Текст книги "Сполохи детства"

Автор книги: Степан Калита

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Примерно такая мотивация, должно быть, была и у моих одноклассников, когда они присылали мне комментарии к фото и вопросы. Осознав, что зависть – страшное чувство, и я – перманентный раздражитель своих одноклассников, аккаунт я удалил.

Признаться, мне тоже порой бывало обидно, когда я встречал какого-нибудь бывшего гопника, а он оказывался солидным господиным, не утратившим, впрочем, наглости и покровительственного тона сильного.

Примерно таким тоном со мной общался мой друг детства Леха. Мы встретились летом на даче. Пожали друг другу руки. И я предложил выпить коньячку – поскольку день был солнечный, впереди предстояли выходные, и вообще, настрой у меня был благожелательный, и мне хотелось узнать, как Леха поживает. Выглядел он упакованным. Золотая цепь. Автомобиль «Митцубиши». Вальяжность в жестах и уверенность речах. Мы сели на веранде и довольно быстро уговорили бутылку армянского. Леха разоткровенничался.

– Помнишь ты все говорил – учиться надо, учиться. Высшее образование нужно. А я вот сегодня думаю: на хера учиться? На хера это высшее образование? Вот у меня – восемь классов. И путяга. И чего? Все есть. Все на мази. А чего нет – купим…

Когда я сбежал от искавших меня бандитов и ментов в Америку, Леха работал электриком. Мы почти не виделись. Но однажды он позвонил. Хотел занять денег. Я честно сказал, что каждая копейка на счету. Но когда Леха озвучил сумму – я понял, что для меня это вообще не деньги, и согласился. Мы встретились, я одолжил ему энное количество рублей. Больше я этих денег не видел… Напомнил Лехе о том, старом долге. Он, понятное дело, изобразил, что такого не помнит… За то время, пока я жил за океаном, жизнь моего друга детства резко переменилась. Он смекнул, что бурить скважины под колодцы на дачных участках – это настоящий Клондайк. И взялся за дело. Через год у Лехи была уже собственная компания по бурению скважин, и тридцать сотрудников в подчинении. Дела шли все лучше и лучше. Он забурел, и решил, что в этой жизни все понимает лучше других.

– Вот чего ты в политику лезешь? – говорил он. – На хера тебе туда?! Ты бы лучше делом занимался.

– Скважины бурил? – насмешливо спросил я.

– Нет! – резко ответил Леха, уставился на меня пьяными глазками. – Скважины не тронь. Это мое. И так… конкуренция страшная.

– Конкуренция везде есть. Она прогресс подталкивает.

– А мне прогресс по херу! – Леха сжал кулак. – Я бы этих сук придушил. Достали. Все районы за Павловском позахватывали. У-у-у.

В детстве Леха на вопрос, кем он хочет стать, отвечал твердо: «Рабочим». Если непонятливые взрослые удивленно спрашивали: «Почему?», он отвечал раздраженно: «Потому что учиться не надо». И знаете что? Он ведь оказался прав. Ему действительно не надо было учиться. Даже ПТУ, где Леха освоил специальность электрика, ему, в конце концов, не пригодилось.

Взрослый Леха мне совсем не понравился. С ним и поговорить было не о чем. Человек необразованный всегда очень ограничен. Его интересует узкий круг тем. Мыслит он внушенными окружением и средствами массовой информации стереотипами. А все, что выходит за границы его понимания, он решительно, с раздражением, отрицает.

Маленький Лешка мне нравился куда больше. Он был отличным товарищам по дачным играм. Вместе мы ловили рыбу, играли в футбол и в настольный теннис, строили индейский шалаш, швыряли камнями в линии электропроводов, разбивая вдребезги отнюдь не дешевые фарфоровые изоляторы, сплавлялись по реке на камерах от грузовиков, однажды построили плот, и едва не утонули, когда он перевернулся, именно его я бросил его на елке посреди водохранилища… у нас было столько совместных развлечений, что мы жалели, когда наступал вечер, и нужно было расставаться до утра. Сразу после завтрака я обычно стремглав бежал к Лешке через лес. Он уже ждал меня. На старых велосипедах мы катили к пруду, или в продуктовый, если родители просили купить хлеба или молока.

