Текст книги "Клятва рода"

Автор книги: Степан Мазур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Растешь, малыш, растешь. Что ж, пора и останавливать. – Ахаим поднялся, расправил крылья. Когти сверкнули, как на солнце, глаза запылали огнем. – Докажи, пройди через меня.

– Рискуешь, Ахаим, рискуешь. Твоего имени нет в записях людей. Канешь в Лету, как сотни до тебя. – Коляда поднялся, приготовившись к битве. Рельефные мышцы вздулись, готовые к любому движению.

– Как и многих других… Со временем все забывается, все исчезает… Это все когда-нибудь должно кончиться. Мы слишком много знаем… Прощай… – Ахаим взревел так, что откуда-то сверху посыпались камни, бросился на заступника, замахиваясь широкой пятерней с ножами-когтями, что с легкостью рубят камни. Подземные воины – идеальные орудия войны.

Но перед демоном стоял уже не человек. Оболочка редко говорит о внутреннем содержании. Сейчас в человеке перед ним ожил бог, такой же, как в каждом. Но не всем удавалось разбудить его.

Крестообразный меч описал дугу и застыл. Ахаим прекратил движение, рухнув на землю двумя половинами.

– Не свет я вам принес, но меч… – прошептал Коляда и переступил через сгорающий пепел демона. Демона, чье имя умерло вместе с ним.

Ворота разнесло в щепки после первого же удара, внутренней силе Пророка позавидовал бы любой из демонов или ангелов. Рожденный человеком может достичь великих высот, если не будет сам себя останавливать.

Меч Спасителя пылал, горел огнем, по клинку бегали алые искры. Воздух вокруг раскалился, потрескивал, как камни в пустыне к вечеру. Один широкий замах – и от ворот осталась лишь оплавленная груда камня, обломки железок и опаленных досок. Магические знаки исчезли вовсе, как будто были написаны на воздухе.

Коляда перешагнул обломки врат, попав на самый высший, то есть первый, адский круг. Едва нога ступила за пределы ворот, как со всех сторон, словно из-под земли, в атаку бросились полчища мелких бесов, желтоватых созданий не больше двух локтей роста с мелкими хвостиками и кошачьими коготками на всех четырех лапах.

Тяжелый двуручный меч в борьбе с сотнями бесов был малоэффективен, практически не применим – по одному замаху на каждого воина, так и к вечеру не управишься.

Посланник судьбы воздел левую руку над головой. Красный адский свет прорезал синий цвет от руки, сначала он образовался на ладони, потом спустился по запястью, пока не охватил все тело. Упругий кокон замерцал, пошел играть бликами света, затем произошел взрыв. От тела во все стороны потянулась синяя взрывная волна. Земля на пути волны и стаи опешивших бесов – все покрылось ледяной коркой. Полчища мелкой нечисти застыли на месте, словно вырезанные из камня фигурки.

Коляда довольно кивнул, опустил меч острием к земле, коснулся ее кончиком и сказал два слова. Он говорил негромко, но эта пара слов покатилась по подземелью, отдаляясь от него, словно жила сама по себе. Земля под острием меча отступила, пошла ступеньками, давая возможность уйти на второй адский круг…

Грудь тяжело вздымалась, липкий пот стекал со лба и путался в длинных иссиня-черных волосах уставшего человека. Мышцы рук сводило судорогой, меч давно не казался легким, но с тех пор как он впервые извлек его из ножен в этом месте, обратно в ножны пихать не приходилось. Угольки тлеющих глаз в черных мрачных разломах никак не давали покоя.

Часто ловил себя на мысли, что уже заставляет себя идти, через силу, словно ноги в зыбучем песке. Будь он простым человеком, давно бы уже рухнул от истощения – в бесконечных подземных просторах скитался уже седьмой день, без еды, воды и полноценного воздуха. Дышал ядом разломов. Он не испытывал потребности даже во сне, но сама атмосфера этого места настойчиво истощала внутренние силы. Как лужа иссыхает под палящими лучами полуденного светила, так иссыхал он. Хотелось просто прилечь на голую сырую землю, подложить под голову камень и забыться долгим беспробудным сном. Ад поощрял любые слабости, низменности: «Зачем идешь дальше? Отдохни, дорога никуда не денется», «Тебе это надо? Пусть другие этим занимаются!», «Да за твой подвиг тебя еще и проклянут».

