Текст книги "Слепые зоны (СИ)"
Автор книги: Стася Тейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 5
Глава 5
Глава 5
Первые недели после переезда напоминали затянувшуюся эйфорию. Хрупкую и почти неприличную, когда боишься моргнуть – вдруг наваждение рассеется, растает, как утренний туман, и ты снова окажешься одна в гулкой пустоте своей неустроенной жизни. Я ходила по квартире Паши и ловила себя на странном, почти детском ощущении: неужели это всё правда? Неужели это теперь моя жизнь?
Свою квартиру я не стала сдавать. Рука не поднялась – не столько из практичности, сколько из какого-то сентиментального упрямства. Пустить чужих людей туда, где каждый плинтус был выстрадан, где каждая стена помнила мои бессонные ночи над кредитными платежами и словарями, казалось почти предательством. Я просто закрыла её на ключ, оставив за спиной гулкую пустоту и едва уловимый запах свежего ремонта, и перевезла вещи к Паше. Несколько объёмных сумок, коробки с любимыми книгами, словарями и кофейными чашками – всё то немногое, что составляло мой мир.
И этот мир без сопротивления, без скрипа встроился в их мир. На полках в ванной мои кремы потеснили Пашин лосьон после бритья, на вешалках в прихожей рядом с его куртками появилось моё пальто, а на кухне теперь всегда пахло нормальной домашней едой – не заказной пиццей, не полуфабрикатами из ближайшего супермаркета, а чем-то тёплым, живым, настоящим.
Это было пьянящее, совершенно незнакомое мне чувство. Раньше после тяжёлых синхронов и бесконечных выездных мероприятий я плелась домой на автопилоте – к тишине, холодному одеялу и экрану ноутбука, который заменял мне и собеседника, и собеседование с самой собой. Теперь же я ловила себя на том, что ближе к шести вечера начинаю торопливо поглядывать на часы. Я спешила. Не просто в четыре стены, чтобы упасть лицом в подушку и отключиться до утра, а домой. Туда, где на плите что-то шкворчит, где Паша на ходу целует меня в висок, забирая сумку, а Мила выглядывает из комнаты с неизменной мягкой полуулыбкой:
– Тётя Майя пришла!
И я искренне, всем сердцем верила, что у нас получается настоящая семья.
Вскоре пришло время следующего неизбежного шага – смотрин. Знакомства со старшим поколением семьи Князевых избежать было нельзя, да я и не пыталась. Понимала: это часть его мира, часть его прошлого, и если я хочу быть с ним по-настоящему, придётся пройти и через это.
Бабушки Милы оказались диаметрально противоположными полюсами одной и той же орбиты.
Тамара Борисовна, мать Павла, встретила меня с безупречной, хирургически выверенной вежливостью. Высокая, сухопарая женщина с аккуратной укладкой волосок к волоску и цепким взглядом серых – таких же, как у сына, но напрочь лишённых его тепла – глаз. Она накрыла образцовый стол с тонким фамильным фарфором, подала чай и даже улыбалась, задавая правильные вопросы о моей работе в бюро. Но за каждой её мягкой интонацией сквозила арктическая стужа. Эта улыбка словно стоила ей колоссальных физических усилий: уголки губ приподнимались ровно на столько градусов, сколько требовал приличный тон, а глаза оставались колючими и оценивающими. Она не сделала мне ни единого замечания, не обронила ни единого грубого слова, но в воздухе висело кристально ясное: «Ты здесь чужая. И ты здесь на птичьих правах». Тамара Борисовна держала дистанцию так филигранно, что подойти ближе невидимого барьера было физически невозможно. Я чувствовала себя экзаменуемой, которая никак не может понять, на какой вопрос отвечает неправильно.
Наталья Николаевна, мать покойной Ольги, оказалась совсем другой. Полной, безоговорочной противоположностью.
Она буквально впорхнула в квартиру – шумная, румяная, пахнущая уличным ветром и домашней сдобой. Простая, открытая и невероятно энергичная женщина, она с порога заполнила собой всё пространство. В ней не было ни капли аристократического холода Тамары Борисовны. Наталья Николаевна тут же полезла обниматься, попутно засыпая нас новостями с дачи, громко охая по поводу того, как вытянулась Мила, и безапелляционно вручая мне банку малинового варенья собственного приготовления.
– Вот, попробуй, – заявила она, сунув мне банку в руки так, словно это было не варенье, а по меньшей мере орден. – Сама варила. Малина своя, с дачи, никакой химии.