Мы дружили и потом, уже повзрослев. Хотя взрослели мы очень по-разному. Мой круг интересов все расширялся. Его напротив – как будто делался все уже, по мере того, как я сознавал Лехину ограниченность… В какой-то момент наше общение прервалось. Я даже удивился, когда он позвонил с просьбой одолжить денег. Странная просьба – если ты не видел человека год. Когда мы встретились на площади трех вокзалов, Леха увлеченно, немного свысока, рассказывал, как здорово работать электриком, и как много денег он обычно получает.

– А ты чем занимаешься? – спохватился он.

– В университете учусь, – ответил я, решив не вдаваться в подробности своей сложной биографии…

– Ну, ты как всегда, – протянул он разочарованно. – Хотя не бедствуешь, вроде, и ладно…

Уже тогда было ясно, что он перестал меня понимать. Периодически в жизни мне потом встречались люди, – и молодые и не очень, – у которых в натуре было – учить всех уму разуму. Как правило, сами они были очень приземленными. По их мнению, всего можно достичь только простым и понятным физическим трудом. И потом удивлялись, хлопали глазами, не понимая, как можно заработать чем-то еще – нематериальным, будь то бизнес, общественная деятельность или, к примеру, игра на гитаре. Все эти вещи нельзя пощупать – и ценность их уразуметь простому уму невозможно. Чаще всего такие люди приходят к выводу, что мир устроен неправильно, и несправедливо, но бывают и исключения. Как в случае с Лехой. Они добиваются финансового успеха. И тогда преисполняются глубокого чувства собственной значимости. И пребывают в этом комфортном состоянии до тех пор, пока конкуренты не выдавят их из дела. Тогда их мир рушится.

Насколько мне известно, у Лехи пока все хорошо. Пусть так и остается. Он успел сделать уже четырех детей. Их благополучие, обеспеченное бурением скважин, – это уже очень и очень немало.

Кстати, женился Леха на девушке с высшим образованием, да еще и в очках.

– Что ж ты так? – не упустил я повода подколоть его. – Без образования не нашел?

– А-а-а, – Леха махнул рукой. – С простыми бабами неинтересно. Ни юмора, ни хера поговорить не о чем. А с Настькой хоть поржать можно. До нее у меня студенток никогда не было…

* * *

Обратный пример превратности судьбы – Петя Колокольцев. Всегда аккуратно причесанный на пробор, в тщательно выглаженной форме, он был классическим отличником – перфекционистом. Для него было важно быть во всем лучшим. Таким он и оставался до восьмого класса. Был и старостой, и председателем комсомольской ячейки. Но оказался, ко всеобщему удивлению, совершенно не готов к встрече с Зеленым змием. Тот его сожрал моментально, не оставив ничего – ни дальнейшей успешной учебы, ни карьерных успехов, ни даже семьи. Разве что проборчик сохранился. Расчехляя и отщелкивая стаканчик, подставляя его под горлышко зеленой бутылки: «Наливай!», он затем вынимал из нагрудного кармана потертого пиджака расческу и аккуратно причесывал длинные сальные волосы – на пробор. Ему, возможно, казалось, что, пока он пользуется расческой, он сохраняет человеческий облик и достоинство. Колокольцев ошибался.

Очень странно все же, что организм одного человека может противостоять алкоголю, и выстаивает в многолетней борьбе с коньяком, водкой и пивом, сохраняя и относительное здоровье тела и ясность ума, а другой – очень быстро скатывается в темную яму, теряет рассудок, и превращается в одутловатого кретина – с четко диагностируемой токсикологической энцефалопатией.

Помнится, один из врачей, лечивших Веничку Ерофеева, крайне удивлялся, что у того, несмотря на то, что Веничка пил тяжело и страшно, одним бесконечным запоем, энцефалопатия не наблюдалась вовсе – он сохранил ясный ум, и в общении был мягким интеллигентным человеком.