Странник понимал, что поддаться этим навязчивым мыслям означает то же самое, что отдать врагу оружие и повернуться спиной. Стоило отступить хоть на шаг от намеченного, как ты уже бежишь от себя самого. И ведь на земле, среди людей, под «подставь другую щеку» подразумевал совсем другое. Откуда только потом понабралось этих последователей в рясах? Возомнили себя толкователями. Стоило обронить слово, как оно становилось нерушимым законом, и ведь не понимает человек, где действительно законы, а где просто мысли вслух… Толкователи его мыслей, вереницы святых, последователей, мессий… Люди вообразили, что кто-то их пустит наверх, бездельников, не совершивших ничего доброго из того, что проповедуют.

– Мало жить, не совершая грехов, надо еще и добро творить, – услышал он свой шепот, который прокатился по гулким пещерам чередой взрывов и грохотом камнепада.

Боковым зрением узрел руку, тянущую за полы одежды. Почему-то только сейчас понял, что трудно идти из-за тысяч подобных рук, оттягивающих назад, останавливающих. Так вот они и есть – души, незримые, словно ветер, и такие же невесомые. Недаром за три дня пути не узрел ни одного котла с булькающей смолой, высокой дыбы, кипящей сковороды, компостных ям.

Понапридумывали же. Пытки, совершающиеся на земле, не применимы в аду, ибо ад и рай там, где существуешь. Существуют, конечно, фанатики, коим обязательно в Вальхаллу, Вифлеем, Преисподнюю, Ирий, Нирвану, Нихель, Небеса и Подземелья, Иномирье… Каждый зовет по-разному, но не придумано еще лучшего испытания после смерти, чем одиночество. Остаться один на один со своим пройденным путем, подумать, переосмыслить, решить, разрешить, покаяться, поклясться, придумать, перепланировать, вспомнить, забыть, вернуться, остановиться. И рай, и ад у каждого свой. Мысли порождают миры. Вариантов столько же, сколько придумано.

Скитаются мириады душ по всем мирам от первого Творения до последнего мгновенья, воплощаются, исчезают, создают, разрушают и растворяются в потоках времени, скачут в прошлое и ныряют в будущее. Они окутывают каждую минуту существующего, их число не поддается счету. Они и есть то, что каждый зовет по-разному, но смысл один – Творец.

Коляда отмахнулся от душ – всего времени бесконечности не хватит, чтобы объяснить каждой из душ ее предназначение, сама должна понять, для этого и существует. Обронил:

– Не ждите утешения ни в жизни, ни после. Все равно в итоге все придется постигать самим, без оглядки и мудрого руководства. Ибо мудрец в каждом из вас, прозрейте же наконец!

Души шарахнулись от него. Идти сразу стало легче. И ведь привыкли, что один, обязательно избранный, знает больше других, ждут, что укажет, поможет и объяснит. Избранный, конечно, и объяснит, и укажет, но только туда, куда ведет один из множества вариантов. Из бесконечно возможных.

Шагая, закрутил головой: мелкие глазки чертей и бесов куда-то исчезли. Или они притомились шпионить за живым в бесконечном царстве мертвых, или он дошел до того места, где обитают совсем другие монстры.

Красная земля под ногами быстро желтела, то и дело попадались россыпи песка, и наконец, все вокруг превратилось в сплошную пустыню. Ноги стали утопать по щиколотку, хорошо еще песок не был раскаленным, как в пустынях под солнцем, здесь вместо солнца светит сама земля, разбрасывая ненадолго мрак.

– Дороги, дороги, все в мыслях и слове, – шептал он сам себе, чтобы не забыть, как вообще слышится человеческая речь. – И почему, чтобы сделать плохое дело, достаточно и мгновения, а для достижения хорошего может не хватить и жизни?

Вопрос укатился вдаль. Порыв неизвестно откуда взявшегося ветра откинул пряди волос, песок вздыбился, закружился, обрисовывая могучую песочную фигуру без ног. Через минуту перед глазами на четыре метра возвышался могучий воздушно-песочный элементаль. Джинн.

