Текст книги "Укоротитель"
Автор книги: Станислав Бескаравайный
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
– Туллий, пока не развернемся, в твою епархию не суюсь. Командуй.
Тот молча кивнул. Оно и понятно – все, чему меня учили на военной кафедре, давным-давно выветрилось из головы. После возвращения в ряды меня немного помуштровали – даже сгоняли пару раз на стрельбище, заставляя вспоминать премудрость обращения с автоматом. В остальном я оставался, кем угодно, только не человеком с лейтенантскими погонами.
Карта и донесения не обманули. Долинка, нечто среднее между очень мелким, с отлогими склонами, оврагом и слишком длинным распадком уже веяла мрачноватым предчувствием крематория. В центре масляно блестели несколько нефтяных лужиц, вокруг них все было залито черными, припорошенными песком потеками, а чуть выше по склонам красовались распотрошенными внутренностями до половины врытые в землю "котелки". Самый дальний из них еще дымил – видно местные не успокоились, и сюда заглянул один из патрулей. Жухлая, ломкая, росшая редкими кустиками трава, совершенно исчезла на дне этого дикого нефтяного поля, и только на гребнях еще зеленели живые пятна и рос жидкий кустарник.
Туллий расставил по холмам секреты, заставил нас отрыть несколько окопов на тактически выгодных точках по краям котловины, и все ругался, что мины поступят только через два дня. Эти два дня оказались не самыми приятными и легкими. Команда, надерганная с бору по сосенке, должна была собрать три барака и в двух из них даже смонтировать установки, отдаленно похожие на конвейеры. У нас был только один инженер – Лор Вивианович сорокалетний, много перевидавший, с обильной сединой, но еще крепкий мужик, который уже пять лет не имел дел с производством иначе как в роли слесаря. Еще двое студентов, Рунар и Флорин, те и до второго курса не дотянули. Чертежи врали, все приходилось по три раза переделывать, варить и резать по месту.
А вечерами, когда солдаты уходили на позиции (их и днем-то не слишком подпускали к установкам, но рабочих рук не хватало совершенно отчаянно), в палатках и вагончиках собирались настороженные еще компании, мне приходилось читать политграмоту. Вычищать из голов глупые слухи, убеждать, напоминать старые обиды, разогревать острое блюдо мести, а порой смешить и ставить в тупик.
– Вот ты говоришь, гений и злодейство несовместны, – обращался я к очередному тихому очкарику, с кровоподтеками на пальцах от неудачного пользования полотком, – Я с тобой целиком согласен. Но ведь убийство и гений могут вполне совмещаться.
– С каких пор убийство перестало быть злом?
– Тебе перечислить злодеев, которых не смогли вовремя достать? Чтобы убийце стать порядочным человеком, надо всего лишь убивать тех, кого необходимо. И если все вокруг говорят, что это плохие люди, не цепляются за них, радуются их смерти, то кто назовет тебя злодеем?
– Мы тут не похожи на следователей, с уже готовыми объектами работать будем.
– Так придумай, что сможешь сделать, когда схлынет основной поток материала, – уже тогда я понял: лучший способ заставить человека подчиняться – дать ему надежду и простор для фантазий. Главное, направлять его мысли, тогда он вечно сможет ходить в мире иллюзий.
Но вся эта болтовня начала приносить пользу: люди стали продумать способы перехода от тупой и неприятной работы, что им предстояла, к творчеству на ниве цивилизаторства. В их голове завелись идеи, которые тут же стали обсуждаться. И, что на тот момент казалось мне особенно важным, те кто начал спорить у костров, немедленно ощутили себя неким новым, пусть еще очень рыхлым целым. Помимо поддержания в них жажды творчества, мне приходилось обсуждать с Вилором таблицы кодовых слов, эвфемизмом и паролей.