В её поведении не читалось ни ревности к памяти умершей дочери, ни скрытой злобы. Напротив, она держалась легко, по-родственному просто, и я вздохнула с облегчением, решив, что хотя бы с этой стороны грозовых туч ждать не придётся.
Но самое важное произошло уже в коридоре, когда вечер подошёл к концу.
Паша ушёл вниз, Мила крутилась в комнате, а я помогала Наталье Николаевне надеть пальто. Подавая ей шарф, я уже собиралась пожелать доброго пути, как вдруг женщина замерла. Её живое, добродушное лицо в одно мгновение переменилось: мягкие черты собрались, взгляд стал неожиданно острым, внимательным и тяжёлым.
Она осторожно взяла меня за предплечье. Пальцы у неё были цепкие, крепкие – сильные пальцы женщины, которая всю жизнь что-то делала руками.
– Майя... – понизив голос почти до шёпота, произнесла она. Интонация была такой серьёзной, что я невольно выпрямилась.
Я замерла с шарфом в руках.
– Я тебе одну вещь скажу, только ты послушай старую женщину. – Она чуть подалась вперёд, заглядывая мне прямо в глаза. – Не давай спуску Миле.
Я растерянно моргнула, не зная, что ответить на такой неожиданный поворот. А Наталья Николаевна, не отпуская моего предплечья, продолжила – тихо, но с нажимом, словно вбивала каждое слово гвоздём:
– После смерти матери Паша уж слишком её... распустил. Я всё понимаю: девчонка осталась без матери, ей тяжело, травма на всю жизнь. Но пойми и ты – вседозволенность до добра никогда не доводит. И Тамара, и Паша перед ней на цыпочках ходят, пылинки сдувают, во всём потакают без разбору. Чуть что – сразу «бедная сиротка». А девчонке границы нужны, Майя. Крепкие границы. Запомни мои слова.
Входная дверь щёлкнула – на пороге появился Павел. Лицо Натальи Николаевны тут же мгновенно разгладилось, вернув прежнее беззаботное и приветливое выражение. Она звонко чмокнула внучку в макушку, махнула нам рукой и вышла на лестничную клетку.
– Всем спасибо, всех люблю! – донеслось уже с лестницы. – Милка, звони бабушке!
Дверь закрылась.
Тогда, закрыв за ней замок и вернувшись на тёплую, залитую светом кухню к Паше, я лишь мысленно пожала плечами. Слова пожилой женщины показались мне обычным старческим брюзжанием – извечным спором поколений о «правильном воспитании». Мила в этот момент аккуратно мыла посуду, Паша заваривал свежий чай, всё вокруг дышало спокойствием и миром. Какие границы? О чём она вообще? Девочка, потерявшая мать, и без того обделена судьбой. Разве можно требовать от неё чего-то ещё?
Я не обратила на это предостережение ровным счётом никакого внимания. И легко отмахнулась от него, даже не подозревая, насколько пророческой окажется каждая сказанная ею фраза.
Первые тревожные звоночки прозвучали буквально спустя пару месяцев.
Поначалу это были едва уловимые мелочи, на которые легко закрыть глаза, списав всё на усталость или капризы погоды. Но закономерность прослеживалась пугающе чётко: странности начинались каждый раз, когда Мила возвращалась от Тамары Борисовны.
Из дома бабушки девочка приходила словно ее подменили. Ни привычной лёгкой улыбки, ни вопросов о том, как прошёл мой день, ни желания поболтать за чаем. Она переступала порог, бросала тяжёлый, колючий взгляд исподлобья и, едва сбросив кеды, юркала в свою комнату. Дверь захлопывалась с глухим щелчком замка. На любые попытки выманить её на ужин или просто поговорить через закрытую филёнку доносилось лишь сухое, глухое: «Я не голодна, оставьте меня в покое».
Мы с Пашей переглядывались. Он только разводил руками и вздыхал:
– Подросток, Майя. Гормоны играют, характер формируется. Перерастёт.
Но она не перерастала. Напряжение сгущалось, как перед грозой, пока однажды утром не грянул первый настоящий гром.
Был обычный субботний день. На кухне было светло и тепло, пахло свежесваренным кофе и поджаренными тостами. Мы с Пашей сидели за столом, тихо переговаривались о планах на выходные и делили одну чашку на двоих – абсолютно идиллическая, сонная картинка. Я сидела спиной к окну, на привычном стуле с мягкой обивкой, где располагалась каждое утро с самого первого дня моего переезда.