– Ашаим! – Странник вскинул меч. – Подкинь до геенны огненной, с братом повидаешься.

– Как ты можешь называть моим братом жалкого эфрита? – Голос джинна прокатился рокотом, так похожим на рев урагана.

– Джинны, эфриты, ундины, големы… Воздух, огонь, вода, земля… Четыре стихии из общего начала… Как можете вы отрицать друг друга?

Джинн взъярился, песок закружил пуще прежнего, пустыня вокруг в один миг обратилась в песчаную бурю, частицы песочной пыли застлали и без того неяркий свет. Джинн пытался уничтожить дерзкое двуногое создание, одно из многих, коим во владения Творец отдал весь мир.

– Ашаим! Ты ведешь себя, как человек в гневе! – Коляда постарался, чтобы его слова были услышаны непокорным джинном. – Ты унизишь себя до подобия двуногого? Как сможешь сам себя уважать?

Воздушного элементаля пробрала дрожь, настолько этот «двуногий» был силен. Бурю пришлось прекратить.

– Почему ты сравниваешь меня с двуногими?

– Да так же все от одного корня произошли, а грызутся меж собой по любому поводу, малейшее расхождение – повод для войны.

Джинн сложил могучие руки на груди, затих.

– Ашаим, а может, это вы их научили? Как-никак, элементали – древнейшие создания, первоосновные.

– Не ищи оправданий! Мы ни при чем!

Пророк усмехнулся:

– Уже и за всех говоришь? А как же братья? Сестры?

Джинн воздел руки к небу, прогрохотал:

– А вот у них и спроси, ближайший – эфрит. Может, он чего. А я нет!

Джинн охватил незримой, прозрачной пеленой воздуха, вскинул над землей и помчал что есть мочи к огненной геенне.

Коляда не успел опомниться, как уже стоял в десятке метров от пылающего жаром разрыва. Насколько хватало глаз, в огромном котловане пылало целое море раскаленной магмы, переливаясь желтым, красным и зловещим оранжевым цветом.

Геенна не только давала колоссальную температуру, но и освещала все вокруг не хуже дневного светила. То и дело в сотнях метрах друг от друга в небо взвивались гигантские буруны, фонтаны взрывались и взлетали на десятки метров вверх, швыряя во все стороны мириады брызг. На солнце такие явления назвали бы протуберанцами.

Глаза оторвались от дивного зрелища в поисках джинна, но того давно и след простыл.

– М-да, древнейшее бессмертное создание, силы немерено, но с разумом беда, – обронил Коляда сам себе.

– В семье не без уродов, – раздалось со стороны геенны.

Магма взорвалась совсем близко к берегу, капли раскаленного вещества едва не попали на ноги. Из чудовищного фонтана появилась пылающая голова с огнем вместо волос и парой угольков вместо глаз.

– Ах, Эфраим… Как дела в центре Земли?

– Греется старушка, тепла еще хватает. Уже, конечно, не то время, когда огнем было охвачено все вокруг, но пока еще есть где разгуляться. Живем.

– Рад за тебя. Скажи же мне, а не видал ли ты в геенне двух перводуш?

– Сам знаешь, растворяются они здесь быстро, не выдерживают.

– Первые души не так-то легко растворить.

– Нету здесь таких, – эфрит, совсем по-человечески печально вздохнул, – наверное, на другом берегу. Там же сидит и Она, ждет.

Коляда вскинул брови:

– Как? Разве Лилит до сих пор здесь? Она же…

Эфрит перебил:

– Да, здесь, здесь. Непонятно мне это человеческое: страдают, ждут, печалятся, грустят… Сидит уж которую тьму лет, иногда только Каин навестить приходит. Они оба отверженные, непонятые…

В горле встал ком, язык прилип к небу, Коляда просипел:

– Эфраим, молю тебя, перенеси меня к ней.

– Но…

– Никаких «но»… Она грустит из-за него… и не уйдет отсюда, пока они там. А ведь она живая, смерть обходит ее стороной. Живым надо быть наверху, но…

– Ты же сам сказал никаких «но»… Садись… Эх, люди… Как еще живете?