Мины и простреленные, реквизированные под предлогом негодности бензовозы, прибыли в один день. Пришлось одновременно работать по металлу и копать землю. Хоть Туллий и ворчал по поводу дневного, а значит понятного для противника, минирования, поделать тут было ничего нельзя – сроки поджимали. С бензовозами возились остервенело, второпях: резали емкости, наваривали изнутри петли, превращая заднюю стенку в одну большую крышку. Меня довольно сильно обожгло ацетиленовой горелкой.
Тогда же к нам попытались подкатиться старейшины из ближайшего, не так давно переименованного из станицы в кишлак, населенного пункта. Чистой воды комедия. Седобородые марионетки, посланные средних лет "уважаемые людьми" разведать обстановку и стакнуться насчет доли самопального бензина, что причитается местному населению. Говорил с ними Туллий (я в пяти метрах от него, перемазанный как черт, бил кувалдой по арматурному пруту, выполняя очередное указание инженера) и поначалу обе стороны клялись именами своих богов, что хотят друг другу только добра и если собеседник обязуется выполнять их условия, то в округе воцаряться мир и покой. Постепенно в речи стали всплывать пахнущие угрозой намеки, припомнили историю – доблести и подлости за полсотни лет. Наконец, Туллию это надоело, он расстегнул кобуру, достал пистолет и, передернув затвор, упер срез ствола в щеку самого бородатого из стариков.
– Передай своим, ..., что здесь кормушка хороших людей, и ее лучше не трогать. ..., ...! Тут поблизости артполк стоит, связь есть, и курятники ваши накрыть, чисто случайно, – что раз плюнуть. Я понятно, ..., выражаюсь?
Вопросов на уточнение формулировок не последовало, и старики ретировались.
– Ты все сделал правильно, – сказал я в спину Туллия, когда халаты скрылись за пригорком, – Но теперь нас ночами будут обстреливать.
Он оглянулся, презрительно, раздраженно сверкнул глазами, скривил губы и, казалось, он готов обложить меня не менее виртуозно, чем бородатых парламентеров. Я отложил кувалду, вдохнул побольше воздуха.
– Вопрос ко всем! Что сейчас делать?!
Каждый, кто наблюдал разговор, немедленно внес свои предложения. Спектр не отличался разнообразием – красный цвет разной густоты сочился из их слов. Начиная от исчезновения самой делегации и заканчивая немедленным обстрелом кишлака.
– Это замечательно. Только нужен результат. Бить надо по тем, кто прислал этих старых козлов. Картинно, наотмашь, чтоб и мысли не у кого не было, что случиться после обстрела, – я сам, уставившись на Туллия, скорчил презрительную физиономию, – Возьми обоих "крабов", взвод с внешнего кольца охраны, и выбей ворота в десяти самых богатых домах этого сволочного кишлака. Только ворота. Кто будет сопротивляться – убей. Да, – со значением поднял палец, – будет хорошо, если ты сделаешь это раньше, чем бородачи вернуться к себе.
Тогда я впервые ощутил, как сросся, сроднился с коллективом, и мои приказы исполняются, потому что в них видят смысл. Туллий постарался. Видя, что не успевает догнать ту древнюю развалюху, на которой привезли стариков, он остановил ее стрельбой поверх крыши, выкинул их и сжег машину. В кишлаке таранил ворота лобовой броней "крабов", а пулеметы на их маленьких башенках своими черными, расширенными зрачками, искали сопротивлявшихся. Застрелить никого не застрелили, но в самом начале переехали какого-то неудачника.
– Ты думаешь, не будет обстрелов? – уже вечером, сидя в присыпанной землей бытовке, скептически поинтересовался Вилор.
– Еще как будут. Такие архаровцы с первого раза не понимают. Случайный отморозок, родичи тех, кто нефтью промышлял, просто малышня. Пофыркают обязательно.
– И что будем делать?
– Все тоже самое. Только повторяться нельзя. Нет, зачем расстреливать? – я уже научился распознавать в его шишковатой физиономии это специфическое "лицо к смерти", – Заложничество не по конвенции. Фокус в том, чтобы бить виноватых и одновременно доказывать кишлаку – они отвечают за тишину все вместе. Не по семьям или зайтам – все вместе. Хуже станет, когда им позволят отряд самообороны соорудить.