Шарканье шагов по коридору заставило нас замолчать. В дверном проёме появилась Мила. Она уже не прятала глаза в пол – напротив, её взгляд буквально буравил меня. Лицо было бледным, губы сжаты в белую ниточку, а худые плечи неестественно напряжены, словно она готовилась к прыжку.
Она даже не поздоровалась. Сделала шаг вперёд, вскинула дрожащий указательный палец, направленный прямо мне в грудь, и звонко, с надрывом выкрикнула:
– Она сидит на месте мамы!
Воздух на кухне словно разом выкачали насосом. Чайная ложка в руке Павла звякнула о край кружки. Он ошарашенно моргнул, перевёл непонимающий взгляд с дочери на меня, потом снова на Милу.
– Мила, ты чего? – в его голосе смешались растерянность и лёгкое раздражение. – Какая муха тебя укусила? Майя всегда там сидела! Что за фокусы?
Но девочку было не остановить. Её щёки вспыхнули нездоровым, лихорадочным румянцем, а в серых глазах заблестели злые слёзы. Она упрямо топнула ногой:
– А я не хочу, чтобы она там сидела! Пусть пересядет! Это место моей мамы!
Паша нахмурился, собираясь повысить голос и осадить дочь за откровенную грубость, но я вовремя перехватила его руку под столом, слегка сжав пальцы. «Не надо, я сама», – читалось в моём жесте.
Внутри у меня всё похолодело. Это не был стихийный детский каприз. За этой истерикой слишком явно чувствовалась чужая рука, чужие интонации, методично вбитые в голову ребёнка на «выходных у бабушки». Тамара Борисовна не стала атаковать меня в лоб – она нанесла удар через внучку. Умно. Холодно. Расчётливо.
Я медленно поднялась со стула. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я держала лицо – профессиональная привычка переводчика не выдавать панику сослужила отличную службу. Я спокойно посмотрела на взвинченную Милу, не повышая тона, мягко и рассудительно предложила:
– Ну хорошо, Мил. Давай без крика. Если для тебя это так важно – давай я тогда сяду на твоё место. А ты садись сюда, на место своей мамы. И спокойно позавтракаем.
И, казалось бы, одна незначительная уступка – пустяк, жест доброй воли ради мира в доме – запустила целый конвейер.
Я наивно полагала, что тушу пожар в зародыше, а на самом деле просто распахнула дверь настежь, впустив сквозняк, который раздул пламя. Мила мгновенно восприняла мою мягкость как слабость, а главное – поняла, что запретная черта легко сдвигается, стоит лишь громче топнуть ногой и выставить вперед щит в виде имени покойной матери.
С того завтрака границы начали рушиться одна за другой, методично и безжалостно.
Глава 6
Глава 6
Глава 6
Ощущение надвигающейся беды редко приходит с грохотом. Оно не обрушивается лавиной, не воет сиреной, не бьёт в набат. Обычно оно вползает тихо, на цыпочках, маскируясь под бытовой хаос, рассеянность и банальную усталость. И ты, сама того не замечая, начинаешь привыкать к его присутствию – как привыкаешь к сквозняку из плохо закрытого окна или к тусклой лампочке в коридоре. Просто перестаёшь обращать внимание. Просто живёшь с этим.
Сначала в квартире начали исчезать мелочи.
Первой ласточкой стала любимая заколка – металлический матовый зажим, которым я привыкла закалывать волосы на затылке во время работы за ноутбуком. Тяжёлый, с чуть шершавой поверхностью, он всегда лежал на тумбочке у зеркала в прихожей. Утром я оставила его, как обычно, на тумбочке. Вечером перерыла все полки, все карманы пальто, даже заглянула под обувную полку. Пусто.
Тогда я только досадливо поморщилась, списав всё на собственную невнимательность: мало ли куда может подеваться копеечная безделушка при моём ритме жизни. Обычное дело. Забыла. Потеряла. Бывает.
Но следом за заколкой испарился увлажняющий крем для лица.
Вот тут внутри уже неприятно кольнуло. В отличие от заколок, уходовая косметика не имеет свойства самостоятельно выпадать из карманов. Тяжёлая стеклянная баночка всегда стояла на стеклянной полочке в ванной, строго справа от зеркала – у меня была въевшаяся годами привычка расставлять тюбики по росту, как солдатиков в строю. В один прекрасный вечер я потянулась за ней привычным жестом и упёрлась пальцами в гладкую, пустую поверхность. Полка была протёрта до блеска – ни пылинки, ни следа. Словно банки там никогда и не было.