* * *

Скорпион.

Пытки памяти – 2.

Скорпион закричал:

– Довольно! Хватит! Не хочу видеть Лилит! Зачем мне ее память?

Фигура Меченого появилась, прервав видение:

– Не хочешь видеть мать, отец не является, брату не веришь. Может, на деда глянешь? Семья так просто не отстанет, поверь мне на слово.

– На деда?

Еще одним ударом пробрало все тело Скорпиона…

Новое видение захватило сознание…

Световит поставил ногу на валун. Взгляд устремился вдаль, благо с холма видно весь дивный сад, от самого начала у подножий одиноких гор до соседних скал, что лежат на самом закате. Сад словно находится в некоей резервации – сотворенная неведомыми богами ложбина посреди огромной пустыни. Оазис с густой растительностью и подземными ключами чистейшей воды посреди вечного зноя. Сборочный цех новых людей. Старые уже не устраивают.

Глаза зацепились за две фигуры, понуро идущие прочь из сада. Только что два человекоподобных существа выдворили их прочь и загородили вход обратно. В руках огромных созданий неведомое оружие – бронзовые мечи. Мечи блестят так, что, кажется, пылают огнем. Отражают свет тысяч бликов солнца.

«За что выгнали тех двоих? Заступники?»

Световит замер в ожидании. Все равно рано или поздно придут на эту возвышенность, так как из зеленой ложбины можно выбраться только здесь, другого пути нет. Еще дети – Родослав с Миромиром об этом говорили. Поскитались по миру, знают многие места… А идти навстречу, убивать бугаев и ломиться в сад силой смысла, да и причины, нет. Но за что же наказали тех людей? Бредут так понуро.

Время шло, а изгнанники не торопились покидать дивный оазис, сидели напротив единственного входа, словно чего-то ждали – милости или прощения. Но хозяин этого оазиса выходить не торопился.

«Велес ждал? Или просто горд? К чему ему этот цех? Почему ушел с цветущего севера на знойный юг?»

Световиту прискучило торчать на камне высеченной песками и ветрами каменной статуей. Поправив за спиной огромных размеров лук с полным тулом каленых стрел с белым оперением, уверенным шагом направился в ложбину.

Первым его заметил изгнанный мужчина, привстал и сделал пару шагов навстречу, всматриваясь в него так, словно увидел самое небывалое на свете чудо. Световит хоть и был богом, сыном самого Рода, но к чуду себя не причислял – нагляделся чудес уже под завязку. В мире творений его отца удивительного столько, что восхищаться он в первые же века разучился вовсе.

Световит замер в десяти шагах от мужчины, давая ему время, чтобы привык, успокоился. Угрозы от него никакой. То, что лук за спиной, их не смутит: такое оружие им еще не ведомо. Недавно изобрел. Вряд ли догадаются.

– Кто вы и за что вас выгнали? – первым подал голос бог.

– Я Адам, а это моя… Ева, – ответил с запинкой Адам, – мы… ммм… прозрели… вот и выгнали.

Световит широко зевнул, мигом потеряв интерес к изгнанникам и саду в целом. Теперь понятно: просто Велес еще один конструктор, который, стремясь превзойти Творца, слепил и не смог воспитать. Сколько таких он уже видел за свою бессмертную жизнь? И зачем отец позволяет такие эксперименты в своей вотчине? Отсеивает племя? Улучшает породу людей? А может, вовсе потерял ко всему интерес? Вот мелкие божки и пользуются его благосклонностью, ограждаясь в своих экспериментах от всего мира, объявляя себя избранными, единственными богами всего сущего, объявляя себя чуть ли не Творцами. Каковы демиурги…

Бог резко повернулся и зашагал прочь. Резкий окрик заставил остановиться:

– Погоди, в мире ведь есть еще люди? Змей был прав?

Световит хмыкнул. Образ змея несет людям прозрение. Хитрая и подлая тварь везде норовит залезть первой.

