Текст книги "Мысли о чудесах"
Автор книги: Стефан Остроумов
Жанр:
Религия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
5. Границы естествознания
Когда говорят, что чудеса не закономерны, т.е. не вмещаются в рубрики законов природы, мы с этим можем согласиться. Но когда из этого делают вывод, что чудо невозможно, как явление беспричинное, то этот вывод совершенно неоснователен. «Причинность и закономерность представляют два понятия, друг другу совершенно чуждые и сопутствующие друг другу лишь на низших ступенях действительности. Поэтому представляя чудо как событие совершенно иррегулярное, мы можем и должны его мыслить как событие, подчиненное закону причинности, как действие, имеющее своего творца или виновника. В чуде не только не следует видеть нарушение закона причинности, но даже и нарушение законов природы. Предположим, я обладаю чудотворною способностью одним своим желанием, без помощи мускулов заставлять предметы подниматься на воздух. Значит ли это, что я нарушаю закон тяготения? Нисколько. Закон был бы нарушен, если бы предметы перестали тяготеть к земле. Но те предметы, которые поднимаются, повинуясь моей воле, продолжают по-прежнему тяготеть к земле пропорционально их массам. Мое действие будет состоять не в том, что я уничтожаю это тяготение, но лишь в создании новой силы, противоположной силе тяготения и ее преодолевающей» [18]18
Аскольдов, цит. соч. – Вопросы философии и психологии, 1904.1 (71) 41.
[Закрыть].
Причинность – вне области естественных наук. Наблюдать ее невозможно. Понять еще более невозможно. Причинность – это область логики и философии. Мы наблюдаем только последовательность или сосуществование явлений и делаем поспешное заключение (обобщение), что из двух явлений одно есть причина другого. Например, чрез некоторое время после молнии мы слышим гром и заключаем, что молния причина грома. Не высока и логическая ценность такого заключения: и молния, и гром могут быть вызваны третьей причиной, нами не наблюдаемой. Такая последовательность явлений, в которой мы усматриваем зависимость одного явления от другого и непостижимую для ума связь их, наблюдается только между явлениями мертвой природы. Но в мире органическом, животном и человеческом, особенно в области сознания, причинность ускользает от наблюдения. Не только в душевной жизни человека, но даже в его физическом состоянии (в здоровье) наблюдается многое, заставляющее предполагать для жизни человека какую-то особую причинность. Так и чудеса не должны мы считать явлениями беспричинными, но явлениями особой причинности, недоступной человеческому наблюдению. Самая поразительность чудес объясняется тем, что мертвая природа осуществляет какие-то высшие цели и предназначения, что неразумное становится служебным орудием духа и разума.
Но не сходятся ли в этом отношении явления чудесные с явлениями естественными и признаваемыми закономерными? Господствующее ныне учение о развитии (эволюции) побуждает нас ответить на этот вопрос утвердительно. Учение об эволюции показывает следы разума и целей в проявлениях слепых сил природы. Правоверное богословие всегда учило, что мир осуществляет божественные волю и цели. Это учение называется учением о целях, телеологией. И вот наука в учении об эволюции возвратилась к телеологии. Это признает Гексли и даже Дарвин – видный представитель эволюционного учения. Когда Грей написал, что Дарвин «возвратил естественным наукам телеологию», Дарвин отозвался на это, что ему «особенно приятно то, что вы говорите о телеологии» [19]19
Баллярд, цит. соч., с. 44. Примечательно, что ни один закон не действует уединенно, но при взаимодействии с другими законами. В человеческом теле есть три рода рычагов, которые видоизменяют действие тяготения. Земля избирает средний путь между повиновением инерции и стремлением к солнцу. Сцепление частей противодействует их наклонности к распадению; не будь этого, газы не могли бы быть в устойчивом состоянии.
[Закрыть].