Я постояла минуту, глядя на пустое место, и почувствовала, как где-то под рёбрами шевельнулось смутное, неприятное недоумение. Но тут же одёрнула себя: ну мало ли. Может, переставила. Может, в спальню отнесла. Может, Паша подвинул, когда убирался. Я не стала копать глубже. Не хотела.
Потом по цепочке потянулись украшения.
Никакого золота или бриллиантов у меня не водилось – простая, качественная бижутерия. Серебряные пусеты с фианитами, плетёный кожаный браслет с серебряным замочком, подаренный Мариной на день рождения, длинные серьги-цепочки. Ничего баснословно дорогого, но каждая вещь была выбрана со вкусом, стоила вполне ощутимых для меня денег и, главное, была мне по-настоящему дорога. Они пропадали строго поодиночке. Словно кто-то методично и расчётливо инспектировал мою шкатулку, унося ровно столько, чтобы это нельзя было назвать открытым грабежом. Одна серёжка. Потом браслет. Потом вторая серёжка из той же пары.
Это изматывало сильнее любого аврала на работе. Появлялось гадкое, липкое чувство, будто ты сходишь с ума в собственном доме. Словно границы твоей памяти дают сбой, и ты действительно превращаешься в полоумную неряху, которая бездумно швыряет вещи куда попало, а потом начисто вычёркивает этот момент из головы. Я начала проверять себя. Записывать. Оставлять вещи в строго определённых местах и потом ходить проверять – на месте ли. Это было унизительно. Это было выматывающе. И это не помогало.
А потом эти «потери» начали всплывать. Совершенно случайно. В самых немыслимых, противоестественных углах квартиры.
Первой обнаружилась баночка с кремом. Вечером, сидя в спальне, я почувствовала приторно-сладкий, тяжёлый запах перегретого парфюмированного состава. Пошла на запах, опустилась на колени и заглянула в узкую щель между стеной и чугунной секцией радиатора. Банка была буквально забита туда с силой, в самый тёмный угол. Крышка оказалась прикручена кое-как, вкривь и вкось. От раскалённого металла батареи крем превратился в жидкую жижу и медленно, мерзкими жирными каплями сочился прямо на обои и плинтус.
Я сидела на полу, глядя на это безобразие, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Случайно уронить стеклянную банку за батарею так, чтобы она протиснулась в полуторасантиметровый зазор, было физически невозможно. Её туда вдавили. Намеренно. С силой. Кто-то стоял здесь, наклонялся, толкал её в эту щель – и делал это с явным, злым умыслом.
Спустя пару дней в кухне, задвигая обратно выпавший ящик с полотенцами, я заметила что-то блеснувшее на плинтусе в пыли. Отодвинула тяжёлый холодильник, царапая ножками линолеум, и остолбенела. В самом углу, за решёткой теплообменника, в паутине и хлопьях серой пыли лежали мои серьги и кожаный браслет. Аккуратно брошенные туда сверху. Не закатившиеся. Не упавшие. Брошенные – как бросают мусор в урну.
Заколка, впрочем, так и осталась без вести пропавшей – сгинула без следа.
Картина вырисовывалась кристально ясная, топорная и до тошноты очевидная. Кто-то целенаправленно брал мои вещи, прятал их в грязь и щели, рассчитывая, что я либо сочту себя сумасшедшей, либо просто молча проглочу эту мелкую, пакостную травлю. В квартире жили всего трое. Павел не стал бы совать серёжки за компрессор холодильника. Я – тем более. Оставался только один человек.
Я не хотела в это верить. Я гнала эту мысль от себя, как назойливую муху, отмахивалась, убеждала себя, что ошибаюсь, что это бред, что тринадцатилетняя девочка не может быть настолько... расчётливой. Но факты лежали передо мной. И от них было не отвертеться.
Дрожа от душившей меня обиды и бессилия, я дождалась, пока Павел выйдет из душа, и выложила перед ним запылённые украшения и подтёкшую банку прямо на кухонный стол.
– Паш, посмотри, – мой голос предательски дрогнул, но я старалась говорить максимально твердо и спокойно. – Это уже не забывчивость. Мои вещи не умеют летать за радиаторы и протискиваться за заднюю стенку холодильника сами по себе. Это делает Мила. Больше просто некому.
