355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Стефан Газел » Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней » Текст книги (страница 3)
Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 17:12

Текст книги "Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней"


Автор книги: Стефан Газел



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 4

Получив двухнедельный отпуск, я провел его в Газеловке. Ходил на лыжах, охотился, обошел и объехал всех соседей. В общем, отдыхал в свое удовольствие. Когда пришло время возвращаться в Станислав, всем было ясно, что я не испытываю особого восторга по этому поводу.

– Ты не слишком-то любишь армию, сынок? – спросила мать.

– Армия – это дисциплина, а я ее ненавижу. Нельзя даже чихнуть, не спросив разрешения. Я бы предпочел быть штатским...

– Без профессии, без образования? Учеба в университете стоит дорого.

– Мой командир говорил что-то о своей идеи, связанной с военным образованием. Когда вернусь, все у него выясню.

Идея оказалась интересной. Служба радиоразведки нуждалась в технически грамотных офицерах и была готова обучать людей, уже имевших некоторый опыт в этой области, выводя их на уровень университетского стандарта. Если мне это подходит, меня освободят от дальнейшего прохождения службы и направят на работу в центр связи в Варшаве, где я буду работать на разведку, одновременно проходя университетский курс по специальности «радиосвязь». Я согласился и подписал необходимые документы.

К тому времени Антек переехал в Варшаву, и в течение двух лет, пока я набирался знаний и параллельно работал в центре связи, мы жили вместе. Я получил степень, и мне предложили штатное место «с продвижением по службе каждые пять лет, а в случае исключительных способностей и выдающихся заслуг – каждые три года». Перспектива год за годом работать в одном и том же здании, в одной и той же комнате, с одними и теми же людьми, ходить на работу по одному маршруту, приходить в одно и то же время была не для меня. Я не мог смириться с этим и отказался от назначения. Мне хотелось повидать мир. Самый простой путь, как мне казалось, – пойти плавать. Я стал радистом и несколько по-настоящему счастливых лет ходил на разных судах по многим морям, побывал во многих странах, стоял на якоре в различных портах. Это были беззаботные годы, когда я набирался опыта и новых впечатлений, годы странствий, оставившие только приятные воспоминания.

В начале июля 1939 года, возвращаясь из Средиземноморья, мы зашли в Антверпен, где консульский чиновник вручил мне официальное письмо. В нем говорилось:

«Второму лейтенанту запаса Стефану Газелу. По прибытии в Гдыню вам следует покинуть судно и вернуться в Варшаву, где надлежит явиться в ваш полк связи для получения дальнейших распоряжений».

Чиновник, знавший о содержании письма, сказал:

– Похоже на подготовку к мобилизации. Вы не единственный, кого вызывают. Собирают всех специалистов. Думаете, надвигается война?

– У меня нет никаких соображений по этому поводу, – признался я.

Из Антверпена нам приказали вернуться в Дюнкерк, где мы загрузили французские танки, а оттуда направились в Гдыню. Но пошли не как прежде, через Кильский канал, а через Скагеррак. Я получил приказ сообщать о любых передвижениях немецких военных кораблей. Напряжение росло и еще более усилилось, когда мы пришли в Гдыню; пока мы стояли под разгрузкой, док был оцеплен военными.

Я попрощался с товарищами на судне и с друзьями в Гдыне и ночным поездом уехал в Варшаву, куда прибыл утром следующего дня.

Первым делом я навестил Антека. За то время, что мы не виделись, он женился, и его жена Ядьзя ждала ребенка. Антек был всерьез обеспокоен.

– Не знаю, куда отправить жену, если начнется война. Ведь Варшаву будут бомбить.

– Думаешь, начнется война?

– Не знаю, но атмосфера напряженная. Идет призыв резервистов, ты – только один из многих, и немцы усиливают пропаганду против нас. Когда ты должен явиться в свой полк?

– Немного побуду у вас.

– Зайди ко мне попрощаться, если тебя отправят из Варшавы.

– Конечно. Хотя, я думаю, что меня вызвали на переподготовку.