Учение об эволюции всего менее согласуется с представлением механического строя вселенной. Развитие предполагает поступательное движение по данному плану. От кого же зависит этот план? И в частностях, и в целом природа являет такие следы мудрости, пред которыми в тупик становится наблюдатель. Возьмем, например, глаз рыбы, муравья или человека. Он удивительно приспособлен для своей цели. Оптик может указать в устройстве глаза некоторые недостатки, но при всем том согласится, что глаз всякого живого существа удовлетворяет своему назначению. Как он образовался? Естествовед не скажет, что глаз создан в теперешнем окончательном виде. Но он скажет, что глаз прошел длинный-длинный путь осложнения и усовершенствования. Он назначит для этого процесса развития десятки, сотни тысячелетий. Но время ничего не упростит, ничего не сделает понятнее. Наоборот, развитие, растянутое на многие тысячелетия, становится более поразительным, чем моментальное образование. Ведь в природе действует, встречается, перекрещивается множество сил, или так называемых законов. В природе примечается не одно созидание, но и разрушение, борьба. Каждая сила действует, так сказать, в своем интересе, не заботясь о других, а в результате получается не беспорядок, но удивительная гармония, и частная, и общая. Ограничимся землей. Иное распределение воды и суши на ней было бы гибелью для большинства растений и животных. Изменение составных частей воздуха сделало бы невозможным дыхание. Фарадей говорит: если бы земля имела плотность Юпитера или Сатурна, то, вследствие силы притяжения, движение живущих было бы затруднено: заяц ползал бы, как черепаха, орел летал бы не лучше курицы, плоды падали бы, не поспевая. Да была ли бы еще возможна физиологически органическая жизнь на земле [20]20
На подобные явления целесообразности указывал еще апологет II в. Минуций Феликс в своем «Октавии»: «Бог заботится не только о целом, но и о частях. Британия видит мало солнца, но температура ее смягчается теплотою моря; сухость Египта умеряет Нил; Евфрат вознаграждает Месопотамию за недостаток дождя. Инд оплодотворяет восточную страну. Если при входе в дом вы замечаете чистоту, порядок и украшения, то говорите: в доме есть хозяин, который много лучше своего хозяйства. Так же и во вселенной».
[Закрыть]?
Как и чем достигается это благоприятное сочетание многих условий? Случаем? Но брызните красками на полотно, картина не получится. Тысяча неспевшихся музыкантов не образуют стройного хора.
Здесь граница для естествознания, та граница, за которой естествознание переходит в область богословия или катихизиса. И эту границу весьма часто переступают естествоведы и философы, поставившие своей задачей борьбу против веры. Таков, например, Спенсер. Он пишет: «Закон не творец, а только выражение способа действия Силы. Вселенная – проявление Силы». Сила, конечно, больше своих проявлений. Значит, над природой и в ней самой есть Сила. Это совершенно согласно и с 1-й главой Бытия, и с катихизисом [21]21
Сила не принадлежит веществу, потому что вещество не можете действовать вне своих пределов, там, где его нет. Сила – вне и выше естества. Сила в самом веществе была бы не силой, а свойством вещества или его состоянием.
[Закрыть].
Вот почему в ряду величайших естествоведов всегда будут находиться люди глубокой веры. Они сознательно переходят от естествознания к богознанию. Один из таких, Пастер, пишет: «Мы окружены тайной, и мы должны преклониться пред таинственной властью невидимой для нас стороны вещей. Позитивизм не считается с одним из самых положительных понятий о бесконечности. Тот, кто признает существование бесконечности (а никто не может избежать, чтобы не признать этого), сосредоточивает в этом утверждении более сверхъестественного, чем во всех чудесах всех религий. Когда это понятие овладевает нашим разумом, нам остается только преклониться».
6. Наука и вера
Обычно думают, что наука сильна опытом, а вера чуждается опыта. Это положение ошибочно: наука богатеет не только от опыта, но и от чисто рассудочной деятельности; при этом в науке очень сильно и необходимо для нее участие веры, – не в религиозном, а в психологическом значении этого слова.
Еще Гегель сказал: «Чистыми эмпириками могут быть только животные». Ограниченное значение придавал опыту и позитивист Литтре. «Опыт, – писал он, – не имеет никакого значения в вопросах сущности и начала. За пределами опыта положительная философия ничего не отрицает и ничего не утверждает; она не знает непознаваемого, но констатирует существование его. Человеческий разум, в продолжении своего развития, не раз принимал вещи, которые прежде казались ему немыслимыми, и отказывался от других, которые считал единственно логичными».