Павел даже не посмотрел на стол. Он лишь устало потёр шею махровым полотенцем, тяжело вздохнул и досадливо отмахнулся от меня:
– Майя, ну опять ты начинаешь? Ну что за бред, скажи на милость?
– Это не бред, Паша! Посмотри на эту банку! Её туда затолкали силой!
– Да ты сама могла её задеть локтем, когда гладила бельё, она отскочила и упала, – не повышая голоса, но с нарастающим раздражением отрезал он, отворачиваясь к чайнику. – А серьги... господи, мало ли как они туда завалились? Мила не могла этого сделать. Ей тринадцать лет, Майя! Зачем ей твоя бижутерия? Она прекрасно знает, что брать чужое нельзя. Не выдумывай того, чего нет, и не пытайся сделать из ребёнка монстра на ровном месте. Ты просто устала на работе, у тебя стресс, вот ты и придираешься к каждой мелочи.
Он щёлкнул кнопкой чайника, закрывая тему.
Как ни странно, с того самого разговора пропажи внезапно прекратились. Как отрезало.
Мила словно по щелчку тумблера вернулась к своему прежнему образу – тихой, покладистой девочки с кротким взглядом. Никаких холодных взглядов исподлобья, никаких демонстративно захлопнутых дверей. Более того, через пару дней она сама подошла ко мне вечером, неуверенно переминаясь с ноги на ногу у порога кухни, прижимая к груди пухлый учебник с британским флагом на обложке:
– Тётя Майя... а ты не могла бы мне помочь? Пожалуйста. Я совсем не понимаю эту тему.
Она смотрела на меня снизу вверх – робко, почти заискивающе, и в её серых глазах плескалась искренняя, детская растерянность. Вот оно. Вот тот самый момент, которого я ждала. Девочка сама протягивает мне руку. Сама делает шаг навстречу.
С языком у неё действительно не ладилось: хромало произношение, а в сложной грамматике временных форм она путалась катастрофически. Из-за этого отметки по английскому постоянно скатывались к тройкам, вызывая дома вздохи и упрёки.
Для меня это было минутным делом. Я даже обрадовалась – глупо, по-детски понадеялась, что это её шаг навстречу, робкая попытка навести мосты после всех странностей. Мы сели за стол, обложились черновиками и буквально по косточкам разобрали каждое предложение: распутали все времена, дотошно выверили согласования и выписали на отдельный лист готовые, безупречные конструкции. Миле оставалось только аккуратно перенести их своей рукой в чистовик. Я потрепала её по плечу, пожелала удачи и искренне выкинула этот эпизод из головы.
Развязка настигла нас буквально на следующий вечер.
Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто за ней стоял отряд спецназа, а не пожилая женщина. На пороге возникла взмыленная, пылающая праведным гневом Тамара Борисовна. В одной руке она сжимала тяжёлую сумку, в другой – тонкую зелёную тетрадь в клетку, которой тут же принялась агрессивно рассекать воздух прямо перед нашими лицами.
– Паша! – загремела она с порога, даже не разуваясь и наступая каблуками прямо на чистый коврик. Голос её звенел от ядовитого триумфа. – Если твоя... дамочка совершенно не разбирается в языках, пусть сидит смирно и не лезет со своей медвежьей помощью!
Она швырнула тетрадь на стол. Страницы взметнулись, открывая жирную, выведенную размашистыми красными чернилами двойку. Рядом стояла язвительная приписка учителя: «Полная бессмыслица!».
– Мила сегодня принесла пару! – Тамара Борисовна победоносно скрестила руки на груди. – За то самое домашнее задание, которое они делали с этой!
Павел от неожиданности опешил, но тут же нахмурился и инстинктивно встал между мной и матерью:
– Мама, полегче на поворотах. Она не «эта», её зовут Майя. И давай без криков.
Он растерянно перевёл взгляд на хнычущую дочь:
– Мила, как такое вообще могло получиться? Майя отлично знает язык, она профессионал высшей категории. Может, ты сама по невнимательности что-то переписала не так? Пропустила букву, ошиблась в строчке?
Мила картинно всхлипнула, промокнула уголок глаза рукавом кофты и выдавила дрожащим, полным невинного отчаяния голоском:
– Я всё сделала ровно так, как сказала тётя Майя… Буква в букву переписала, честно! Я ей поверила, а надо мной весь класс смеялся…
Внутри у меня все похолодело от цинизма этой маленькой постановки. Я сделала шаг вперед и протянула руку к столу:
– Дайте мне тетрадь. Я посмотрю, что там написано.
Но Тамара Борисовна молниеносно перехватила тетрадь, прижав ее к груди, словно защищая святыню от осквернения. Ее лицо исказила ледяная торжествующая гримаса. Она смерила меня взглядом с головы до пят:
– Девушка! Будьте любезны, держите свои руки при себе и не лезьте туда, в чем совершенно ничего не смыслите! Ума не приложу, как вас вообще держат в вашей конторе. Представляю, какую чушь вы несете с вашими куриными знаниями, позоря приличных людей!
Она резко развернулась к Павлу, пресекая любые попытки возразить:
– Отныне я сама займусь образованием Милы. Найму проверенного, дипломированного репетитора старой закалки. А посторонних дилетанток к ребёнку и на пушечный выстрел не подпущу!
Именно с этого момента я наотрез отказалась помогать Миле с уроками.
Паша потом неоднократно пытался завязать разговор. Подходил вечером со спины, когда я сидела за ноутбуком, тяжело опускал ладони мне на плечи, начинал мягко разминать затекшие мышцы и умоляющим, виноватым тоном уговаривал не принимать близко к сердцу выходку матери:
– Май, ну перестань. Ну она же ребёнок, ну ошиблась где-то в запарке, с кем не бывает? Ты же специалист, тебе два слова объяснить – раз плюнуть, а ей реальная польза. Не дуйся на неё из-за мамы.
Его руки были тёплыми, привычными, и в голосе звучала такая искренняя, такая наивная мольба, что где-то глубоко внутри меня что-то отзывалось – тянулось навстречу, хотело уступить, сдаться, поверить. Но я лишь молча качала головой и аккуратно сбрасывала его руки со своих плеч. Никаких споров, никаких упрёков. Просто глухая стена. Я больше не собиралась быть удобной, безответной мишенью для очередного семейного трибунала.
Паша вздыхал, отходил, но через пару дней возвращался снова – с тем же мягким нажимом, с теми же уговорами. Я слушала его молча, глядя в экран ноутбука, и не отвечала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что сказать хотелось слишком много – и всё это было бы бесполезно. Он не слышал меня. Он слышал только свою мать и свою дочь. А я... я была где-то посередине, между двумя огнями, и моё слово ничего не решало.
Самое поразительное, что даже сама Мила спустя пару недель снова подошла ко мне. Вид у неё был понурый, подчёркнуто виноватый, глазки в пол – само христианское смирение.
– Тёть Май… – протянула она тоненьким, дрожащим голоском, нервно теребя край свитера. – Помогите, пожалуйста. Этот репетитор, которого бабушка наняла… он вообще всё время только на английском говорит. Быстро так, непонятно. Я половину слов разобрать не могу, сижу как дура на этих уроках. Объясните хотя бы вот эту тему, а?
Она смотрела на меня снизу вверх с такой невинной детской надеждой во влажных серых глазах, что прежняя Майя непременно бы дрогнула. Прежняя Майя тут же отложила бы свои дела, налила девочке чаю и до полуночи сидела бы с ней, терпеливо разжёвывая сложные конструкции. Прежняя Майя снова поверила бы, что всё можно исправить, что достаточно протянуть руку – и лёд растает.
Но я больше не была прежней Майей.
– Извини, Мила, – ровно и холодно отрезала я. – Но нет. Я не хочу тратить своё личное время и силы, чтобы потом снова оказаться крайней и выслушивать помои от твоей бабушки. Обратись к тому специалисту, которого тебе выбрали.
Мила замолчала. На секунду её лицо утратило всю жалобную мягкость – губы сжались в едва заметную, узкую белую полоску, а во взгляде мелькнул острый, расчётливый огонёк. Что-то холодное, взрослое, совсем не детское промелькнуло в её глазах – и исчезло, прежде чем я успела это осознать. Но уже через мгновение она покорно опустила голову, молча кивнула и тихо ускользнула в свою комнату, прикрыв за собой дверь без единого звука.
Я с облегчением перевела дух, наивно полагая, что жирная точка наконец поставлена и инцидент исчерпан. Мне казалось, что мы наконец-то нащупали безопасную дистанцию и установили хрупкий, но понятный нейтралитет: я не лезу в её жизнь, она не трогает мою территорию.
Как же жестоко я тогда ошибалась.