Петя Колокольцев, отличник, победитель олимпиад, любимец учителей, тот, кто постоянно отчитывал меня за прогулы на общих собраниях, уже в старших классах стал закладывать за воротник. Пил чаще всего портвейн. Когда он выпивал, дурел сразу и бесповоротно, бормотал под нос, орал, нес околесицу. Но поначалу все его пьянки носили безобидный характер и не мешали учебе. Потом он вдруг стал прогуливать школу. А когда появлялся, от него резко несло перегаром. Родители у Пети были людьми из научной среды. Они и представить не могли, что с их сыном, умницей и пятерочником, может случиться что-то подобное. Тем более что отец не пил. Правда, однажды, когда я притащил пьяного в зюзю Петю домой, я услышал упрек от матери: «Весь в твоего отца!» Видимо, дедушка у Колокольцева все же закладывал… Чем дальше, тем хуже. Из десятого класса бывшего старосту едва не выгнали. Он все же получил аттестат, но с шестью тройками. Ни о каком поступлении в Университет речь уже не шла. Родители решили, что сын будет поступать на следующий год, а пока пусть лечится – и отправили его в какую-то клинику (по-моему, психиатрическую), где, по мысли родителей, он должен был быстро придти в себя, и «стать человеком»…

Я встретил Петю в июне возле метро. От него несло бомжом – по всей видимости, он несколько дней не ночевал дома. И, наверное, сбежал из больницы. Он был почти невменяем, общался, с трудом ворочая языком. Потом кинулся за какой-то теткой – клянчить мелочь… Я встречал его на том же месте неоднократно. Он крутился на пятачке у метро, стрелял на опохмел. Когда я видел его в последний раз, то сунул денег. Он взял их трясущимися руками, хрипло прокаркал: «Спасибо!» и тут же нырнул в «Аптеку», где купил себе «Настойку боярышника». Пузырек он опустошил в считанные мгновения, и блаженно улыбнулся.

Смотреть на него было настолько страшно, что я бросил пить на целую неделю. Но потом опять развязал. Какое все же счастье, что у меня есть генетическая врожденная защита от алкоголя – и он не способен меня уничтожить. Но Колокольцева, на всякий случай, я всегда берегу в памяти. И когда слишком много пью, он является спасительным фантомом из ее глубин и грозит мне пальчиком: «Смотри! Станешь таким же, как я!» Не дай Бог. И вы тоже вспоминайте почаще Петю Колокольцева.

* * *

Взрослые – удивительно противоречивы. С одной стороны, они говорят – нельзя доверять незнакомцу. И если некий абстрактный дядя вдруг предложит тебе конфетку, надо сразу бежать от него сломя голову. Потому что никакой конфетки у дяди нет. На самом деле дядя только и думает о том, как бы украсть какого-нибудь толстого ребенка. Нет толстого, сойдет и худой. От этих страшных рассказов волосы на голове шевелятся, и развивается глубокая паранойя, и еще долго потом не отпускает страх, что когда-нибудь тебя могут украсть из семьи, отлучить от родных людей. Хотя потом выясняется, что все совсем иначе – и родные люди состарятся и именно их заберет некий абстрактный дядя… по имени Смерть. Или не состарятся, просто уйдут с этим дядей. Такое тоже случается, и довольно часто. С другой стороны, повсеместно (на улице и дома, в школе и во дворах) я слышал истории о том, как звезду того или иного фильма ассистент режиссера нашел прямо на улице. Вот прямо так. Подошел и спросил: «Мальчик, ты в кино сниматься не хочешь?!» Все эти саксесс-стори были настолько распространены, что в них искренне верили даже самые недоверчивые к людям умные дети. Если бы ко мне в свое время подошел дядя-ассистент режиссера, я бы пошел за ним с горящими глазами. Идеей сниматься в кино одно время я был буквально одержим.