Как я ошибался! Я понял это сразу же по прибытии в полк, располагавшийся в предместьях Варшавы. Здесь царила страшная суматоха. Резервисты, офицеры и рядовые в срочном порядке решали все насущные вопросы, связанные с обмундированием, снаряжением, продовольствием и назначением.

Когда я явился к командиру батальона, он с подозрением оглядел меня:

– Вы слишком молоды, чтобы командовать, Газел, но, кажется, вы прошли специальное обучение. Значит, так. Я дам вам двух кадровых сержантов, людей старой закалки, способных поддерживать дисциплину.

– Благодарю, пан майор.

– Вы примете командование ротой связи, моторизованной, оснащенной абсолютно новым оборудованием. В вашем распоряжении будет двадцать пять грузовиков и фургонов. Научите ваших людей обращаться с аппаратурой. Начните прямо сегодня.

– Есть, пан майор.

– И пусть держат рот на замке.

– Есть, пан майор.

– И никаких увольнений. Это касается и вас.

– Е-с-ть, пан майор.

Я был очень занят первые три недели августа: знакомился с подчиненными, изучал оборудование, проводил занятия. У меня почти не было времени, чтобы читать газеты или слушать радио. 22 августа Ядьзя устраивала вечер, и мне удалось добиться увольнительной, чтобы пойти в гости. Мое присутствие в военной форме повернуло беседу в привычное русло. Всех волновал один вопрос: будет ли война?

Мнения разделились. Большинство считало, что войны не будет. Тадеуш, приятель Антека, утверждал, что немцы не пойдут на риск. Если они развяжут войну, британцы на следующий день свернут им шею. «Вы же знаете, – заявил Тадеуш, – что заключено польско-британское соглашение. У Британии мощные военно-морские силы и воздушный флот».

Никто не вспомнил о Советской России, и никто, конечно, не знал, что в этот день, 22 августа 1939 года, Гитлер выступил перед командующими вермахта (об этом свидетельствуют документы Нюрнбергского процесса).

«1 сентября начнется нападение на Польшу, – заявил Гитлер. – Уничтожение Польши – наша первейшая задача. Даже если на Западе вспыхнет война, нашей первой задачей будет уничтожение Польши. Никакого милосердия. Будьте жестоки. Будьте безжалостны. Мы должны выйти к рекам Висла и Нарев. Учитывая наше военное превосходство, мы разгромим поляков. Мы должны разгромить все центры польского сопротивления. Наша цель – полное уничтожение Польши».

Естественно, мы ничего не знали об этом, и вечер у Ядьзи удался на славу.

Но уже на следующий день мой полк был приведен в состояние боевой готовности. Нам выдали боевые патроны, и командирам подразделений было объявлено, к каким армейским группам прикомандированы их подразделения. Моя рота направлялась в шестую армейскую группу, в юго-восточную Польшу. Ночью мы начали погрузку в вагоны.

Я позвонил Антеку, и он примчался, чтобы проводить меня. У нас было ничтожно мало времени, да и что мы могли сказать друг другу. Теперь мы понимали, что война неизбежна.

– Береги себя, Стефан, и пиши маме, – наставлял меня Антек. – Она слишком хорошо помнит последнюю войну и будет волноваться за тебя.

– Бедная мама! А что ты решил в отношении Ядьзи?

– Теперь уже слишком поздно что-то предпринимать. Мы остаемся в Варшаве.

Тут подошел ординарец.

– Если бы здесь была мама, – сказал Антек, – она бы нашла соответствующие случаю патриотические слова. У меня их нет. Береги себя, Стефан, не геройствуй. Вернись живым.

– Попытаюсь, Антек. Увидимся, когда все кончится. Ведь это не может долго продлиться, правда?

Время вышло. Я смотрел вслед Антеку. Уходя, он несколько раз обернулся. Его младший брат уходил на войну.