Сухо обронил:

– Ты даже не представляешь, сколько в мире вариантов людей. Одни приходят, другие уходят… А сколько еще будет… Одних задумок сотни тысяч: от идеи изготавливать людей из подручных материалов до идеи выращивать из разных зверей…

Световит остановился, оборвал себя на половине слова. И зачем об этот рассказал человеку? Все равно ведь в своей одномерности дальше глаз никогда не узрит. Может быть, и заслужил только такой резервации в саду, ничем не отличаясь от растений или животных… О неясный конгломерат возможностей, как понять тебя единственно верно?

– Ты бог? – донеслось от мужика.

Световит резко развернулся:

– У тебя остался всего лишь один вопрос, и ты меня больше не увидишь. Ни ты, ни твоя… Ева. Да, я бог, сын Рода.

Адам погрузился в раздумья. Это новое ощущение, которое он обрел едва ли пару часов назад. До этого словно и не жил вовсе. Так, существовал. Сегодняшний день принес столько сюрпризов, сколько не давала вся жизнь в целом, с момента сотворения. А из чего, кстати, творили? Но заинтересовался другим:

– Прошу тебя, скажи мне, что у тебя за плечами?

На лице светлого бога заиграла понимающая усмешка:

– Ты вроде бы и не вопрос задал, а нашел способ выжить в час голода, в самый трудный час, когда начнешь постигать реальный мир, начнешь трудиться и работать.

Световит снял лук с плеча, протянул с разъяснениями, показал тул, полный стрел, наконец, наложил стрелу на тетиву из жил тура, поискал взглядом цель. Единственной целью были те самые двое застывших, как бездушные големы, сторожил у врат.

Светлый бог не раздумывая, пустил стрелу. Она захватила локон волос стражей, чуть коснулась макушки. Суровый страж лишь перевел взгляд вверх, силясь посмотреть себе на макушку, но ничего не получилось. Со вздохом опустил глаза, покрепче сжимая свой бронзовый меч, который как-то странно поблек.

– На, попробуй. Только не в этих. Убивать научатся твои дети, не ты. Дети всегда прогрессивнее родителей, а сейчас такие времена пойдут: реки крови, все в огне, потопе, смутные времена на тьму веков и так… пока не прозреете.

Адам пустил стрелу высоко в небо, пристально рассматривая, как оперенная палка улетает за пределы сада, прочь в горы, из душной резервации, зовущейся раем, навстречу неизвестной свободе.

– А скоро прозреем-то? – задал Адам вопрос, на который уже не мог получить ответа.

Третий вопрос.

Световит уходил вдаль, навстречу новым землям…

Скорпион закричал. Отчаянно и безнадежно.

Но брат больше не появлялся.

Одиночество разума плотно обхватило со всех сторон.

Часть 2
РАЗМЫШЛЕНИЕ

Эстония.

Больница закрытого типа.

Подземный этаж.

Ноябрь.

Мигая, загорелись белые лампы. Одинокие шаги прокатились по тихому, холодному помещению. Среднего роста женщина, с пронзительно зелеными глазами и длинными черными волосами, собранными в пучок за плечами, одетая в элегантную кожаную одежду и облегающие сапоги, включила свет и прошлась до металлических полок. Там, в металлических отсеках, застегнутые в мешки, ждали своего часа отжившие свой век люди. Там, среди десятка остывших тел, лежал тот, кого она выносила и вскормила, а потом по велению мужа предоставила судьбе. Мальчик должен был вырасти сам, в безвестности и без памяти родителей, иначе охотники баланса перечеркнули бы жизнь раньше, чем он научился говорить. Умертвив материнские чувства ради спасения дитя, она согласилась на все.

Все ради сына.

Его сердце еще бьется, медленно и редко, едва гоняя по венам остывающую кровь.

Перчатки упали под ноги, и рука, сорвав без видимых усилий нехитрый замок с зеленой печатью Нежити, потянула за задвижку. Печать взвилась в воздух, испаряясь ядовитым газом, светясь, как неоновый свет в лампах. Эмиссар в тот же момент должен был узнать о вскрытии, но печать под взглядом Лилит замерзла, растворившись не до конца. Молекулы газа потяжелели, оборачиваясь водой. Затем потемнели и рухнули на тело Скорпиона сухими льдинками.