Вот бы понять, почему даже самые застенчивые дети мечтают попасть в объектив кинокамеры. И главное, подсознательное желание прославиться – полная чушь. Мне просто хотелось быть в кино. Необъяснимая, ничем не обусловленная с точки зрения логики, блажь. Хочу быть маленьким киноактером, играть роли, произносить текст. Хочу – и все тут. При этом я понятия не имел, как делается кино. Я смутно представлял себе некое священнодейство, в ходе которого на пленке появляется фильм. А главного героя уже потом, наверное, врезают в кадр… Технологическая сторона вопроса меня не волновала. Но мне чрезвычайно хотелось стать частью этого удивительного мира – кино.

Вселенная так устроена. Если у человека (даже маленького человечка) есть какое-нибудь сильное желание, оно обязательно начнет реализовываться. Но не сразу. А через особые сигналы судьбы. Через пространство ему приходит информация: слухи, предметы, люди… Вскоре моя мама пошла в гости к подруге. И там я познакомился с удивительным мальчиком Сашей. Этот Саша был года на полтора меня старше. Для него я был малявкой. Но, как и я, он буквально бредил кинематографом и мечтал сниматься в кино. Так что мы нашли общие темы. Я не знал буквально ничего из того, что помогло бы мне осуществить свою мечту, а вот Саша владел целым багажом знаний по нужной теме. К тому же, он жил в районе Проспекта мира и каждую неделю мотался на улицу Эйзенштейна, где располагалась Студия имени Горького, чтобы принять участие в кинопробах. О пробах всегда сообщали загодя. Как правило, объявление вешалось на специализированной доске на киностудии.

Услышав о том, что у меня есть возможность принять участие в пробах, я буквально загорелся этой идеей. И принялся уговаривать маму – «отведи меня на пробы, ну пожалуйста, отведи». Но ей как обычно было не до меня. И тогда я однажды встретился с Сашей и отправился на пробы самостоятельно. Искали мальчиков от семи лет. Для военной драмы о концлагере. Мне было шесть. Это было проблемой, учитывая мой невысокий рост и худощавое телосложение. На киностудии, когда я пришел, уже толпились десятки мальчишек. Все с родителями. Красиво одеты. В галстуках-бабочках. И выглаженных костюмчиках. Вызывали по спискам. Саша прошел одним из первых. И затем, насвистывая, горделиво удалился – судя по его поведению, главная роль была у него в кармане. В конце концов, в коридоре я остался совсем один. Заглянул в кабинет.

– Можно зайти?

– Ты кто такой, мальчик? – спросил строгий мужчина в очках. Он собирал портфель, и кажется, совсем меня не ждал.

Я очень смутился. Вспомнил, что Саша рассказывал мне, что в кино – главное не теряться, и прокричал как можно громче:

– Я на пробы для кино!

Мужчина поморщился:

– Ну, проходи…

Первым делом он спросил, сколько мне лет.

– Семь, – соврал я.

– В школе учишься? – поинтересовался киношник.

– Да.

– Хорошо учишься?

– Хорошо.

– Задают много?

– Много. – И выпалил: – Ну что?! Я вам подхожу? Возьмете меня в кино?! Я очень хороший! Хорошо учусь! Я смогу сниматься! – В школу я пошел в шесть лет. И уже успел ее возненавидеть.

Видимо, в моем голосе было столько энтузиазма, что очкарик проникся.

– Понимаешь, – помялся он, – мы уже, в общем-то, набрали ребят… Тут же целая комиссия работала. Не только я. Все уже разошлись. Думали, больше никого нет.

– Мне очень надо! Очень надо в кино! – проорал я во все горло, громко, не теряясь – как советовал Саша.

Мужчина помассировал виски.

– Хорошо-хорошо, – сказал он. – Только не надо так кричать… Голова… Позови маму. Я с ней поговорю.

– А мамы нет, – ответил я растерянно.

– Как нет? – удивился он.

– Так. Я один.

– А мама что же?

– Мама не знает, что я пришел…

Некоторое время он внимательно смотрел на меня.

– Сколько тебе лет, ты сказал?

– Семь.

– Да-да, понятно… Знаешь что, – он кивнул. – Твое фото есть в архиве студии?

– Н-нет, – я помотал головой.

– Сейчас мы сделаем твое фото. И включим его в архив. И тебя обязательно пригласят на другую картину.

– Правда? – спросил я недоверчиво.