Глава 5

Ночью мы выехали из Варшавы на юго-восток Польши в Жешув. Через два дня были на месте. По ходу следования на запасных путях и железнодорожных станциях мы видели много поездов с солдатами. Мы были готовы к тому, что в любой момент могут появиться немецкие самолеты, и, даже когда заметили в небе свой самолет, на всякий случай ощетинились винтовками и пулеметами. Чем черт не шутит?!

Мы разбили лагерь в предместьях Жешува. Замаскировали передатчики и спрятали грузовики и фургоны в овраге. Люди разместились в палатках и в близлежащих домах. Штаб обосновался в городе, и туда протянули из лагеря телефонные линии. Запаслись продовольствием. Несколько дней все было спокойно, не считая ежедневных смотров, посещений высшего военного начальства и обрушившегося на нас вала инструкций.

В последнюю августовскую ночь 1939 года, собираясь лечь спать, я распорядился разбудить меня в шесть утра. Ординарцу не пришлось выполнить моего распоряжения. Примерно в пять утра 1 сентября сквозь сон я услышал звуки взрывов. Выскочив из палатки, столкнулся со своим сержантом.

– Началось, пан лейтенант. Началось! – закричал он.

– Глупости. Это просто учебная тревога.

– Если это так, то летчики сошли с ума. Они стреляют боевыми патронами! – кричал он, указывая в небо.

В прозрачном утреннем небе над Жешувом мы увидели серебристые самолеты. Их фюзеляжи сверкали на солнце, составляя контраст с клубами черного дыма, которые они оставляли за собой.

Вокруг нас собралась толпа людей, тревожно следящая за самолетами. Со стороны города доносились звуки тяжелых разрывов.

– Они бомбят город, пан лейтенант! – настаивал сержант, но я упорно не хотел в это верить.

– Не было объявления войны. Они не могли просто так начать войну! – упорствовал я.

И даже когда над центром города встал столб дыма и завыли сирены, оповещающие о воздушном нападении, мой мозг отказывался верить в происходящее. Зазвонил телефон: на линии был штаб.

– Нас бомбят немецкие самолеты. Немцы наступают по всей границе. Без объявления войны. В городе пожары, есть раненые и убитые. Это война.

Закончив разговор, я вышел из палатки и встретил вопросительный взгляд старшего сержанта.

– Началась война, сержант. Стройте людей.

Спустя несколько минут личный состав выстроился у моей палатки, и я собрался объявить им о начале войны. Но в этом уже не было необходимости. Двухмоторный самолет с явно различимой свастикой на бреющем полете пролетал над нашими головами, поливая свинцом все вокруг. Мы бросились на землю. Когда позже меня спрашивали, как я перемещался по югу Польши в начале осени 1939 года, я отвечал, что все зависело от длины прыжка. Да, да, я не оговорился, все зависело, как далеко я был от земли: просто стоял или выпрыгивал из мчащегося грузовика, чтобы лечь на землю, а затем заползти в укрытие, в то время как вражеский самолет сбрасывал бомбы или обрушивал ураганный огонь.

В это утро Жешув пережил еще два налета немецкой авиации, а потом до конца дня все было тихо. Из сообщений по радио мы узнали, что на всей польско-немецкой границе идут ожесточенные бои; часто звучали сводки о налетах на польские села и города. Мы предполагали, что это произойдет, но не знали когда, и были практически не готовы к обороне. Наше вооружение по сравнению с немецким не выдерживало никакой критики. Что мы могли противопоставить воздушной мощи противника, господствующего в небе над Польшей? Всего лишь несколько десятков истребителей [1]1
  Немцы предполагали серией молниеносных атак уничтожить польские ВВС еще на аэродромах. Но в предшествующей войне период международной напряженности поляки успели рассредоточить фронтовую авиацию по временным полевым взлетно-посадочным полосам. В ходе первой атаки польских аэродромов под удар попали только оставшиеся на стоянках устаревшие военные и учебные самолеты. Но преимущество, конечно, было на стороне люфтваффе. Немецкие ВВС имели не только численный перевес, но и обладали боевой техникой, неизмеримо превосходящей по качеству польскую. По тактике истребительной авиации и военному опыту немцы намного опережали любую другую нацию в мире. (Здесь и далее примеч. пер.)