Его тело было холодным, а глаза открытыми. Глаза заволокло чернотой. Белок отступил, теряя позиции под натиском яда. Только радужная оболочка еще отдавала оттенком зеленого, но и она со временем темнела, сливаясь с общим фоном.

По щекам Лилит текли слезы. Безмолвные и тяжелые, они достигали подбородка и обрушивались на холодную грудь. Мать разрывало на клочья при виде мучений младшего сына.

Ее пальцы коснулись его предплечий, и под ладонями вспыхнул синий свет. Он потек по пальцам и коснулся татуировок, пробуждая тотемы помимо воли обреченного хозяина. Крылья орла едва заметно шевельнулись, голова повернулась в сторону женщины. Орел приоткрыл клюв и снова застыл. Тотем скорпиона поводил жалом и щелкнул клешней. Пары ног медленно перебирали на месте, долго и тягуче, словно измазанные в меде или клее. Низший тотем жаждал вырваться из незримых оков, но хозяин безмолвствовал и энергии не давал.

Лилит убрала руку от орла и приложила обе к скорпиону. Синий поток усилился вдвое, впитываясь в очерненную татуировкой кожу и вокруг нее. Скорпион радостно помахал клешнями и исчез с предплечья, словно татуировщик забыл когда-то нанести этот рисунок на кожу шестилетнего Сергея. Теперь тотему хватало энергии, чтобы начать действовать.

Темноволосая вернула руки к груди. Один из ногтей увеличился в размерах и стал не тупее новой бритвы. Неглубокий разрез вдоль ребра в районе сердца сына получился моментальным. Кровь капля за каплей, тяжело и неохотно потекла вдоль ребер, под спину.

Лилит сделала второй разрез у себя на запястье, и быстрые капли потекли отпрыску на грудь. Красная кровь собралась небольшой лужицей и против воли физических законов потекла вверх, устремляясь к началу разреза. Едва кровь Лилит коснулась края, черная кровь потекла из Сергея интенсивнее.

Дева перестала дышать, слыша в полной тишине помещения морга стук собственного сердца и возобновляющийся стук сердца сына. Глаза вновь заволокло пеленой, и пришлось задушить на корню вскрик от радости, что белые губы сына наливаются алым и понемногу светлеют открытые глаза.

Истерзанный разум Скорпиона пополнился памятью крови матери. Вновь гены отца, потомка богов, смешались с первой сотворенной. Рожденное и сотворенное смешалось в Скорпионе, переплетаясь с ядом эмиссара. Маленький тотем судорожно активировал все резервы, меняя химический состав яда и разлагая на безопасные составляющие. Он боролся за тело изо всех сил.

За разум же боролся сам Скорпион.

* * *

Скорпион.

Пытки памяти – 3.

Кавказ (Алатырские горы).

Очень давно.

Крик разорвал небо, взлетел до самых небес. Снова острый клюв вонзился в бок, разорвал кожу, словно ножом, добрался до печени. Тело пронзило болью, такой, что в глазах потемнело, тело затрясло невыносимой дрожью, а сердце застучало часто-часто, разгоняя кровь в три раза быстрее.

Из разорванной раны горючим бурунчиком извергалась сама жизнь, тяжелые ручейки текли по животу, по бедрам, ногам и обрушивались на землю, вновь и вновь впитываясь в раскаленную на солнцепеке пыль.

Прометей стиснул зубы. За десятилетия мучений он кричал только в первый момент, когда проклятый клюв черного ворона, приспешника Зевса, разорвал кожу и вонзился в печень. В дальнейшем Прометей принимал эту нестерпимую боль как должное. Приступы переживал так же молча, как и жгучие лучи невыносимо палящего светила Гелиоса, что в союзе с Зевсом будет вечно пытать неразумного человека, дерзнувшего перечить богам.

Ворон поднял окровавленный клюв, посмотрел правым глазам в очи вечного узника, гаркнул хриплым нечеловеческим голосом:

– Отрекись от людей… Смысла же нет. За что страдаешь?

Прометей, как и сотни тысяч раз до этого, выжженными на солнце губами обронил:

– Прочь! Прочь…

Ворон что-то гаркнул в ответ по-своему, по-птичьи, то ли в очередной раз удивился человеческому упрямству, то ли решил, что перевоспитывать таких бесполезно. Широкие крылья взмыли вверх, оставляя далеко внизу, среди скал и развалов камней, вечного пленника судьбы.