– Конечно, – заверил он меня, – ассистент режиссера, когда подбирает мальчиков на роли, первым делом просматривает архив. Так что у тебя будет, так сказать, приоритет.

Мы прошли в кабинет, где довольно быстро меня отсняли на светлом фоне – фас и профиль, как снимают уголовников. Затем киношник записал мой телефон. И, сказав, что у него срочные дела, спешно взял подмышку толстый портфель с расползающимися бумагами и удалился.

В нетерпеливом ожидании я провел несколько недель. Мне никто не звонил. И я, расстроенный, понял, что, наверное, этот дядя в очках без конфеток со Студии имени Горького меня обманул.

И вдруг мама сообщила, улыбаясь:

– А ты знаешь, что тебе звонили с киностудии? Тебя берут сниматься в кино.

Меня захлестнуло волной счастья. Вне себя от радости я бросился звонить Сереге – делиться необыкновенным известием. Потом – Саше. Мечта сбылась. И я пребывал на седьмом небе. Саша, правда, был не слишком доволен. Проворчал что-то вроде: «Поздравляю». Слова мамы прозвучали, как гром среди ясного неба:

– С первым апреля, сынок!

Вряд ли она предполагала, как для меня это важно. И конечно, она и представления не имела, что я успел побывать на киностудии, и все это время ждал звонка. Как еще совсем недавно счастье, так теперь меня захлестнула жгучая обида. Слезы хлынули из глаз. Испытывая глубочайшее разочарование, я разрыдался.

Мама была поражена моей реакцией. Пыталась меня утешить. Но безуспешно. Долгие годы потом я вспоминал этот жестокий розыгрыш. Со временем боль ушла. Остались лишь воспоминания. Но как аккуратен я теперь по отношению к фантазиям своих детей. Как боюсь их ранить неосторожно. Душа ребенка – хрупкий цветок. Его надо возделывать бережно. Он может расцвести. А может высохнуть. И человек с сухой душой, которую загубили еще в детстве, будет приносить окружающим только боль и страдания…

Мне уже было лет десять, когда вдруг в самом деле позвонили со Студии имени Горького. Меня звали поговорить о возможности сниматься в кино. А я уже перегорел к тому времени. Мечта во мне погасла, как лампочка. Идти, не идти? Я посоветовался с мамой. И она поддержала меня: «Конечно, идти. А вдруг что-нибудь получится?».

На сей раз снимали не художественный фильм, а документальное кино о каком-то известном революционере. Режиссер счел, что я очень похож на него в детстве.

– Отлично, – воскликнул он, увидев меня, – подрос, как я и предполагал, но это и к лучшему. – Обратите внимание, – сказал он коллегам, – тот же типаж.

– В детстве он выглядел совсем не так, – возразила женщина с пышной прической.

– Это неважно. Нам важно показать героя. Он – герой! – режиссер подбежал, схватил меня пальцами за подбородок и приподнял его. – Герой! – повторил он.

– Ну не знаю, – не унималась женщина.

– Все, это решенный вопрос! – отрезал режиссер. – В конце концов это мой фильм!

Оказалось, что весь процесс, который занял целый день, заключается в съемке одного-единственного кадра. Меня переодели в одежду дореволюционного кроя. Запомнилась жилетка с маленькими кармашками и тяжелые туфли. После чего «героя» установили посреди старинного интерьера. Я должен был локтем левой руки опереться на этажерку, а в правой вытянутой руке сжимать книгу. Поза была до того неестественной, что я боялся грохнуться – и испортить кадр. Между тем, сделали примерно сотню снимков. Вошли они в картину или нет, не знаю. Фильм я не видел. А крошечный гонорар забрала себе мама. Она сказала, что это справедливо, поскольку я, «невозможный ребенок», опять разорвал единственные штаны. И придется, по всей видимости, покупать новые. А у них на это совсем нет денег.

За постоянное отсутствие средств на мое содержание я на родителей иногда злился. Порой презирал их за непрактичность, неумение заработать. Они говорили, что предпочитают покупать книги, а не вещи. На деле, у них не было денег ни на вещи, ни на книги. То есть совсем не было денег. Впрочем, так жили почти все в нашем районе. Во всяком случае, абсолютное большинство.

Чуть позже, когда я уже весьма подрос, эта крайняя нищета жителей спальных районов столицы (о которых принято думать, что они как сыр в масле катаются) породила своеобразную моду. Мы ходили в телогрейках и кирзовых сапогах. Я свои кирзовые сапоги нашел на даче, на антресолях. Их носил еще мой прадед, красный комиссар в Гражданскую и командир в Великую отечественную войны. Носились кирзачи хорошо. А еще на них удобно было, разбежавшись, съезжать с ледяной горки. Это был особый шик. У меня телогрейка была черная. У Сереги – ужасного грязно-зеленого оттенка. На ней по трафарету мой друг вывел синими чернилами: «Не бойся, я хороший!» Нас и не следовало бояться. Мы были хорошие. Хотя в кармане мы носили складные ножи и кастеты, иногда – заточенные электроды и цепи. Но использовали их только для самообороны. А обороняться приходилось время от времени – и довольно жестоко.

Однажды мы с Серегой ехали в пустом трамвае к метро «Пролетарская». На одной из остановок в салон зашли трое парней постарше. И сразу проследовали к нам. Расселись вокруг. Сразу стало понятно – ребята ищут с кем подраться и у кого отнять все, что только можно… На «Пролетарской», поговорив по душам, мы расстались почти приятелями. Волчата из спальных районов своих не кусают. Они стаей отправились искать жертву, которая им по зубам. А мы поехали домой – с нехорошим чувством от того, что могло произойти.

* * *

Счастье – категория относительная. Каждому свое. Как любая тонкая материя, оно отлично характеризует людей. Кто-то испытает это чувство, если у соседа корова сдохла. А кто-то имеет редкий дар – радоваться за другого. И испытывает счастье, если корова у соседа, к примеру, не сдохла, а напротив – воскресла. Хотя такие чудеса с бездушной скотиной встречаются, по правде говоря, крайне редко. И если произошел такой случай в последние годы, то где-нибудь совсем в глухомани, откуда слухи о воскресении коровьем до наших культурных столиц не доходят…

Я испытываю счастье, блуждая в воспоминаниях детства. Их будит сейчас спальный район Москвы, где я вырос, где я прогуливаюсь с Ларсом. Возвращаться в такие места, я в этом абсолютно уверен, очень и очень полезно для Души. Видишь дерево, рядом с которым играли с пацанами в ножички, расчерчивая условную планету на свою и чужую землю. Продуктовый магазин – совсем не изменился, та же витрина и покосившаяся вывеска «Гастроном». Дядька в тренировочных с растянутыми коленками. Ба, да это же бывший спортсмен из третьего подъезда! Узнаешь его, считываешь знакомые приметы местности – и в груди начинает тлеть, а потом разгораться подлинное счастье. Даже запах горящей помойки (казалось бы – экая мерзость) наполняет сердце радостью. Потому что твои друзья когда-то подожгли точно такую же, и вонь стояла на весь район…

Ларс не дает задержаться в этом мгновении счастья, все тянет и тянет вперед, как локомотив вагоны поезда дальнего следования. Пейзаж проносится мимо, и ускользает. Человек отличается от собаки этим самым желанием иногда остановиться, запрокинуть голову, посмотреть на плывущие в небе облака. Наполнить самое себя воспоминаниями. И почувствовать, что жить – это не только боль и непрерывное движение, но и огромное счастье. Ларсу ни к чему сентиментальничать. Он ненавидит стоять на месте. В этом он похож на некоторых людей. Такие, если замрут на мгновение, тут же сломаются. Потому и прут по жизни напролом, распихивая всех локтями. Они, как животные, не способны ощущать запах жизни, насыщенный аромат воспоминаний.

Однажды на даче я привязал к Ларсу две тяжелые автомобильные покрышки. Кинул палку. Он рвал изо всех сил, тянул их за собой. И был настолько убедителен в своей мощи, что я порадовался, что не привязал его к забору. Была такая глупая мысль. Он снес бы и забор.