– Ну-ну, посмотрим, что у тебя получится.
Ночью нас попытались стравить с той самой артиллерийской частью: на середину двухкилометровой проплешины, что лежала между нами, приволокли миномет, сначала постреляли из автоматов, а потом положили пару мин к нам и ребятам. Не получилось – связь была, координаты вычислили и накрыли шутников по полной программе. Тогда мне первый раз пришла в голову мысль искать виновных по свежим захоронениям.
Настоящее дело пошло к следующему полудню: вернулись бензовозы с первой партией тел и весь мой хилый авторитет зашатался. Отобранные видели немало страшного в жизни, но творить ужас им приходилось много меньше. Облитые нефтью, двигавшиеся по самодельной решетке, тела, не выгорали до конца, дым не желал уходить в вытяжку и внутренности самого большого сарая больше напоминали мангал в руках очень плохого повара. Дымовую трубу мы, понятно, никакую организовать не могли, так что внутренности котловины тоже в скором времени пахли не лучше. Мрачность настроения от этого у всех была просто чудовищная.
Но помог Лор. Плюнув на нашу идею, он выключил валки, и превратил конвейер в простую жаровню, а еще вернее, в печку. Самодельные горелки включили на полную. Хоть приходилось бросать туда тела не партиями, а в порядке очереди, дело пошло на лад. Правда, кости все равно не сгорали до конца, однако, справились и с этим – приспособили под мельницу средних размеров бетономешалку.
День, ночь, день, ночь. В полусотне километров южнее, среди бесконечных железобетонных и кирпичных руин мегаполиса армия ударами снарядов, ракет и просто пуль перемалывала полурегулярные кокорские части. Она жадным, цепким, необоримым спрутом уже наползала на предгорья, уже заходила в те кишлаки, где раньше свободно обучали смертников, варили ядовитые зелья, клепали оружие.
Людей убивали ежесекундно. Мимо тел равнодушно проходили, просто отталкивали их с дороги, иногда присыпали землей для обмена и торговли с родственниками. Но имелись в этой облепленной грязью мясорубке и такие трупы, которые нельзя было хоронить или показывать хоть кому-то. Какие в любом случае будут искать и через месяц, и через год. Они редко возникали на самой передовой, там все было слишком быстротечно. В ближнем тылу, где надо дознавать, расправляться, устрашать, ликвидировать, сводить счеты, запугивать, казнить, – там получались такие трупы. Аккуратно завернутые в полиэтилен и со снятыми ботинками, откопанные из свежих могил и еще не остывшие. Братья и племянники перекинувшихся к нам бандитов, использованные агенты, отысканные палачи, неоплаченные креатуры, лишние свидетели, принявшие месть похитители, неосторожные воры, потенциальные смертники и вероятные предатели. Не всегда мужчины, порой не взрослые.
Это не были изрубленные, с ожогами, вырванными ногтями или отстрелянными пальцами человеческие останки, какие должны получаться от работы пыточных камер, нет. Армия вообще приходила в Кокорию не в качестве оккупационной – иначе бы трупы без всяких предосторожностей бульдозерами сгребали во рвы, сжигали в кучах и оставляли в лесах. Два бензовоза, что далеко не каждый день выходили в рейс – это для нормального судопроизводства слишком много, но для серьезной войны слишком мало. Редкое грязное белье надо было всего лишь дезинфицировать. Чем мы и занимались.
Как только наладились дела с печами, основной проблемой стали выезды. Каждый раз приходилось отправляться кому-то из нашей троицы, а иногда и двум сразу. Емкости нельзя было выдавать за пустые, собаки чуяли запахи множества трупов, и обычное вымогательство взятки порой могло стоить всего секрета. Приспособились: пяток канистр, наполненных качественным горючим, и запах помогал отбивать, и ребят на трассе позволял выручать. Всегда брали с собой папку с документами и на дорогах не отходили от колонн.