Прометей вздохнул. По идее, он должен был сейчас умереть от потери крови, но проклятье богов – бессмертие – не давало отправиться за грань, в царство Аида, да хотя бы в сам Тартар, куда угодно… И снова ощутил, как края раны затягиваются, на месте разорванной печени взрастает новая, еще чуть-чуть, и все, что напоминает о ране, – это засохшие, покрытые струпьями кровавые дорожки да испаряющаяся под огненными стрелами лужа, что когда-то была его жизнью.

Проклятье! Сейчас снова начнет печь солнце. Так всегда: сначала поутру прилетает ворон, клюет печень, просит отречься и улетает, тут же дело богов подхватывает солнце, а он, распятый на камне, привязанный могучими цепями, не может пошевелить ни ногой, ни рукой, лишь ощущает, как из тела выходит последняя влага, как медленно выгорает кожа, веки, как лопаются губы. И так каждый день, до самого захода… Перед ночью, перед тем как забыться тревожным сном, он вновь становится прежним, тем самым, каким был, когда свирепые боги приковали к вечному камню.

Да, он украл! Украл у богов огонь. Не себе, всем людям, чтобы могли выйти из того замкнутого круга, что назывался темным временем, седым веком первобытности. Он сумел, он наделил частицей божественного огня каждого человека, в каждую душу попала божественная икра, зажглась и понесла людям свет.

И вот в наказание каждый день он обречен на вечные муки, и ни один человек не вправе прийти и освободить его, так как он страдает за все человечество, что перешло на следующую ступень развития, вышло из животного царства… И он никогда не откажется от правды и веры в свой поступок, потому что он, Прометей, подарил людям огонь их душ.

Сознание плыло и мутилось, палящие лучи безжалостно терзали кожу, щипали веки, резали глаза. В голове стоял гул, как от сотен тысяч молотов. Это кипящая кровь бьет в виски и молит о пощаде, о тени и хоть о капле влаги… хотя бы капле…

Язык прилип к небу, почувствовал, что рот сможет открыть только порвав губы, содрав кожу… Но не сжалится немилосердное солнце, не пошлет небо дождя. В этом месте никогда нет дождя, он прикован на краю мира, здесь даже пустынные кусты не растут, только камни и песок, что так же молят о влаге, как и он.

Упрямы боги, но есть люди, что не отступятся от своих слов и поступков даже на смертном одре, на вечном одре.

Сердце ударило в груди с такой яростью, что Прометей впервые вылетел из забытья, охваченный давно забытым ощущением.

Капли жизненной влаги стекали по лицу, он уже и забыл, как ощущается влага. Кожа яростно принялась впитывать в себя все, что стекало по голове, по лицу, по длинным, выжженным локонам волос. Обоняние выхватило запах воды еще раньше…

«Вода? Но откуда вода?»

Он заставил себя открыть глаза, тем более что смоченные веки позволили это сделать без сухого треска.

Перед глазами плыло, блики солнца играли на камнях вокруг. Чья-то могучая длань прикрыла глаза от солнца, позволяя увидеть перед собой фигуру… И это был не проклятый ворон. Боги? Нет, те никогда не снизойдут до него. Кто же? Смоченные губы попытались проронить хоть слово, но получился лишь сухой кашель.

– Не спеши, Прометей, – могучий голос рослого мужа, уверенный и дерзкий, разрезал пустоту, что длилась вот уже сколько десятилетий. – Не спеши. Позади вечность, и вечность впереди.

Глаза теперь уже четко и ясно видели перед собой фигуру могучего, перевитого мышцами мужика в пятнистой шкуре-безрукавке. Он милосердно заслонял его от солнца своей могучей статью и, о счастье, поливал его с ног до головы самым драгоценным сокровищем, что есть на свете – водой! Широкий, объемный кожаный бурдюк изливал на пленника солнца капли за каплями.

– Кто ты, дерзнувший противиться воле богов? Уходи, пока они не покарали тебя, как и меня, – услышал Прометей свой голос.