– Хорошая собака, – говорит бывший спортсмен, проходя мимо, улыбнулся. Хотя он состарился, и, судя по всему, много пьет, улыбка у него обаятельная. – Бультерьер?

– Буль, – ответил я.

– Можно погладить?! – И поспешно: – Шучу, шучу, парень… – Улыбаясь и качая головой, счастливый человек шагает прочь, в сумке позвякивают бутылки.

Я за него порадовался. Некоторым для счастья нужно совсем немного. Только они, в отличие от меня, совсем никуда не идут, все время стоят на месте и глядят на облака – через стеклянное донышко бутылки или граненого стакана. Их право. Я его уважаю.

* * *

В Банде (они сами так называли свою компанию) верховодил Рыжий. Остальные всеми силами старались выделиться, угодить ему – гнусными выходками, изощренной жестокостью – они постоянно бахвалились своей безбашенностью, стараясь перещеголять друг друга. Сложно было предсказать, кто первый отправится в тюрьму, а кто на тот свет. Но то, что ребята кончат плохо, я всегда знал. С определенных пор у меня была только одна задача – поторопить их туда.

Рыжий, конечно, производил впечатление. Он внушал страх не только детям, но и взрослым. Некоторые учителя его откровенно боялись. Военруку он, придя на дополнительные занятия в тир, выстрелил из «мелкашки» в ногу. Подрался с трудовиком. И так запугал несчастную учительницу математики, что она уволилась из школы. И, подозреваю, больше уже никогда на эту работу не вернулась. Рыжим в буквальном смысле он не был. Волосы у него были бесцветные, редкие. Брови почти отсутствовали. Ранние залысины белели надо лбом. Хмурая вертикальная морщина рубила лоб над толстой переносицей. Глаза у главаря Банды были водянистые, голубые, невыразительные. В них будто плескалась мутная жидкость. Весь нос был испещрен крупными коричневыми пятнами. Скорее всего, за эти солнечные следы его и прозвали Рыжим. Фигура у него была коренастой, в глаза бросались очень длинные толстые руки. По мере того, как он взрослел, плечи становились все шире, и тяжелые ручищи он носил, свесив, перед собой – как горилла. Типом он был мрачным. Если улыбался, то одной стороной рта, обнажив выщербленные зубы – передний сломан. Мне настолько не нравилась его улыбка, что хотелось выставить перед собой ладонь, чтобы не видеть его искривленный рот. Вкупе с пустыми глазами улыбочка выглядела чудовищно.

Самец тоже был крепким, отчаянным, первым бросался в драку. В отличие от неандертальца Рыжего, он смотрелся настоящим красавцем. И кажется, это осознавал. Когда ему было лет десять, он придумал отвратительное развлечение – заманивать девчонок в подвал и раздевать. Он срывал с головы очередной жертвы шапку – и обещал отдать, только в том случае, если она согласиться пойти с ним в подвал – целоваться. И ведь находились такие дуры, шли, опасаясь, что, вернись они домой без шапки, родители будут сильно ругаться. В подвале малолетние подонки вчетвером накидывались на жертву, раздевали ее догола – и начинали куражиться – пока она рыдала от страха и унижения. Попавшим в подвал девчонкам, полагаю, очень повезло, что в те времена еще не было телефонов с видеокамерами, а фотоаппараты были весьма дороги… Эти развлечения Самца предваряли другие, еще более омерзительные… Позже они стали насиловать девушек, угрожая, что всем расскажут, если пострадавшая вздумает пожаловаться, родителям или того хуже – в милицию. Страх огласки позорного унижения в подвале заставлял их молчать. Так часто бывает. В этом смысле информационная эпоха лучше. То, что не расскажет жертва, поведает ролик в интернете.

Многие из пострадавших затем начинали тянуться к насильникам. Вокруг членов Банды всегда крутились девчонки. Порок притягателен. И эта особенность психики всегда казалась мне наиболее ущербной. Некоторые девицы даже дрались между собой за внимание Самца – он был законченным подонком, но обладал странной привлекательностью для противоположного пола.

Еще один из них, Сани (погоняло получил по фамилии – Санин), делал на уроках труда ножи. Самец обращался со своими девицами отвратительно. И как-то раз одним таким ножиком отрезал одной из девчонок фалангу мизинца… Так он развлекался. Самое удивительное, через некоторое время она простила его – и снова стала с ним «гулять». Хотя отлично знала, что время от времени ее избранник притаскивает в тот же облюбованный ими подвал девчонок – и насилует их, после чего дарит приятелям. С одной жертвой молодые люди как-то раз перестарались, и после изнасилования бутылкой у нее открылось кровотечение. Труп этой девушки нашли в Москва-реке.

Разумеется, у читателя может возникнуть вопрос, откуда мне известны такие детали. Ведь я же не присутствовал при изнасиловании. Забегая вперед, дабы избежать дальнейших вопросов, скажу вам, что видел материалы дела. Но все это еще было далеко впереди. Пока же ребятишки взрослели – и все яснее ощущали собственную безнаказанность.

Ножи Сани метил фирменным знаком – на лезвии выбивал полукруг – полумесяц. Рукоятка тоже была характерной – с двумя стальными кольцами. Сани был невысокий, худой. Может, поэтому именно он первым в драке достал нож. Потом уже все они были вооружены фирменными ножами от Сани, не расставались с ними. И резали свои жертвы, и пытали их, без колебаний. А Сани даже испытывал заметное удовольствие, нанося удары ножом.

Их не зря боялись. Уже в пятнадцать лет они были готовыми убийцами. Человеческая жизнь для них не имела ценности. Встретив Банду, лучше было перейти на другую сторону дороги. А если у вас с ними были проблемы – бежать без оглядки… После того, как я высказал предположение, что это они убили Камышина, меня они зачислили в категорию врагов. Я знал, что рано или поздно мы встретимся, и с ужасом ожидал этой минуты. Умирать очень не хотелось. В то же время противостояние с Бандой мне представлялось довольно увлекательной игрой. Я, словно, был одиноким героем, которого выслеживают враги…

Четвертый член Банды, Цыганок был высоким, но очень худым. А еще – суетливым, вертлявым и злым. Его отец был чистокровным цыганом. Но в семье не остался – сделал ребенка и ушел за вольным ветром. Цыганок с мамой жил со мной в одном доме, в соседнем подъезде. Это была несчастная полная женщина с печальным, будто вечно обиженным на судьбу лицом. Сына она любила, но называла своей бедой, явно с ним не справлялась. Он делал все, что считал нужным, а матери постоянно хамил, ругался на нее прилюдно матом и говорил: «Хоть бы ты поскорее сдохла!»…

Мне удавалось избегать встречи с ними около полугода, но в конце концов меня все же отловили на футбольном поле. Глупо кричать «Милиция!» в такой ситуации. Пока они приедут, ты уже будешь лежать на земле, захлебываясь собственной кровью.

– Все, – сказал Рыжий, сплюнул сквозь зубы. – Пора за базар ответить.

Я угрюмо молчал. Сердце глухо бухало. И дыхание стало прерывистым. Разумеется, я испугался. Меня собирались убить. А совсем рядом бегали беспечные ребята, играли в футбол. Мы же стояли за воротами, возле ограды детского сада. В голове промелькнуло: «Не станут же они меня убивать здесь?» Но я знал, что станут. Об их «подвигах» говорили все. Мало, кто сомневался, что эти отморозки способны на всё.

Сани придвинулся, в руке он держал один из своих ножей.

– Ну чего, малой? – спросил он. – Ссышь, когда страшно?

Он дернул рукой, и я подался назад. Рыжий схватил меня за плечо, толкнул вперед. И острие ножа уперлось в живот, прорезало куртку и рубашку, проткнуло кожу. Я вскрикнул. На светлой ткани появилось кровавое пятно, стало расти. Оглянулся. Мимо проходила пара с детьми. Я уже хотел окликнуть их. Но тут Рыжий отпустил мое плечо. И я отшатнулся. Зажал рану ладонью.