Не случись в пути очередная проблема, так бы мы могли и остаться кучкой мечтателей, делавших грязную работу. Еще с первой войны, когда телевидение работало на кокорцев, те ввели обычай собирать полтораста-двести женщин, лучше с грудными детьми, оснащать их лозунгами, разогревать до умоисступления и перекрывать такими "истеричными батальонами" дороги. Прием этот подл не столько военной опасностью, хотя могли поверх их голов с чердака или дерева выстрелить, сколько потерянным временем и моральным ущербом. Обычно группы из внутренних войск или минюста такую толпу слегка успокаивали и оттесняли на обочину, попутно выковыривая из нее заводил.
Имелись такие попытки и в начале второй компании, много более слабые ввиду ожесточения военных, но куда лучше организованные – с телевидением или портативной цифровой камерой, которая писала разгон с того же чердака. Когда войска ушили южнее, пикеты стали жестче, агрессивней. Особисты пока не могли раздавить систему – выловить основных бехаистских агитаторов и кликуш.
В очередную пробку, в самую ее голову, сразу за грузовиком с гуманитарной помощью и угодили оба наших бензовоза. С обеих сторон насыпи болото, не объедешь. Сзади нас почти сразу подпер батальон, но не специальный, а самый обычный, армейский, который не учили разгонять подобные митинги.
Между "крабом" и грузовиком, из которого только высыпали бойцы, собрался импровизированный военный совет. Ждать минюстовцев не хотели, разворачиваться и делать крюк было далеко, а разгонять митинг очередями или саперными лопатками – опасались, ведь в армии всегда не прав тот, кто первым потревожит начальство. Туллий, напитавшийся за последние дни духом поспешной утилизации, предложил облить толпу бензином и начать погромче рассуждать о вреде курения. Идея была соблазнительной, но на него посмотрели косо найдись в толпе курящая гражданка, либо обнаружься поблизости провокатор, все могло бы плохо кончиться. Комбат предложил разогнать митинг ремнями.
Потом влез со своей идеей и я.
– Это смешно, – отрубил комбат.
– Разница между комедией и трагедией – в страхе за жизнь героев. Сделаем так, что они испугаются – неповадно будет.
– Пойдет, – согласился капитан, наш сегодняшний попутчик, ведший трех "крабов", – Возьмем гуманитарку.
– Да, – передумал комбат, – Может сработать, перестанут высовываться.
– Только пусть солдаты, у кого есть, рукавицы оденут – с этими дамочками предохраняться надо, – подытожил я.
Через минуту мне пришлось – было очень неприятно чувствовать себя мишенью, но подобные действа требуют артистичности – протискиваться сквозь шеренгу, охранявшую голову колонны от митинга. Я дошел до середины десятиметровой "ничейной земли", чувствуя всю надежность строя наших штыков сзади и всю перспективу меткости кокорского снайпера спереди. На несколько секунд стал главным виновным во всех несчастьях человечества и услышал много плохого о своем будущем. Собрался, постарался обольстительно улыбнуться и, пытаясь перекричать толпу, начал.
– Вот эта банка с джемом – помощь от народа самой демократической страны в мире!! – поднял ее повыше, а другой рукой указал на самую громкую, растрепанную, с самыми сумасшедшими глазами женщину в первых рядах, – И вот ты сейчас ее сожрешь!!
Из-за шеренги донеслась команда и сквозь нее хлынул батальон. Бойцы не били, не отталкивали женщин, они их хватали и пытались запихнуть в рот содержимое этих маленьких, со стакан размером, баночек. Непонимание в сочетании с самой крошечной долей опасения за свою жизнь рождает страх, темный панический ужас, готовый пробиться сквозь самый ухарский задор и охватить любого. Поднявшийся визг превзошел всякое вероятие и задние ряды толпы мы просто не успели схватить – хоть и в ботинках, они бегали очень быстро. Те, на ком проводили процедуру кормления, отбивались так, будто их потчевали цианистым калием. На мою долю досталось несколько плевков и прокушенный манжет гимнастерки, хорошо руку успел отдернуть.