[Закрыть]
.

Мои передатчики раскалились от напряженной работы. Взводы особого назначения поддерживали связь с армейской группой, передавая и получая информацию, определяя местонахождение и наводя самолеты с помощью радиолокационной станции. Другая группа занималась радиоперехватом. Пойманные немецкие сообщения пересылалась в штаб, в службу радиоразведки.

Война началась, но, несмотря на бомбежки и обстрелы, мы все еще не могли в это поверить.

Осознание случившегося пришло утром следующего дня. На рассвете немцы опять совершили воздушный налет на Жешув, и тысячи беженцев двинулись в восточном направлении по дороге, проходящей в нескольких сотнях метров от нашего расположения. Немецкие бомбардировщики, сбросив бомбы в гущу людей, заполонивших дороги, добивали оставшихся в живых из пулеметов. Потрясенные происходящим, чувствуя полную беспомощность, мы с ужасом наблюдали за дорогой из оврага, в котором находились наши замаскированные передатчики. Кто-то пытался стрелять из винтовки по самолетам со свастикой, кто-то грозил им кулаками. Когда самолеты улетели, мы выбежали на дорогу, чтобы оказать помощь.

В живых осталось всего несколько человек. С трудом встав на ноги, покачиваясь, они вдруг бросились бежать. Некоторые, беспомощно оглядываясь по сторонам, искали близких. Со всех сторон неслись стоны и крики о помощи. Дорога была усеяна трупами; некоторые превратились в бесформенную массу. Страшная смесь из разорванной плоти, человеческой и лошадиной, вещей, продуктов, сломанных телег, пропитанной кровью земли устилала дорогу.

Картина массового убийства потрясла меня до глубины души. Я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, и был вынужден сесть на край оврага. Меня трясло как в лихорадке. Немного придя в себя, я с трудом встал и понял, что надо действовать. Увидев руку, высовывающуюся из кучи развороченной бомбой земли, я наклонился, собрался с силами и, потянув, упал на спину. Тела не было; я вытянул одну руку. Это испытание оказалось мне не под силу; никогда еще мне не было так плохо.

В то утро немцы еще два раза бомбили Жешув. Люди в панике покидали город, но движение по дороге замедлилось. После первого налета телеги и машины с трудом двигались по изуродованной воронками от снарядов, устланной трупами дороге. Последний налет довершил картину массового убийства мирного населения.

Наступила ночь. Все было тихо, но я не мог заснуть, прокручивая в памяти страшные картины прошедшего дня. Тысячи беженцев, двигающихся в восточном направлении, сотни тел, захороненных в общей могиле у дороги, вызвали в моей памяти воспоминания детства: наши скитания, мать, крепко сжимающую мою руку всякий раз, когда до нас доносились орудийные залпы. Память услужливо возвращала меня в те годы. Стоило мне закрыть глаза, и перед мысленным взором возникла картина раннего детства. Мы все, Антек, Лида и я, растерянные, голодные, в постоянных поисках пищи, тепла и крова, сгрудились вокруг матери.

Что с мамой? Как она сейчас? Газеловка восточнее Кракова, а значит, теперь она на передней линии фронта. Находилась ли мать среди тысяч беженцев на дороге во время немецкой бомбежки? А может быть, она была среди тех, кто этой ночью шел мимо нашего лагеря, не подозревая, что ее малыш находится в нескольких сотнях метров от дороги? А может, ее изуродованное до неузнаваемости тело захоронили мои люди в общей могиле?

Ночь дала возможность передохнуть от бомбежек, но сон не шел. Лежа с открытыми глазами, я вновь и вновь повторял себе: «Это война, это война. Людей убивают. Меня тоже могут убить и похоронить в общей могиле. Буду ли я убит? Или этого удастся избежать? Не все ли равно немцам, жив я или мертв? Сколько людей умрет, пока закончится война? Неужели мы все умрем? Я не хочу умирать. Я хочу жить».

