. Даже оба раза, когда я оглядывался назад.

Я попытался посмеяться над собой, над тем, каким глупым я был.

Это была вина, я знал. Ответственный исследователь, тот, кто не в кино, во всяком случае, знает, что первое, что делаешь, когда подтверждаешь гипотезу – документируешь её и запираешь куда-нибудь. Ничего официального, просто достаточно, чтобы если ты покинешь свою лабораторию или кабинет, шагнёшь перед автобусом – или в падающий лифт, – то исследование сможет пережить тебя.

Это и было тем, что я чувствовал: тяжесть быть единственным, кто на данный момент знает.

От этого моя голова казалась легкой на плечах, шаги – весомыми, историческими.

Возможно, именно так чувствуется успех.

Лучше мне привыкнуть к этому, сказал я себе и затем, обходя вылепленную колонну у номера 566, ещё раз посмотрел вдоль коридора позади меня. Просто из суеверия.

Пусто. Как я и знал, что будет.

В некоторые ночи каждый шаг – эксперимент.

Я покачал головой, ухмыльнулся и пошёл вставить свою карту-ключ. В уже открытую дверь.

Она качнулась обратно, как от тяжести моих незаданных вопросов.

Я громко сглотнул, шагнул в проём. «Джулия?» – позвал я, мой голос приглушённым тем самым символическим образом, поскольку, конечно, мне приходилось предполагать, что она спит. Но я также предполагал, что она будет рада проснуться, увидеть меня.

Свет загорелся, когда я к нему прикоснулся, доказывая, что это не фильм ужасов.

Комната была такой же, как всегда: зона отдыха, кухня у одной стены, кровать у другой.

Кровать была застелена, но смята, как будто кто-то на ней лежал.

Я потрогал эти складки, потрогал также край раковины, как бы подтверждая её отсутствие, а потом, кивнув себе, вернулся к двери, уверенный, что у меня неправильный номер, что я вышел не на том этаже.

Я покачал головой нет, попытался прокрутить расписание Джулии в голове, и снова получил шесть часов. Именно в это время она приходила домой каждое воскресенье, поскольку она солгала старшему официанту, что религиозна. Из тех религиозных, кто любит чаевые с бранча, верно? Кажется, он так сказал. Всё из-за шоу, которое ей нравилось.

Я вдохнул, выдохнул.

– Тебе следовало быть здесь, – сказал я ей и, всё ещё качая головой нет, прошёл через комнату, чтобы положить свои файлы и наброски на столик на двоих.

И тогда я это увидел.

Копию квитанции о снятии средств с её сберегательного счёта. Датированную субботним утром. Когда банк был открыт всего четыре скудных часа, причём на другом конце города.

Но она туда поехала.

И теперь её здесь нет.

Я хотел смеяться, хотел плакать. Тайминг, вот и всё. Скоро я собирался осыпать её деньгами, уважением, славой. Она инвестировала в наше будущее, хотел сказать я ей. Она просто этого не знала. Она обеспечивала продолжение науки.

Я не знал, что делать.

Ждать до её обеденной смены завтра, сесть за один из её столиков? Поймать её на перерыве во время призрачной автобусной экскурсии, начать всё сначала?

Я открыл окно, говоря себе, что это чтобы изучить город, но я прочитал достаточно исследований, чтобы знать: это либо реакция на ощущение клаустрофобии – открытие окна расширило бы диапазон моих возможностей, или, по крайней мере, заставило бы меня так почувствовать, – либо результат того, как моя культура меня запрограммировала: романтические жесты вбиты в нас. Гниющий внизу город должен был быть эпическим, огромной машиной, которую я никогда не смогу остановить, мои проблемы – лишь мельчайшими шестерёнками.

Это то, что делаешь в такие моменты. Смотришь в даль. Жалеешь себя.

И наконец видишь себя в отражении.

Только на этот раз я был не один.

На кровати позади меня, сидя ко мне спиной, была —

– Джулс! – сказал я, разворачиваясь, и потом нащупал позади себя стену, столик, частицу настоящего мира, за которую можно было держаться: у Джулии были светлые волосы. Это не было правилом ресторана, но могло бы быть.

У женщины, сидевшей на моей кровати, волосы стекали по спине, словно чернила в воде, словно вороньи перья, такие чёрные, что почти возвращались к синему. И достаточно длинные, чтобы я мог потерять в них руку.

Я покачал головой нет, нет.

– Ты мёртва, – сказал я ей.

Я разговаривал с Мэри.

Да, это её настоящее имя.

Я не искал информацию о ней все эти годы, потому что знал – это будет литания учреждений, сеансов, которые должны были её «исправить», всё более и более отчаянных попыток наконец, пожалуйста, остаться одной. Я не искал её, потому что в дополнение к тому, чем она была отягощена ещё до встречи со мной, теперь она ещё стала и посмешищем.

Я не искал её, нет, но, разыскивая остальных мёртвых для своего исследования, мои поисковые запросы всё же нашли её – она покончила с собой в мотельном номере на полстраны отсюда. Устав бежать от того, что её преследовало.

Личные демоны, сказал бы я в начале своей карьеры.

Когда у меня была карьера.

Я попытался сделать шаг, добраться до коридора, но мышцы ноги, казалось, восстали.

– Ты мёртвая! – снова сказал я, никому.

Я схватил свои бумаги, прижал их к себе и наконец, поддерживая постоянный контакт с кухонной стойкой, сумел протащиться и доскользить до двери.

За миг до того, как я прикрыл дверь, свет погас.

Я бежал, сжимая бумаги.

Скатываясь по лестнице по две-три ступени за раз, я перекладывал наброски и файлы, чтобы поддерживать контакт с перилами, и вспомнил того джентльмена, которого встретил, спускаясь по лестнице в ночь призрачной автобусной экскурсии, в ночь, когда познакомился с Джулией. Как его рука просто скользила вдоль перил, но никогда их не касалась.

Потому что он не мог.

Поставил ли он себя там, чтобы стать свидетелем? Был ли он чем-то вроде разведчика, с той стороны, как-то загонявшего меня в тот призрачный автобус? Хотели ли они, чтобы я встретил Джулию?

Я упал на последнем пролёте, собрался с силами, выскочил в вестибюль, полностью ожидая, что там не найдётся свободного места – он будет забит мёртвыми, готовыми принять меня своим тихим, терпеливым образом. Унести меня к своему богу или пировать тем, что осталось от моего рассудка.

Вестибюль был пуст.

Я собрался с силами как мог, успел подхватить падающий набросок. Это был шестнадцатый.

Я изначально отбросил его как неполный, слишком неясный, чтобы включать в набор данных.

Теперь я увидел его таким, каким он был: тот же лысеющий мужчина, только лишённый черт, каким-то образом. Ни глаз, ни рта.

Но намерение, как-то. Мрачное намерение.

Я отбросил рисунок, повернулся к стойке регистрации.

Клерк, ещё наполовину спящий, изучал меня. Похоже, пытался вписать меня в свой нарратив этой ночи.

– Моя жена, – сказал я ему, складывая свои бумаги на стойку, силясь не дать им рассыпаться лавиной, в которую они так и норовили превратиться.

– Ваша жена, – повторил он мне в ответ, моя подсказка действительно закончить этот вопрос.

– Она... она оставила записку? – спросил я, изо всех сил стараясь контролировать свой голос.

– О, да, да, – сказал он, сужая глаза и отводя взгляд. Взгляд игрока в покер. Взгляд стрелка.

Я потянулся, схватил его за грудь рубашки и притянул к себе, так что наши лица оказались достаточно близко, чтобы я мог почувствовать вкус застарелого сна в его дыхании.

– Я могу сказать менеджеру, что вы спали на работе, знаете, – сказал я ему, стараясь как мог прошипеть это.

– Нет номеров для регистрации, чувак, – сказал он, разрывая мою хватку, на мгновение принимая тон, который я ассоциировал с музыкальными клипами, с «гангста». Это была его крутая персона, которая обычно не требовалась ему на работе.

Однако эта ночь была не обычной.

– Нет номеров? – сказал я, паника теперь вползала в мой голос целиком.

– Ваша жена, чувак, она – она знала, что мы всегда держим один в запасе, как-то так. Я подумал – а, какого чёрта, верно? Эндрю Джексон говорит с весом истории...

– Она в Комнате Элвиса?

– Элвис в здании? – сказал он, улыбка скрутилась с правой стороны его рта, его глаза в шутку метнулись к вестибюлю позади меня, в поисках Элвиса.

– Она в том последнем номере? – спросил я.

– С чёткими инструкциями...

– В каком, – сказал я ему.

Когда он просто продолжил тот же взгляд, я медленно, как будто демонстрируя это, вытащил кошелёк и начал выкладывать деньги Джулии, двадцатку за двадцаткой. «Джексон за Джексоном», для него. Это делало всё только хуже.

На двухстах сорока, всё до последнего, клерк пожал плечами.

– Похоже, она не сказала ничего о том, чтобы не говорить вам этаж, – сказал он, притягивая купюры к себе, сворачивая их вокруг большого пальца, как дилер в Вегасе. – Попробуйте девятый, босс. Девятка может оказаться вашим счастливым числом сегодня вечером.

– Чётное или нечётное? – спросил я.

– Ваши счастливые числа сегодня не будут простыми... – сказал он своим лучшим голосом печеньки с предсказанием, наслаждаясь этой игрой гораздо больше, чем я. Я развернулся, уже бежал.

Кто-то умрёт здесь сегодня ночью, я знал. Так или иначе. Тихо или громко. Потому что есть правила. Комната Элвиса была занята. И Джулия была здесь. И Мэри.