– Люди и боги называют меня Заряном. Некоторые Гераклом. Что мне до этих богов? Богатыри и герои рождены на земле, чтобы попирать волю богов.

– Уходи пока не поздно, безумный… Я бесконечно благодарен тебе за миг без мучений, но молю тебя: спасайся.

Бурдюк опустел. Зарян небрежно отбросил его в пыль земли, обхватил одну из десятка цепей, что сковывали Прометея, и, напрягаясь, обронил:

– Ничто не вечно, Прометей… Даже боги – лишь мгновение.

Цепь напряглась до предела, руки Геракла опоясали змеи, что вздулись под кожей горами мускулов, античный герой зарычал, и рык этот прокатился над выжженными безымянными землями, словно гром после молнии.

Цепь лопнула. За ней другая. Раскаленный небесный металл пал под ноги. Прометей рухнул на колени, ноги подкосились. Впервые за долгие годы. Десятилетия? Века? Впервые увидел свои истерзанные солнцем руки, выщербленные ладони, багровые следы – выемки от цепей.

– Ты свободен, Прометей. Деяния богов не вечны. Недолго им тешиться мнимым могуществом. – Сильные руки помогли встать, подняли на затекшие ноги и держали так, пока не ощутил, что сможет стоять сам, без поддержки и опоры.

Прометей ощущал, как оживает тело, как наполняется новыми ощущениями душа, это была та самая искра жизни, что он подарил всем. Он уже почти поверил, что действительно свободен, почти… Но тут в небе выросла черная точка, приблизилась… Это летел тот самый ворон, проклятый посланник богов, чтобы расквитаться с двуногим, дерзнувшим освободить обреченного на муки.

Прометей тяжело вздохнул, прошептал спасителю:

– Все равно благодарю тебя за все твои старания. Пусть небо будет свидетелем, во веки веков тебя не забуду.

– Деяния богов не вечны… – повторил Зарян, поднимая с земли огромных размеров дубину и поворачиваясь к незваному гостю лицом, – …но твой дар останется с людьми навсегда…

Небо узрело, как старые боги в тот день отступились от своих слов.

Скорпион, кидаемый по прошлому, устало вздохнул.

* * *

Эстония.

Больница закрытого типа.

Третий этаж.

Молодой человек среднего роста, ничем не примечательный на вид (за сотрудника с такой неприметной внешностью любая спецслужба отсыпала бы порцию золота) спешил по залитому светом ламп коридору. Каждая комната выбрасывала ему навстречу обезумевших людей: пациентов, охранников, медицинский персонал. Все с оскаленными рожами и пустыми глазами. Зомбированные чужой волей, они старались задержать его всеми силами, проявляя несвойственную людям силу. Но зомби не способны думать. А гость больничного отделения развил собственный разум до заоблачных высот.

Человек в длинном темном плаще коротко рубил дланями воздух, и очередной волновой удар отбрасывал помеху к стене. Пол коридора, по которому прошел гость, покрывался кровью. Мертвые тела возвращали разум лишь после смерти.

На другом конце коридора, привязанный к кровати, очнулся Сема. Мир перед глазами плыл, черные пятна сменялись галлюцинациями. В этот раз обессиленному и обезвоженному виделись под потолком сотни шприцев.

Они нависли прямо над его телом, иглами обозначив место на теле, куда вопьются в скором времени. О содержимом шприцев можно было только гадать. Убьет его ядом или кислотой, подействует яд мгновенно или растянет муки на часы, дни, что останется от внутренних органов после всего этого и переживет ли это разум, Сема больше не гадал. Силы стремительно покидали тело.

Сколько прошло времени с момента падения в ноги здоровяку в помещении Нежити, неизвестно. Но пересохшее горло, почерневшие губы и трясущиеся ноги говорили, что воды он не получал очень давно. Разум справился с ядом, нейтрализовав малую порцию в виде пота с большим количеством воды и кровью, что заставил течь из носа, не давая пробыть в мозгу хоть какое-то время. Яд побежден, но повержен и сам Сема. Привязан к кровати жалкими бинтами. Не в силах порвать и их. Конечности больше не слушаются, и сиплое дыхание становится все реже и реже.