Я вспомнил лицо матери, вспыхнувшее болью и гневом, когда она смотрела на наш дом, уничтоженный врагами, ее сжатые до боли кулаки и слова клятвы, обращенные в пространство: «Я научу своих детей ненавидеть вас! Я научу их жить и убивать!»

«Интересно, – подумал я, – могу ли я сбить немецкий самолет из револьвера? В округе нет немцев. Фронт в Кракове».

Было еще темно, когда меня вызвали в штаб в Жешув. Пока я находился в штабе, прозвучал сигнал воздушной тревоги, но бомбардировки не было. Я получил шифры и вернулся в лагерь. Возвращаясь обратно мимо поста, я обратил внимание, что нет часового, который должен охранять лагерь и не пускать в него гражданских лиц. Оглядевшись, я увидел, что он лежит на земле, а рядом валяется винтовка.

– Часовой!

Молчание.

– Часовой!

Никакой реакции.

Я вышел из машины и подошел к лежащему на земле солдату. Стоило мне наклониться, как прозвучал выстрел и рядом со мной взлетел фонтанчик земли.

«Что это, черт возьми?! – Я перевернул часового и увидел у него на губах кровавую пену. – Ничего не понимаю. Что с ним? Что вообще происходит?»

Тут опять прозвучал выстрел, вспенив землю у меня под ногами.

– Какой идиот вздумал стрелять? – закричал я, непонятно к кому обращаясь.

В ответ прозвучали выстрелы, а затем залп из автомата, сопровождавшийся криком:

– Вниз, пан лейтенант! Ложитесь, а то вас убьют.

Кричал один из моих сержантов. Голос доносился из оврага, где были спрятаны наши транспортные средства.

Ничего не понимая, я, тем не менее, послушался сержанта, упал на землю и пополз к оврагу.

– Что происходит, сержант?

– Немецкие парашютисты, пан лейтенант. Судя по выстрелам, их около десятка. Пока вы были в штабе, их сбросили с самолета.

– Сколько наших убито?

– Восемь человек, пан лейтенант. Все, кто дежурил у передатчика. Их застали врасплох.

– А где сейчас немцы?

– Не знаю, пан лейтенант. Должно быть, в яблоневом саду. Слышите автоматные очереди оттуда? И на ферме стреляют. А двое там, – он махнул рукой в сторону, – но они мертвы. Мы убили их, когда они убегали.

– А где все наши?

– Кто-то в домах, пан лейтенант, кто-то в овраге, в палатках и под грузовиками. Немцы сразу же начинают стрелять, стоит только шевельнуться.

Напуганный выстрелами, мимо нас пробежал теленок, и тут же раздалась автоматная очередь. Немцы взяли нас в кольцо. Они стреляли с фермы, из стога сена, стоявшего в поле, и из расположенных поблизости домов. Вспыхнул и взорвался один из наших грузовиков – пули попали в бензобак. Огонь перекинулся на два соседних грузовика. Судя по выстрелам, кто-то из немцев залег в овраге.

– Они будут убирать нас одного за другим, если мы срочно что-нибудь не придумаем, – сказал сержант.

– Верно. Ползите по оврагу и передайте всем, чтобы были готовы через четверть часа броситься к домам. Дым от горящих грузовиков нам на руку – послужит прикрытием. Сначала очистим от них дома, а потом займемся остальными.

Сержант пополз по дну оврага. Я тоже пополз, но в другую сторону. У меня был только пистолет, но от него сейчас было не много толку, и я решил добыть винтовку убитого часового. Мне удалось взять винтовку и вернуться даже раньше назначенного времени.

Несмотря на яркий, солнечный день, я не видел ни одного немца. Они хорошо замаскировались, и только их выстрелы наводили меня на мысль, где они могут скрываться.