Тиндаль заявляет, что «круг познаний человека нельзя ограничить тем, что дают ему пять чувств».
Ограниченное значение имеет опыт и в области естественных наук. Возьмем, например, астрономию. Разум здесь контролирует видимость и наперекор ей утверждает положения, не основанные на видимости. Уже изобретение и применение зрительных инструментов обличает слабую сторону видимости. Но и эти орудия, восполняющие недостатки нашего зрения, не делают нашего ведения полным. Астроном путем математических выкладок докажет, что за пределами отдаленнейших видимых систем существуют солнца и миры невидимые, необъятно великие. То же значение разума в области невидимого укажут палеонтология, физика и химия. Если бы ограничить науку видимостью, то эта наука была бы жалкая и слепая.
В. С. Соловьев утверждает, что очевидным бывает только маловажное. Два раза пять равно десяти всегда и везде, но это знание только формальное, призрачное. Наблюдаемые факты – мимолетны, лишены общего значения, например, состояние погоды в данном месте. Это знание и не всеобще, и не устойчиво. Факт действителен только здесь и сейчас. И барометр, и термометр постоянно колеблются. Очевидность или формальна, как в математике, или случайна, как относительно погоды. А все то, что всеобще, необходимо и внутренне важно, лишено очевидности для ума и осязательности для чувств. Отвергать это неочевидное не умно, и в отвержении меньше виноват ум, чем лукавая воля. Нет сердечного влечения к высшим истинам, нет желания, чтобы они существовали, так как они мешают жить без думы о смысле жизни, вот ум и приходит на помощь лукавой воле, требует доказательств. Это неверие, неуверенное в себе, озлобленное против отвергаемого. Этим озлоблением оно выдает себя, потому что нельзя сердиться на то, чего нет [22]22
Сочинения В. С. Соловьева. Изд 1, т. VIII, с. 108.
[Закрыть].
Во времена господства материализма еще можно было противопоставлять науку вере и отвергать все то, чего нельзя взвесить, осмотреть и ощупать. Но ныне духовное не считается уже вымыслом, возникшим из противоположения материальному. Оно дано нам в наших чувствах, желаниях и мыслях. Усомниться в существовании духовного труднее, чем в существовании материального, потому что самое сомнение есть состояние духовное. Кроме того, качества и свойства вещей воспринимаются нами как состояние нашего духа и явления сознания. «Дух,– говорит Д. С. Милль, – есть единственная действительность, на которую мы имеем доказательства». Итак, мир состоит из духа и материи. Но если эта двойственность когда-нибудь будет объединена, то это единое будет иметь духовный характер [23]23
Аскольдов, с. 21.
[Закрыть]. Даже такие сторонники опытного знания, как Лотце и Вундт, считают допустимым существование чисто духовных личностей, т.е. ангелов.
Человек религиозной веры терпимо должен относиться к научным теориям и гипотезам и не спешить приспособлением к ним или опровержением их: что есть истинного в этих научных построениях, то не может быть противно христианству – религии истины, что же в них ложно, то не долговечно. Хороший совет дает нам здравомыслящий самородок М. В. Ломоносов. «Нездраво, – пишет он, – рассуждает математик, ежели хочет он Божескую веру вымерять циркулем. Таков же и богословия учитель, ежели он думает, что по псалтири можно научиться химии. Наука и вера – две сестры родные, грех всевать между ними плевелы и раздоры».
Именно – сестры, а не враги. Проф. С. С. Глаголев выяснил, что приписанное Тертуллиану выражение: «верю, потому что нелепо» представляет собою искажение его мысли; в контексте это выражение имеет другой смысл. Вера и наука дополняют одна другую. Во всякой вере есть элемент знания, во всяком знании есть многое от веры. От веры – начала, истоки знания. Мы не знаем, но только верим, что наши ощущения от внешней природы, наши представления и понятия о вещах соответствуют действительности. В законы и силы природы мы также верим, не понимая, что такое сила природы.