Я непрерывно нажимал кнопку вызова лифта, пока дверь со звоном не открылась, и она уже почти закрывалась, когда чья-то рука резко вонзилась в проём, поймала её.

Клерк, подумал я, отступающий от своей сделки.

Вместо этого послышался характерный звук колёс каталки.

Я знал этот звук из вестибюля того концертного отеля.

Я попытался освободить пальцы, но они уже исчезли. Дверь с шипением закрылась.

Я выдохнул – у меня будет двадцать секунд наедине с собой здесь. Почти полминуты, чтобы собраться, подготовиться. Успокоиться.

Только я был не один.

В искажённом отражении, которое давала латунная рамка вокруг пронумерованных кнопок, я мог разглядеть совершенно неподвижный силуэт в углу позади меня, справа. Достаточно маленький, чтобы быть на расстоянии миль, но при этом обязательно в пяти футах. Что составляло один-единственный прыжок.

И он не смотрел вниз, как им положено, как положено любому в лифте, живому или мёртвому. Он наблюдал за мной. Пустыми полостями, где когда-то были глаза.

Я паучьими движениями провёл пальцами вдоль двойного ряда кнопок, боясь любого резкого движения, любого оскорбительного звука, и когда лифт дёрнулся вверх в ответ на мой выбор, свет замигал именно так, как никогда не мигал прежде за всё моё время здесь. Не плохое соединение, а скорее, словно свет не доставал достаточно далеко от лампочки. Тёмная вспышка.

Я обернулся, защищая затылок руками по какой-то причине, но когда свет вернулся, я снова был один.

Я сказал себе, что был один всё это время. Что всё это было у меня в голове.

Моё дыхание сбилось раз, другой, и я всё равно вырвал, моя рвота брызнула на латунные перила. К концу этого мои глаза плакали, рука дрожала.

Когда лифт со скрипом остановился, я столпился у двери, чтобы вырваться.

Она открылась на лысеющего мужчину с широким ртом. Просто стоявшего там, его голова опущена, как и положено для них, как если бы смерть была низшим сословием, а не отдельным состоянием, но даже опущенная, я узнал конкретные плоскости и контуры этого лица. Я видел его на бумаге для набросков снова и снова, пока не почувствовал, как мой собственный рот растягивается в гримасу, в сочувственном отклике.

Вместо того чтобы дёрнуть плечом или невероятно широко растянуть рот – я бы закричал, – он просто стоял там, и «5» на стене за его плечом указывала, что я нажал неверный номер, что это был мой этаж, не Джулии. Не её новый.

Когда-то я говорил Мэри, что мёртвые не могут причинить тебе вред. Даже если ты как-то можешь их видеть, всё равно – как они могут взаимодействовать?

Она так сильно хотела мне поверить. Она так сильно хотела, чтобы наука её спасла.

Вот опровержение моего заявления, впрочем.

То, что говорил мне этот мёртвый мужчина, было, что я могу выйти здесь, если хочу. Что я могу закончить эту ночь, если готов уйти на покой. Если я могу удовлетвориться тем, чтобы позволить им продолжить то, что они должны сделать.

Он был провожатым, полностью готовым кивнуть, когда я пройду мимо, держа своё лицо, к счастью, скрытым.

Я мог бы выспаться, и всё это прошло бы.

Только я не мог. Из-за Джулии.

Это больше не было экспериментом. Это была моя жизнь.

– Неверный этаж, – сказал я, придав своему голосу как можно меньше воздуха, и, как будто я запустил какой-то великий часовой механизм, лысеющий мужчина начал поднимать лицо, и я вдавил кнопку закрытия двери настолько глубоко, что треснул ноготь.

Я нашарил девятку и снова и снова нажимал её, мои губы молились впервые с детства. Это были не слова из Библии, а простая диагностическая процедура. Тем не менее это сработало: после четырёх звонков передо мной открылся коридор девятого этажа.

Он был пуст.

Каким-то образом это было хуже.

– Два, три, пять, семь, – повторял я себе, петляя из стороны в сторону, выясняя, что чётные все слева от меня, хоть «2» упрямо оставалась простым числом.

Я пробежал мимо первых трёх дверей, не зная, как призвать Джулию. Я начал стучать по ним на четвёртой, и так и шёл по коридору: бах-бах-бах, потом бег, и снова.

Пока не добрался до 922.

Дверь уже была открыта.

На той части пола, которую я мог видеть, лежал бордовый передник с белой строчкой. Он сочетался с обивкой скамеек в зале ожидания ресторана Джулии.

Я оглянулся на людей, которых разбудил. Женщина в молочно-белой ночной рубашке, мужчина в полинявших боксерах, ещё один мужчина в пиджаке с ослабленным галстуком после виски. Они пытались понять меня и придумать подходящую реакцию.

– Вызовите охрану, – сказал я им, поднимая пустую ладонь, чтобы показать, что не я здесь угроза, а потом покачал головой нет и шагнул в номер.