С другого конца оврага я услышал три револьверных выстрела – это был сигнал, что все готовы. Я ответил тремя выстрелами, выскочил на насыпь и побежал по открытому пространству к домам. Раздались выстрелы. Кто-то вскрикнул, и я увидел своих людей, бегущих к домам. Задыхаясь, я перепрыгнул через забор на задний двор и перекатился под стену дома. Просвистели две пули и впились в стену чуть выше моей головы. Я вскочил, забежал за угол дома, выбил ногой дверь и заскочил внутрь. Никого. Я бросился к лестнице и успел подняться на один пролет, когда почувствовал за собой какое-то движение. От удара по голове я потерял равновесие и свалился с лестницы. Комната поплыла у меня перед глазами, мир померк, и я потерял сознание.

Я пришел в себя. Меня окружали какие-то лица, но я смотрел на них словно сквозь толщу воды; их изображения расплывались и множились. Они двигали губами, но до меня не долетали звуки их голосов. Когда сознание полностью вернулось ко мне, я увидел нескольких женщин, склонившихся надо мной.

– Благодарите Бога, что остались живы, пан лейтенант! Я решила, что убила вас! – сказала одна из них.

– Почему вы ударили меня?

– Мама решила, что вы немец, – объяснила молодая девушка, – и ударила вас, когда вы поднимались по ступенькам. Очень больно?

– Вы почти час не приходили в сознание, – добавила другая.

– Сколько?! – вскричал я.

– Час.

– А что происходит снаружи?

– Должно быть, они перебили всех немцев, потому что выстрелы прекратились, и мы видели наших солдат, которые провели несколько пленных немцев к вашим грузовикам, – объяснила девушка, сказавшая, что я почти час лежал в обмороке.

С огромной шишкой на голове, еще не вполне пришедший в себя, я побрел к своей палатке. Уже никто не стрелял. Немецкие парашютисты были либо убиты, либо захвачены в плен.

– Мы решили, что вас убили, пан лейтенант, – сказал сержант. – Солдаты искали вас повсюду.

Я рассказал сержанту, что со мной приключилось, и поинтересовался относительно пленных.

– Мы захватили четверых, пан лейтенант. Не знаю, живы ли они еще. Мальчики хотели их убить.

– Введите их.

– Есть, пан лейтенант.

Когда к моей палатке подвели пленных немцев, я увидел, что они находятся в полном здравии и даже не получили никаких увечий.

– Сколько сбросили парашютистов? – спросил я ближайшего ко мне немца.

– Хайль Гитлер!

– С какого аэродрома вы вылетели? – спросил я второго.

– Хайль Гитлер! – прокричал он в ответ на мой вопрос и выкинул руку в нацистском приветствии.

– Может, расстрелять ублюдков, и дело с концом? – спросил сержант.

– И как вы себя будете после этого чувствовать?

– Но они убили четырнадцать наших парней и несколько мирных жителей.

– Они, безусловно, заслуживают смерти, но в штабе могут попытаться выбить из них хоть какую-то информацию. Так что препроводите их под конвоем в Жешув, – приказал я.

Неожиданно один из немцев закричал, с едва различимым иностранным акцентом, по-польски.

– Они никогда не заставят нас говорить! Никогда! Можете расстрелять нас, проклятые поляки! Мы все равно уничтожим вас! Вермахт покончит с вами. На земле не останется ни одного поляка! Мы...

Ему не удалось закончить фразу. Тяжелый кулак сержанта свалил немца с ног.

– Немедленно доставьте их в штаб, живыми! – заорал я. – Теперь я не могу ручаться за себя.

Пока один из сержантов занимался погрузкой пленных и охраны в грузовик, чтобы ехать в штаб в Жешув, другой доложил, что все дома и ферма осмотрены. Немцев нигде нет. Наши потери составили четырнадцать человек. Немцы потеряли восьмерых, а четверо были взяты в плен.

– Как они узнали о нашем расположении, пан лейтенант? Шпионы? – спросил сержант.

– Думаю, они засекли наши передатчики, сержант. Кстати, передатчики не пострадали?

– Один изрешетили пулями – он полностью вышел из строя. Да, а что делать с нашими погибшими солдатами, пан лейтенант?