– Внимание! Запасы помощи ограничены, не допускайте ее нецелевого использования!! – пришлось кричать уже через пять минут и второй порции, а уж тем более добавки, хватило не всем.
– За свободу, за демократию! – завел какой-то боец, пытаясь протолкнуть сквозь разжатые зубы витаминизированную массу, и остальные тут же подхватили, – За суверенитет, за чистоту веры...
Когда процедура начала переходить в опасное для жизни издевательство, я, почти одновременно с комбатом, дал отбой. Скоро колонна прошла мимо обочины, на которой женщины, корчась, пытались избавиться от содержимого своих желудков. Наблюдая это зрелище, я очень хорошо понял, – страх усмиряет только тогда, когда не ведет к озлоблению, к едкой жажде мести, а порождает недвижимость мыслей, опасение сделать хуже своими собственными действиями. Но милость оказывает лишь тот, кто демонстрирует весь ужас своего гнева. Где найти середину?
– Знаешь, – нейтральным голосом, смотря куда-то вдаль, выговорил мне Туллий, – кто окажется крайним после всплытия этого дела?
– Знаю, что все здесь устроенное, было политкорректным, – в тон ему ответил я.
Чтобы раскрутить пленку, наверняка имевшуюся у кокорцев, надо было поссориться с производителем джема, а этого они делать не хотели, и в телезвезду я тогда не превратился. Другое дело, что в узких кругах обладателей военной формы я получил некоторую известность. Не в последнюю очередь благодаря шоферу фуры с джемом, надо же было ему валить на кого-то исчезновение груза.
* * *
Последние распоряжения в типографии этого гарнизона отданы и мы с Асафием получаем обратный билет на аэродромную базу – два места внутри "крабового" панциря. Несколько часов вынужденного молчания, когда в его голове копятся вопросы – хороший тест на терпение. А я пытаюсь, как шахматист не видящий доски, представить, кто из моих где должен быть и что делать. Лермонт в Шаукри, в этом диком продутом всеми ветрами селе, открывает стекольную мастерскую, Геодар в развалинах мегаполиса должен именно сейчас требовать организации классов резьбы по дереву. Роальде, у нее как раз сегодня самое сложное, придется выбивать в Ингрути местный класс для девочек – светлое отдельное помещение, где после общих уроков они смогут культурно проводить время. Там на управлении сидит редкий урюк, но Роальда так дивно умеет наступать на ноги...
Но вот ожидание кончилось – мы идем по бесконечной веренице узких проходов, коридоров, постов и пропускных пунктов – посыпались вопросы. Ученику надо отвечать.
– У нас здесь две основные проблемы: их образ жизни и тотальное недоверие к федеральной власти. Из-за этого, чтобы мы не сделали, все будет восприниматься недоброжелательно и в начале переделываться, переиначиваться на свой лад. В крайнем случае, самые необходимые вещи, вроде прививок и водопровода, будут восприниматься как чудо, которое власть и так обязана дать.
– Значит, надо переделать их сущность, срезать культуру, как тесаком?
– Если бы такой была наша задача, пришлось бы заставить их забыть язык и все обычаи. Единственный путь быстро это сделать – убить всех взрослых. Политически невозможно.
– Так как же их укротить?
– Начнем с элементарного – почему раньше не возникало доверия власти, ну хотя бы на треть – ведь какую-то часть своих обещаний она выполняет?
– Кто захочет казаться нашим союзником?
– Хотят этого многие, но вот показаться простаком, идиотом, доверяющим нашим обещаниям, не желает никто. Что мы сделали для этого?
– Я помню плакат месячной давности, – он кивает, как человек, совместивший свой вопрос с собственным воспоминанием, – Его по новостям крутили – два противоположных сообщения и девиз сверху: "Ровно половина правды в этих словах!".
– Это только начало, – я открываю дверь собственного, как старые времена, маленького и заваленного бумагами, вот только без окон, кабинета, Вторая придумка была тогда же – таблица умножения, подтвержденная специальным постановлением, но завтра по заставкам в рекламе и по стенкам расклеят вот это.
Сочная отбивная, вкусно расположившаяся на тарелке, но надрезанная сбоку и открывающая свое розовое нутро. Надпись сверху: "Поедая плохо прожаренную свинину – ты вредишь обществу!".
– Они и так ее не едят, – Асафий садится на указанный табурет.
– Мы заставляем даже их религию служить подтверждением наших слов. Разводим национальную принадлежность и сепаратизм, чего желать еще? Куда я это положил? – папка с новыми слоганами и сценариями роликов в очередной раз запропастилась. Ничего, дальше стола уйти все равно не могла, – Неважно, главное идет сочетание медицинских советов и религиозных запретов. Человек, который захочет сделать демонстративный ответный жест, должен будет сам есть бифштексы с кровью и где гарантия, что ему из подлости не подсунут свинину? Будет еще целая серия запретов: на самоубийства, на близкородственные браки, на удушение дальних родственников и сжигание детей.
Я поперхнулся пылью, нанесенной за сутки на бумаги, и с четверть минуты прочищал легкие.
– Конечно, основную долю работы выполняем не мы – элементарно креатур не хватает. Столичные каналы, радио, журналы и книги, что к нам доходят они дают поток информации. Мы лишь украшаем его спецификой. Но все это меры слабые, переделка их жизней – дело другое.
– Но разве общей смены религии – не предвидится, даже в перспективе? голос полон обиженного энтузиазма.
Иногда это жутко надоедает.
– Зачем выкармливать своего дракона, если можно перьями убить чужого? нудным, максимально казенным голосом отвечаю я, – Примут они религию северских народов, что еще под вопросом, и превратиться она у них в очередную базу для терроризма. Вера – лишь маленький противовес, но не основной рычаг.
– Как тогда быть с бехаизмом?
– А что ты думаешь?
– Большая часть военизированных служителей уже в земле, надо только прекратить доступ литературы, и у нас через несколько лет будет секта, изолированная группа верующих, – торопливо выговаривает он заранее обдуманные слова, – Такие не опасны.
– Мы, Асафий, и такой вариант рассматривали. Использовать как основной его невозможно – бехаисты уже многочисленны, в секут не превратятся. Хорошо, конечно, что народ разделен верой на два лагеря, сейчас это главная идейная причина внутренней вражды, но иметь лет через пятьдесят уже два близкородственных радикальных народа – еще одна головная боль. Ослабление религии и вообще старых обычаев – вот выход.
Он сосредотачивается, в очередной раз копается в собственной памяти, а я, наконец, нахожу что искал – переплетенный хорошей кожей ежегодник, где записаны медиа-задания.
– Это будет большая компания по растлению? – он с особым, высокоморальным презрением выделяет последнее слово.
– Зачем так грубо? Нас и так обвиняют в психоанализе, в повреждении нравов. Общая задача, сделать из них не прах и пепел, а очередной добропорядочный народ. Северия считается империей не потому, что лежит от океана до океана, а пребывает в этом статусе как большой дом, где могут существовать сотни народов. Возьми дакатинцев – полтораста лет назад они воевали вместе с кокорцами, а теперь остались лояльными даже во время смуты. Нам от кокорцев, по большому счету, нужно только одно: соблюдение правил общежития, – Я глубоко вздыхаю. Терпение и еще раз терпение, – Пошлость не убивает радикализм. Для него смертельна жажда жизни. Вспомни того героя фольклора, который есть почти у всех уламских народов, которого казнили или заявили о его казни почти все правители, который выкрал свою невесту из эмирского гарема и утопил вместо себя в пруду жадного горбатого ростовщика? Таких людей – честных, добрых и справедливых мы должны делать образцами для подражания.
На лице у него медленно, как вода сквозь бумагу, проступает понимание, но оно пока призрачное, изолированное.
– А что с образом жизни?
– Здесь тоже свои неожиданности. Смотри – они полвека воевали с нами, а потом их замирили и не особенно трогали. Даже при тоталитарном режиме они получили полный расчет только один раз. Получалось, они жили не как цельная система, а как часть, придаток государственного организма. Все старье могло сохраняться. А старые обычаи рушатся не потому, что в домах появляется электричество, его в нефтяных эмиратах полно, и все равно абсолютная монархия сохраняется, нет – людям самим приходиться изменять порядок жизни. Потому те три года, когда Северия ушла отсюда и они стали фактически независимыми, сделали для нас больше, чем тридцать лет до того.
– Но тут полная дикость выросла! У них феодализм был!
– Тоже неплохо. Вспомни, ного больше сидело в зинданах – кокорцев или северцев? Кокроцев – в три раза больше. Они ведь рациональные люди: зачем ехать за две сотни километров, когда можно ограбить соседний кишлак? От такой рациональности никакая кровная месть не помогает. С бешеной скоростью шел распад зайтов, а стариков перестали уважать еще с начала смуты. Родственные связи стали значить все меньше и меньше. В итоге все получилось именно как при феодализме: тройка самых крупных бандитов, изгрызя самые аппетитные куски, не увидела для себя другого выхода, кроме грабежа вовне. Полезли на Декатан.
– А сейчас этот процесс замедлился?
– Вот мы и подходим к самому любопытному, – я в очередной раз разбалтывал, по другому и не скажешь, условно секретную информацию сообщаю, но разве без этого можно обойтись? Тайна, она как дорогое вино, хороша только если в итоге ее вынуть из подвала. Да и какая это тайна? – Сейчас война сведена вничью: мы держим Кокорию гарнизонами, союзниками, у нас относительно небольшие потери и потихоньку к нам здесь привыкают; бехаиты же добились почти полного отсутствия здесь северских народов. Но, сведя в ничью современность, они почти проиграли будущее. С демографией тут полный порядок, зато они растоптали свою культуру.
Только теперь он начал понимать в целом, всю картину, всю нашу задачу. Листаю ежегодник и ищу ему подходящее задание.
– Где их лингвисты, математики, инженеры, артисты, певцы, танцоры? Доценты с кандидатами ушли отсюда и забывают язык вместе с тем фактом, что они вообще родились кокорцами, либо обнищали в развалинах до последней степени. Образование на уровне восьми классов и, для особо одаренных, техникума. Они стали народом ремесленников, бандитов и чернорабочих. Что особенно хорошо – не мы убивали докторов наук, не мы травили аспирантов и учителей. Это делали бехаиты, чтобы бороться с нашим влиянием – кокорцам надо регулярно напоминать об этом. И все было бы хорошо и замечательно: прошла очередная большая смута, можно восстанавливать жизнь, но бехаизм – он не только у нас.
– Их снабдят собственной культурой?
– Да. Дети сейчас почти не знают северского, и чтобы стать образованным, им надо северизироваться. А как завезут не наши книги, обучат их в уламских университетах, словом, выведут из нашего культурного поля? Наша первейшая задача, как людей почти лишенных финансирования и полномочий, восстановление уровня образования в нужном нам направлении. Втягивание в культурное соревнование с Северией. Это все равно, как у садовников вырастить дерево заданной формы: никто не знает расположения каждого листика, до силуэт ясен заарнее. И ты, Асафий, – записываю очередное задание, – Будешь заниматься живописью.
– Всей? Я не потяну.
– Ишь, разогнался, всю живопись ему подавай. Нет, только одним маленьким, крошечным фрагментиком, – покачиваю пером, – Ты должен научить их возвышенной любви к женщине.
– ? – вздернутые брови, захлопывающаяся челюсть. Все что угодно, кроме этих слов ожидал он сейчас услышать.
– Вспомни художников, что превратили женский портрет в икону, а, вернее, икону сделали женским портретом. Ввели культуру преклонения перед красавицами, умения любить, не вожделея. Это несовместимо с харуатом. За полторы тысячи лет уламской культуры в стихах это сделала масса поэтов, но ведь с художниками там традиционно плохо. Ты явно не сможешь отучить кокорцев от привычки свистеть вслед очередной девушке – это скорее от недостатка культуры, чем от ее специфики, но попытайся научить детей восхищаться портретами, а не пририсовывать к ним рога.
Выстукиваю пальцами по обложке модный мотивчик.
– Да, есть еще одна важная линия – надо через любовь к людям привить им любовь к вещам. Не к варварскому обладанию престижной машиной или золотыми украшениями, но к созданию и сохранению предметов культуры. Я хочу, чтобы они начали хранить семейные портреты, а не учить наизусть родословные.
Асафий молчит. Сейчас в его голове строятся тысячи воздушных замков: викторины среди школьников, экскурсии по музеям, конкурсы на копирование лучших работ классиков. Он думает, какие надо будет дать советы местному телевидению, и насколько дипломатично он сможет это сделать. Асафий еще не знает, что у нас и денег-то почти никаких не водится, что во всех созидательных предприятиях энтузиазм, пробивная сила, неукротимая энергия, привлекательные идеи – это то немногое, что у нас есть. Мы до сих пор ютимся здесь бедными родственниками на птичьих правах и власти заставить кого-то делать созидать как мы хотим, у нас почти и нет. Кадры нам подбирают особисты, техникой ссужают военные. Финансисты делают вид, что платят зарплату.
И теперь настало время уйти из этого полного невидимых сквозняков кабинета, где каждую бумажку я готов предъявить прессе, в другое место полезное своей акустической изолированностью и хорошей защитой от "жучков". Там я расскажу ему, с кем он будет работать, чтобы устранить – убить или опозорить – конкурентов в исполнении своей миссии. Как должен будет выискать среди тысяч проявлений материальной культуры вредные для идеи образцы. Для этого, впрочем, тоже имеются очень мало ресурсов – нас так и не стало больше двухсот человек и чтобы творить добро и зло, приходиться одевать противоположные маски.
* * *
Переход в новое состояние уже не был таким случайным. Еще за две недели, в самую середину зимы, я начал получать намеки о нежелательности пребывания на нефтяном поле. Бензовозы стали заказывать все реже. Замначштаба, правда, уже другой человек, чем тот, что сидел в прокуренной комнате, стал требовать отчета о "мерах по маскировке объекта". Я почувствовал острую необходимость выхода в свет. Туллий и Вилор в этом конкретном вопросе со мной согласились.
– Дня через два, когда все подготовим, надо будет дать течь.
– Течь так течь, Вилор организует, – без лишнего энтузиазма пожал плечами армеец, – Ну, сбежится сюда толпа с камерами, как мы будем выглядеть?
– Только для одной компании и чтоб, обязательно, она очень гордилась свежестью своих новостей. В идеале – прямой эфир у корреспондента.
– Таких немного, скормить информацию будет трудно, – Вилор, как всегда, осторожничал.
– Но чем мы рискуем? Только если переборщим, да и то.
Перестановки, закупки, маскировка – прошли быстро. Всем хотелось избавиться от трупного занятия, у всех имелись грандиозные планы. Через якобы мятежного кокорца был уведомлен специальный корреспондент одной очень почтенной, гордой и донельзя чванливой компании, которая, однако, всегда была готова пусть в эфир горячий сюжет. Пришлось повозиться, чтобы отыскать молодого новичка, недели две как попавшего сюда. Журналиста, как мотылька, безотказно летевшего на свет истины и гонорара, прельстила перспектива раскрыть тайну того странного заводика на который так давно жалуются местные жители.