Не нужно смущаться тем обстоятельством, что в числе естествоведов много людей неверующих. Что таковые есть, – это, к сожалению, правда. Но они встречаются и в рядах богословов, и среди людей, не знакомых ни с какой наукой. Здесь нужно помнить пословицу: дурная слава бежит, а хорошая на месте лежит. Один невер нашумит более дюжины людей с честными убеждениями. Ныне время опросов, анкет. Деккерт произвел такую анкету и среди естествоиспытателей. Он проверил воззрения 423 ученых. Каков же результат? У 56 лиц точка зрения на религию не определилась. 349 ученых оказались теистами, 9 – равнодушными к вере и 9 – враждебно относящимися к христианству. Это значит, что из 100 ученых более 95 % верующих и менее 2 % неверов.
Известный естествовед Дюбуа Реймон в одной из своих речей заявил, что новейшее естествознание, каким бы парадоксом это ни звучало, обязано своим происхождением христианству.
7. Перед тайной
Истинная наука смиренна, а невежество гордо
Спенсер
Не одни чудеса, не одно сверхъестественное не разгадано наукой, но ею не выяснены еще даже и основы знания. Наука имеет дело с такими понятиями, как пространство, время, материя, движение, сила, и без этих понятий она не может обойтись. Но углубитесь в любое из этих понятий, и вы найдете, что оно непостижимо и даже заключает в себе внутреннее противоречие. Например, пространство и время зависят от вещей или не зависят? Ограничены они или бесконечны? Действительно они существуют вне нас или только в нашем умствовании? Ни на каком ответе на эти вопросы человек не успокоится. Наука опирается на тайны.
«Что такое знание, как не сомнение?» – спрашивает русский современный публицист. «Сомнение до конца, ибо пока мы не знаем таинственной сущности бытия, все наши знания лишь относительны».
Еще ветхозаветный мудрец сказал: «Человек не может постигнуть дела, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого; а если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого» (Еккл. 8:17).
«Все кажется простым только потому, что просто привыкли смотреть на все. Мы видим, что лист растет, наблюдаем, как он растет, знаем устройство и состав клеток, следим шаг за шагом за разделением и разложением клетки, весь механизм растительного процесса открывается нам как на ладони. Но что заставляет расти именно так, а не иначе? Что заставляет растение или животное принимать тот или другой вид? Все эти и тысячи вопросов, неразрешимых по нашему незнанию сущности вещей, показывают, что мы окружены тайнами, и если все эти тайны не считаются нами за чудеса, то потому только, что мы с ними встречаемся на каждом шагу. Мы называем их не чудесами, а влияниями, основанными на естественных законах» [24]24
Записки Пирогова. – Русская старина, 1884. Резюмируя отношение науки к чудесному, Мейер говорит, что наука «устраняет чудо не из реальности, а из своего описания реальности».– Журнал Министерства Народного Просвещения, 1909, июль, с. 300.
[Закрыть].
Но не столько наука, сколько привычка делает нас нечувствительными к тайнам природы. Тысячи людей видят ежедневно, как восходит и заходит солнце, и никогда не спросят себя, что же такое солнце. Даже среди ученейших людей есть такие, которые десятилетия посвящают изучению римской cloacae maximae времен империи и никогда не спросят себя, что такое человек и какой смысл его существования.
Отрицание чудес со стороны таких прямолинейных людей таит в себе предположение, что природа разгадана. Совершенно напротив: и философия, и наука свидетельствуют о малозначительности и малом соответствии действительности наших познаний. У нас пять чувств, пять зеркал, которыми мы уловляем природу. Но вмещается ли она в эти зеркала? И сущность вещей, и связь явлений сокрыты от нас, а наблюдается нами только последовательность их. Много ли сил во вселенной или одна, разнообразно проявляющаяся? Открытие радия и его свойств произвело переворот в понятиях физиков и химиков. Мы пользуемся электричеством, беспроволочным телеграфом, а что такое электричество, – не понимаем. Наши чувства несовершенны, зрение воспринимает не все цвета, считаемые нами непроницаемыми предметы проницаемы для света, но не для глаза! Слабые звуки, слабые электрические токи и слабые запахи недоступны для нас.
В области естественных наук происходит какая-то революция, о которой неизвестно, когда и чем она закончится. В конце прошлого века думали, что всякая вещь (например, уголь, камень, дерево) состоит из молекул и атомов. Но ныне утверждают, что атомы не наименьшая величина, но что каждый атом состоит из миллионов электронов. Электроном назвали единицу отрицательного электричества в соединении с эфиром. Таким образом, материя разрешается в энергию. Падает учение о сохранении материи (закон Лавуазье). Но и основное положение физики о сохранении энергии (закон Майера) возбуждает сомнение. С уничтожением материи, с переходом ее в электроны уничтожается и тяготение, спуталось учение о телах простых и сложных: из радия получается простое тело гелий. Даже математические истины утрачивают характер непререкаемости [25]25
«Тайны предметов, – говорит Г. Спенсер, – постигаемых нашими чувствами, лежат вне пределов нашего разума, но еще неразрешимее для него загадочные тайны пространства, вмещающего в себе все сущее. Первые могут быть объяснены, по мнению верующих, сотворением мира, а для агностиков кажутся объяснимыми гипотезой мировой эволюции, но тайны пространства не поддаются никаким объяснениям. Как деисты, так и агностики одинаково вынуждены признавать за пространством присущие ему вечные свойства и допускают, что оно со всею совокупностью своих свойств предшествовало сотворению мира и эволюционному процессу» (Факты и комментарии. СПб., 1903, с. 202).
[Закрыть]. Наряду с геометрией Евклида, по которой пространство имеет три измерения, прямая линия считается кратчайшею между двумя точками и сумма углов в треугольнике равна двум прямым, существует геометрия Лобачевского с четырехмерным пространством, отвергающая учение о прямой линии и сумме углов треугольника.
Естествовед Тиндаль пишет: «Я всегда качал головой с сомнением, когда меня спрашивают, разгадала ли наука загадку вселенной или разгадает ли ее когда-нибудь. Человеческий ум не может дать решения этой задачи, она превышает наши силы. Ум наш можно сравнить с музыкальным инструментом, которому свойственно лишь ограниченное число тонов, выше и ниже которых лежит бесконечная область безмолвия» [26]26
Речи и статьи. М., 1875.
[Закрыть]. Во всяком случае, нет сомнения в том, что действительный мир иначе устроен, чем это предполагает наука, что он гораздо более сложен [27]27
В. Джемс. Многообразие религиозного опыта. Загадкой для человека является даже вода. Верно, что два атома водорода с одним атомом кислорода образуют воду. Но водород горючий газ и кислород способствует горению; как же из соединения их образуется тяжелое жидкое тело с новыми свойствами и способное останавливать горение? Необъяснимо и то явление, что корни растений идут в землю, а стебли и стволы вверх. Почему здесь утрачивает значение притягательная сила земли? См. Проф. прот. И. Я. Светлов. Религия и наука. – Отдых Христианина, 1913 г, II, с 332.
[Закрыть].
В 1880 г. на заседании Берлинской Академии наук в память Лейбница профессор Э. Дюбуа Реймон заявил, что в мире есть семь загадок, из которых четыре совершенно не разрешимы (ignorabimus – не дознаем). Эти четыре загадки: сущность материи и силы, происхождение движения, происхождение ощущения и свобода воли. Три остальные загадки: происхождение жизни, целесообразность природы и происхождение мысли и языка могут, по предположению Дюбуа Реймона, хотя с величайшими трудностями, быть когда-либо изъяснены. Тридцать пять лет прошло со времени этого заявления, много было сделано в этот период научных приобретений, но наука не приблизилась к разумению даже тех трех загадок, которые Дюбуа Реймон считал разрешимыми.
Г. Спенсер путем чисто научных изысканий пришел к признанию, что «область души, занятой религиозными верованиями, никогда не может опустеть, что всегда будут там возникать великие вопросы, касающиеся нас самих и вселенной, и что в действительной жизни везде и всегда было необходимо то влияние, которое оказывали на поведение людей теологические символы и действия священника. Необходимое подчинение индивидуумов обществу поддерживалось лишь благодаря церковным учреждениям» [28]28
Бутру. Наука и религия в современной философии. СПб., 1910 г., с. 110-111.
[Закрыть].
Те, которые думают, что агностицизм (учение Спенсера о Непознаваемом) однозначащ с безрелигиозностью, тогда как в действительности он есть как раз приличествующая человеческому духу религиозная позиция, впадают в ошибку потому, что они полагают, будто вопрос идет об отношении личности к некоторой низшей, чем она, форме бытия. Но в действительности личность противополагается здесь началу более высокому, чем она. Разве невозможно допустить, что существует форма бытия, в такой же степени превосходящая разум и волю, в какой эти последние превосходят механическое движение [29]29
Там же, с. 108.
[Закрыть]?
Наш современник Эрнст Геккель сделал попытку представить упрощенное мировоззрение, объединив материальное и духовное, религию, философию и науку. Философия Геккеля пришлась по вкусу его современникам и получила широкое распространение. Но Геккель не разрешил и не устранил самой великой загадки: что такое природа или вселенная, что такое сущность вещей? А в этой загадке гнездятся и все другие тайны вселенной. По мере роста науки и философии эта загадка не только не уясняется, но становится более таинственной.
8. Исследование чудес
Суетна надежда все понять – в природе ли или в религии. Все понять значит понять Бога, а понять Бога значило бы самому быть Богом [30]30
Мысли Вине из кн. Соколовского «Религия любви и эгоизм». М., 1891, с. 113.
[Закрыть].
Однако не все таинственное нужно считать чудесным. С другой стороны, чудо может и не иметь поразительного характера, например, дарование дождя по молитве.
Будет ли чудо иметь характер поразительного события или характер естественного явления – вера или неверие в чудо зависит от расположения или нерасположения поверить в чудо. Паскаль говорил: «Если желаете быть неверующими, то для этого достаточно только вашего желания» [31]31
В. С. Соловьев так варьирует эту мысль: «Обыкновенно истины веры отвергаются заранее не по грубости ума, а по лукавству воли».
[Закрыть]. Вольтеру приписывают слова: «Если бы чудо воскрешения совершилось на моих глазах и при тысячной толпе, я не поверил бы своим глазам и глазам тех, кто признали чудо».
Этот отрицающий чудесное и идеальное Вольтер живет в каждом человеке; над каждым человеком властна привычка, делающая ум косным, малоподвижным. Но в то же время в каждом человеке, не исключая и Вольтеров, есть какое-то тяготение к чудесному, какое-то смутное чаяние, что возможны события, несоизмеримые с обыденным порядком вещей. «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса: есть нескудеющая сила, есть и нетленная краса». Одни борются с этой жаждой чудесного, другие дают ей простор.
В виду этих противоположных расположений человека весьма желательна беспристрастная, спокойная, основанная на логике и точном знании критика чудес и событий, выдаваемых за чудесные. На помощь естественным наукам здесь должна придти история, языковедение, психология и медицина.
В настоящее же время и в прошлом веке сторонники опытных знаний в критике чудес пользовались не методом наук опытных (наведением, индукцией); но методом наук философских – выводом, дедукцией. В начале своей критики они полагали за неопровержимое положение (аксиому), что чудеса невозможны, а затем, исходя из этого положения, они разбирали отдельные чудеса и не находили в них несомненных признаков чудесности.
При этом нередко они ссылались на неизвестные еще законы природы, которыми устраняется сверхъестественный характер данных чудес. По определению Канта, подобная критика основана на «принципе ленивого разума».
Ясно, что к исследованию рода фактов нельзя приступать с предвзятым решением об их недействительности. Указание на то, что чудеса бывают заведомо ложные, не оправдывает предвзятости критики. Существование явно ложных чудес призывает критика к особой тщательности исследования чудес. Бывает лгущая статистика, но это не дает ученому права с предубеждением относиться ко всякой статистике. Фальшивая монета предполагает существование подлинной. Видения и чудеса ложные – неудачные подражания подлинным. Если из облака свидетелей пять или десять не заслуживают доверия, то тут нечему дивиться: среди людей всегда много темноты умственной и черноты нравственной.
Говорят: вера в чудо наблюдается у народов младенчествующих и неразвитых. Что из того? Разве кто указал границу между душою дикаря и европейца? Разве кто дознал, когда народ снимает нагрудник и надевает плащ? Так назовите же народ развитой, совершенно чуждый вере в чудесное! Такого народа нет во всем мире.
Еще говорят: вера в чудо стесняет и отрицает разум. Но вас приглашают еще не к вере в чудо, а к беспристрастному исследованию чудес. Вера не может стеснять разум, потому что вера есть общечеловеческое настроение души, одно из проявлений ее свободы. Вера неизбежно примешивается к каждому акту познавательной деятельности, начиная с ощущений и темных чувствований. Вера помогает разуму в познании истины, так что выражение апостольское «верою разумеваем» (т.е. уверовав, начинаем понимать) относится не к одному религиозному познаванию, но и к научному.
Дидон справедливо пишет во введении к своей истории жизни Иисуса Христа: критиковать события и документы с точки зрения настроения века или господствующего мнения значит подвергаться риску ошибки, потому что настроения и мнения меняются. В основу критики должны быть положены всеобщие, постоянные, безусловные требования разума. Эта критика будет выше своего века и выше всякой школы. Такая критика страшна для религии Будды, Зороастра, Магомета, для пантеизма, но для христианства не страшна и желательна. Искажать истину в угоду господствующим капризам, отвергать факты, нежелательные и неприятные нашим предвзятым убеждениям, это – не критика, а обструкция, восстание против истины; нечестно искать на документах своего клейма. Критика – не служанка рационализма, она – свободное дитя разума и слушается только своего отца. Найденное в документах она не искажает, не ослабляет, не приспособляет. Она только объясняет факт в связи с обстановкой его.
Чудеса Христа и первохристианства засвидетельствованы так, как ни одно из событий классической древности, которые в науке не возбуждают сомнений. До нас дошло свыше 1700 рукописей Нового Завета; между ними 160 унциалов от IV века и несколько позднее. Рукописи же греческих и римских классиков не старше V-X веков. Но не говоря уже о древних классиках, более основательными могут быть сомнения в недавних событиях, например, в подвигах Наполеона, чем в чудесах Христа, как это доказывал один из англиканских архиепископов [32]32
Historic Doubts relative to Napoleon.
[Закрыть].
Отрицательная критика предлагает невозможные условия для проверки истинности чудес. Например, Ренан говорит: «Еще ни одно чудо не произошло пред собранием людей, способных подтвердить чудесный характер факта». Ренан предполагает возможность веры в чудо при таких условиях: чудотворец заявляет, что воскресит умершего. Созывается комиссия из ученых, избирает труп, удостоверяется в смерти и указывает зал для совершения чуда. Затем чудотворцу по совершении чуда приказывается повторить чудо при другой обстановке [33]33
Введение в «Жизнь Иисуса» по изд. Сытина. М., 1907, с. 7-10,69-70.
[Закрыть]. Здесь чудо рассматривается как самоцель, тогда как оно только средство в руках Божиих; чудо рассматривается как деяние человеческое, а оно всецело деяние Божие, не по заказу и приказу человеческому совершаемое. При чудесах Христовых хотя не составлялось комиссии из физиков и химиков, но многие чудеса Христа совершены при свидетелях здравомыслящих. Показные чудеса Ренан может видеть только в апокрифических евангелиях и в легендах о Симоне Волхве.
Творец замечательнейшей «Логики» Д С. Милль судит иначе, чем Ренан, и признает возможность чуда с чисто логической точки зрения. «Мы не можем, – говорит он, – сделать того абсолютного заключения, что теория чудесного должна быть отвергнута сразу. Раз мы допустили существование Божества, мы должны будем считаться как с серьезною возможностью с непосредственным проявлением Его воли в действии».