– Похороните, сержант. Сделайте это как можно скорее, потому что нам, возможно, придется скоро сниматься с места.

– Есть, пан лейтенант.

Я пошел взглянуть на своих погибших солдат. Они лежали на земле в ряд, руки по швам, словно по стойке «смирно». Двоих смертельно ранило в голову; кровь из ран уже не текла. Остальные получили смертельные пули в разные части тела, и только красные пятна на форме указывали места поражения. В отдалении, наблюдая за солдатами, копавшими могилу, стояли плачущие женщины с детьми.

Я отошел и присел на бревно за сараем, чтобы собраться с мыслями. Отсюда мне была видна постепенно растущая куча земли, которую солдаты, выкапывающие могилу, выбрасывали на поверхность; самих солдат уже не было видно, и несколько женщин, которые обмывали лица погибших. Воду в ведрах они принесли с фермы.

Я обдумывал случившееся, прикидывал, что должен буду сказать во время похорон, когда неожиданно откуда-то из-за моей головы раздались автоматные очереди, и несколько женщин упали в могилу. Остальные бросились бежать.

Я мгновенно понял, что в сарае остался немец, который, вероятно, глубоко зарылся в сено, когда мои люди обшаривали окрестности. Теперь он вел беглый огонь через щель в сарае, расположенную чуть выше моей головы. Я уже осматривал сарай и знал, что в нем две двери: одна, довольно большая, в которую могла въехать телега, и вторая, поменьше, за углом, как раз напротив того места, где расположился стрелявший.

Почти вжимаясь в стену, я дополз до маленькой двери, лежа на земле, приоткрыл ее и вполз в сарай. Я лежал на земляном полу, а за невысокой перегородкой на тюках сена стоял немец и стрелял в бегущих по двору женщин. Я поднял револьвер и стал целиться в его силуэт, но мне мешала деревянная перегородка. Я передвинулся немного вправо и случайно уронил вилы. Немец повернулся, но я успел припасть к полу. Он сполз с тюка, собираясь найти источник шума, и я решительно выстрелил ему прямо в лицо. Он с грохотом упал на пол, а я продолжал стрелять, пока не использовал все патроны, хотя знал, что сразу убил его. Отбросив ставший бесполезным револьвер в сторону, я перевернул немца на спину. Я попал ему в голову и теперь смотрел, как из раны ручьем льется кровь.

Тут я заметил липкую от крови карту, торчащую у него из кармана, и нагнулся за ней. Это спасло меня, поскольку в это время на меня прыгнул сверху еще один немец, но он, видимо, не ожидал, что я нагнусь, и промахнулся. Револьвер был пуст, и, не долго думая, я схватил вилы и ткнул ему в живот, когда он бросился на меня. Он охнул и рухнул на пол. Я выдернул вилы и стал наносить ему удары ими до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни. Тогда я опустился на пол рядом с ним, чувствуя смертельную усталость.

Мы похоронили наших людей вместе с женщинами, застреленными двумя немцами, с которыми я расправился. Затем, получив приказ двигаться в восточном направлении, мы снялись с места. Наша колонна – грузовики и фургоны с радиооборудованием и людьми – ехала по дорогам, забитым гражданским транспортом, машинами, телегами, детскими колясками (в некоторых сидели дети, некоторые были нагружены вещами, чемоданами) и тысячами беженцев.

День за днем почти три недели мы отступали на восток. Противник не давал нам покоя, обстреливая с воздуха, сбрасывая небольшие группы парашютистов. В царившем хаосе мы получали противоречивые приказы... или не получали вообще никаких.

17 сентября 1939 года мы вошли во Львов, где происходила перегруппировка наших южных армий. Я получил приказ разместить свою роту на Высоком Замке – отдельно стоящем холме, с которого был виден весь город. Именно здесь мои радисты получили первое сообщение о нашей победе в войне, когда в битве за город было уничтожено больше сотни немецких танков и бронемашин и немцы отступили на безопасное расстояние. Мы ликовали. Ходили слухи, что приземлился британский самолет с подкреплением и что британо-французская экспедиционная армия вошла в Балтийское море.

Но наше счастье длилось недолго. Немцы перешли в атаку, и, хотя им не удалось взять город, они вошли в северные предместья. Несколько дней продолжались тяжелые бои, в течение которых мои люди, не занятые работой на радиопередатчиках, отражали нападение немецкой пехоты, пытавшейся взять господствующую высоту. Немцы не смогли использовать танки, и нам удалось отбросить их с Высокого Замка.

Неожиданно немцы отступили в западном направлении, и в городе воцарилась непривычная тишина. Теперь в небе над городом стали появляться новые, незнакомые нам самолеты. Их эмблемой была не свастика, а серп и молот. Русские заключили с немцами сделку, договорившись поделить между собой Польшу, и занимались рекогносцировкой местности.

В то время мы, конечно, не владели точной информацией, а пользовались исключительно слухами. Нам все еще хотелось думать, что Англия и Франция не оставят нас в беде.

26 сентября мои радисты поймали радиосообщение. Оно велось на плохом польском языке, с сильным акцентом. В нем говорилось:

«Польские крестьяне и рабочие! Победоносная Советская армия, которая принесла свободу на советскую землю, идет освобождать вас от капиталистов и помещиков, под чьим игом вы находились в течение многих лет. Мы идем как освободители и друзья. Мы идем дать вам свободу! Мы – ваши друзья! Мы – ваши освободители! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Советские самолеты сбросили на город миллионы листовок с текстом, переданным по радио, рискованно пролетая на уровне крыш.

Происходящее привело нас в полное замешательство. У нас не было связи с Варшавой и другими армейскими группами, раскиданными по стране. Немцы по собственной инициативе отошли от Львова. С военной точки зрения Польша потерпела поражение; мы узнали об этом из радиосообщений, полученных из-за границы. А теперь пришли русские.

Они пришли как друзья? Нам не верилось в это; мы слишком хорошо их знали. Но почему они не напали на нас? Что происходит? Кое-кто решил, что русские пришли, чтобы помочь нам в борьбе против немцев, но я категорически не соглашался с подобной версией. И все-таки зачем они пришли?

В два часа ночи в моей палатке зазвонил телефон, и дежурный офицер из штаба передал мне короткий приказ:

– Город сдается русским. Весь личный состав – офицеры и рядовые – могут свободно возвращаться домой. Уничтожьте всю аппаратуру. Уничтожьте все оборудование.

Я попытался добиться от него более полной информации, но он только добавил:

– Времени мало. Действуйте.

Сержант сильно побледнел, когда я зачитал ему полученный приказ.

– Все кончено, сержант, все кончено.

Мы собрали людей и объяснили им ситуацию. Все были ошеломлены. Но приказ есть приказ. Мы распределили оставшееся продовольствие и приступили к уничтожению передатчиков, грузовиков и фургонов – в общем, всей имевшейся в наличие техники. Мы почти закончили, когда на грузовике приехало первое подразделение русских. С оружием наперевес, но с улыбками на лицах, они приказали нам собраться в одном месте. Нам ничего не оставалось, как повиноваться.

– Где ваши офицеры? – спросил русский командир.

Я выступил вперед.

– Кто отдал приказ уничтожить оборудование?

– Я.

В полном молчании он подошел ко мне и потянулся к моему револьверу, в то время как двое его людей встали по обе стороны от меня. Я вынул револьвер из кобуры и отдал ему.

– Вы получите его... позже. А теперь следуйте за мной.

– Куда?

– В штаб. Не волнуйтесь, – добавил он с широкой улыбкой, – скоро вы будете свободны и сможете спокойно уйти. Простая формальность.

– А что будет с моими людьми? – с тревогой спросил я.

– Они тоже отправятся в штаб, только позже. Он подвел меня к грузовику. Все произошло так быстро, что я успел только помахать рукой на прощание.

– До свидания, пан лейтенант! – закричали мне вслед. – Удачи!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю