Текст книги "Мир на Земле"

Автор книги: Станислав Лем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Есть хочется, – сказала она. – Я стояла больше часа. Никто не хотел останавливаться. Съедим что-нибудь? Приглашаю.

– Хорошо, – ответил я.

Полный мужчина, сидевший к нам спиной, заглядывал в свой стакан. Между коленками он держал большой черный зонт. Явился кельнер, держа в руке поднос с грязными тарелками, принял заказ и, пнув маятниковую дверь, скрылся на кухне. Блондинка молчала. Вынула из кармана брюк смятую пачку сигарет, прикурила от свечи, подала мне, я кивком поблагодарил ее. Я пытался, не особо всматриваясь, определить, чем же она отличается от той. Ничем. Это было тем удивительней, что множество женщин пыталось сделать себя похожими на Мэрилин, но ни одной это не удалось. Монро была неповторима, хотя не отличалась ни особой, ни экзотичной красотой. О ней написано множество книг, но ни одна не уловила того сочетания ребячливости и женственности, которое отличало ее ото всех. Рассматривая ее снимки еще в Европе, я подумал однажды, а нельзя ли ее назвать девственной? Она была женщиной-девочкой, всегда как бы удивленная, веселая, как капризный ребенок, и скрывающая какое-то отчаяние или страх, как человек, которому некому поведать свою грустную тайну. Моя спутница глубоко затягивалась и выпускала дым струйкой к свече, коптившей между нами. Нет, это было не подобие, а идентичность. Я чувствовал, что, если начну слишком много размышлять, тут же навалятся всяческие подозрения, я ведь не слепой и меня немного удивило, почему, например, она носит сигареты в кармане: женщины никогда так не поступают. У нее же была сумочка, к тому же большая, туго набитая, которую она повесила на подлокотник. Кельнер принес блюда, забыл кьянти, извинился и выбежал из зала. Вино принес другой. Я отметил это, потому что в здешнем ресторане «работали под таверну» и кельнеры ходили, перепоясавшись большими салфетками, словно фартуками, до колен. Второй же кельнер держал свою салфетку на согнутой руке. Наполнив рюмки, он не отошел, а только отступил на шаг и встал за перегородкой. Я видел его потому, что он, словно в зеркале, отражался в бронзовой обивке маятниковой двери. Блондинка, сидевшая глубже, вероятно, не могла его видеть. Пицца была не ахти какая – слишком жесткое тесто. Мы ели молча. Отодвинув тарелку, она снова потянулась за сигаретой.

– Как вас зовут? – спросил я. Мне хотелось услышать незнакомое имя и тем самым ослабить впечатление, будто это сама Мэрилин.

– Сначала выпьем, – сказала она своим хрипловатым голосом. Взяла наши рюмки и поменяла их.

– Это что-нибудь означает? – спросил я.

– Суеверие, не больше.

Она не улыбалась.

– За наш успех!

С этими словами она поднесла рюмку к губам. Я тоже. Пицца была переперчена, и я выпил бы вино одним глотком, но что-то вдруг с треском хлопнуло, выбивая у меня рюмку из руки. Вино облило девушку, расползаясь по белому свитеру, словно кровь. Это сделал второй кельнер. Я хотел вскочить, но не мог. Ноги были глубоко под деревянной скамьей, и, прежде чем я их вытащил, все вокруг пришло в движение. Кельнер без салфетки прыгнул вперед и схватил девушку за руку. Она вырвалась и обеими руками впилась в сумочку, словно хотела прикрыть лицо. Бармен выбежал из-за прилавка. Сонный лысый толстяк подставил ему ножку. Бармен с грохотом повалился. Девушка что-то сделала с сумочкой. Словно из огнетушителя, оттуда вырвался поток белой пены. Кельнер, который стоял рядом с ней, отскочил и схватился за лицо все в белой жиже, стекающей на жилет. Блондинка выстрелила белой струей в другого кельнера, который в этот момент вбежал через маятниковую дверь. Оба отчаянно терли глаза и лица, облепленные белой пеной, словно у актеров, забрасывающих друг друга тортами с кремом в slap-stick comedy [36]36
  фарс, балаган (англ.).


[Закрыть]. Все мы оказались в белом тумане, пена с резким ядовитым запахом моментально испарялась, расползаясь мутными клубами по всему залу. Блондинка кинула взгляд влево и вправо на обоих обезвреженных кельнеров и направила сумочку на меня. Я понимал, что пришел мой черед. До сих пор не могу понять, почему я не пытался заслониться. Что-то огромное зачернело передо мной. Черный экран гукнул как барабан. Толстяк. Он заслонил меня открытым зонтом. Сумочка полетела на середину зала и почти беззвучно взорвалась. Из нее вырвались клубы темного густого дыма и смешались с белым туманом. Блондинка кинулась к кухонной двери. Бармен вскочил с пола и помчался за ней вдоль прилавка. Дверь все еще раскачивалась. Толстяк швырнул бармену под ноги раскрытый зонт. Тот перепрыгнул, потерял равновесие, схватился за прилавок, с грохотом свалил с него рюмки, фужеры, стаканы и влетел в кухню. Я стоял и смотрел на побоище. Обуглившаяся сумочка все еще дымилась между столиками. Белый туман рассеивался, продолжая щипать глаза. Вокруг раскрытого зонта на полу валялись осколки тарелок, стаканов, фужеров, остатки пиццы, облепленные белой пеной и залитые вином. Все произошло так быстро, что бутылка кьянти все еще катилась вместе с корзиночкой и наконец докатилась до стены. Из-за перегородки, отделяющей мой столик от соседнего, поднялся мужчина, который писал в блокноте и пил пиво. Я узнал его сразу. Это был тот выцветший тип, с которым я два часа назад препирался на базе. Он меланхолично поднял брови и заметил:

– Ну и стоило ли, мистер Тихий, так добиваться пропуска?

– Плотно свернутая салфетка на коротком расстоянии эффективна против ручного огнестрельного оружия, – задумчиво бросил Леон Грюн, шеф оэрзэ, в просторечии именуемый Лоэнгрином. – Каждый французский бретер знал этот способ, еще когда носили пелерины. Парабеллум или беретта в сумочке не поместились бы. Правда, у нее могла быть и дорожная сумка, но для того, чтобы вынуть крупный пистолет, надобно время. Несмотря на это, я посоветовал Трюфелю взять зонт. Видно, по наитию. Это был сельпектин, доктор?

Химик в ответ почесал за ухом. Мы сидели на базе, в забитой людьми прокуренной комнатке, далеко за полночь.

– Точно не скажу. Сельпектин или другая соль со свободными радикалами в аэрозоли. Радикалы аммония плюс эмульгатор и добавки, снижающие поверхностное натяжение. Под большим давлением – минимум пятьдесят атмосфер. Много же поместилось у нее в сумочке. Видно, у них прекрасные специалисты.

– У кого? – спросил я, но меня как будто никто не услышал. – Какова была цель? Зачем? – снова спросил я уже громче.

– Обезвредить вас. Ослепить, – сказал Лоэнгрин, приятно улыбаясь. Он закурил сигарету и тут же с отвращением смял в пепельнице. – Дайте что-нибудь выпить. Я перегрелся, словно камин. Черт знает, сколько сил мы тратим на вас, мистер Тихий. Организовать такую охрану за полчаса – это вам не в бирюльки играть.

– Я должен был ослепнуть? Временно или навсегда?

– Трудно сказать. Штука страшно ядовитая. Может, и выкарабкались бы после пересадки роговицы.

– А те двое? Кельнеры?

– Наш человек прикрыл глаза. Успел. У него отличный рефлекс. Однако сумочка была в определенной степени новостью.

– Но почему тот, ложный кельнер, выбил у меня рюмку из рук?

– Я с ним не беседовал. Он не в состоянии говорить. Предполагаю, потому, что она поменялась с вами рюмкой.

– В рюмке что-то было?

– На девяносто процентов – да. Иначе зачем бы ей это делать?

– В вине не могло быть ничего. Она тоже пила, – заметил я.

– В вине нет. В рюмке. Не забавлялась ли она рюмкой до того, как пришел кельнер?

– Не уверен. Ах, да. Она вертела ее в пальцах.

– Вот видите. Результат анализа придется подождать. Только с помощью хромотографии удастся что-либо обнаружить, ведь все разлетелось вдребезги.

– Яд?

– Думаю, да. Вас надо было вывести из игры, но не обязательно убить. Думаю, так. Попробуйте встать на их место. Труп невыгоден. Шум, подозрения, пресса, вскрытие, сплетни. Кому это надо? А хороший психоз – другое дело. Вполне элегантный результат. Таких препаратов сейчас множество. Депрессия, умопомрачение, галлюцинация. Я думаю, выпив винишко, вы не почувствовали бы ничего. Лишь назавтра, а то и позже. Чем дольше латентный период, тем больше все походит на истинный психоз. Кто сегодня гарантирован от сумасшествия? Никто. Я первый, мистер Тихий.

– Ну а пена? Аэрозоль?

– Аэрозоль был последним средством. Пятое колесо у телеги. Другого выхода не было.

– А кто такие «они», о которых вы все время толкуете?

Лоэнгрин мягко улыбнулся. Вытер вспотевший лоб носовым платком не первой свежести, неодобрительно взглянул на него, сунул в карман и сказал:

– Вы воистину ребенок. Не все разделяют наше восхищение вашей кандидатурой, мистер Тихий.

– У меня есть замена? Я никогда не спрашивал... есть ли кто-нибудь в запасе. Может быть, через него можно установить, кто...

– Нет. Теперь не держат одногодублера. Есть несколько – с одинаковым набором плюсов, и пришлось бы начать новые исследования. Селекцию. Тогда можно было бы о чем-нибудь догадаться, а сейчас – нет.

– Я хотел бы услышать еще одно, – не очень уверенно проговорил я. – Откуда она взялась... такая?

– Это нам отчасти известно, – Лоэнгрин опять улыбался. – Вашу европейскую квартиру несколько недель назад хорошенько перетрясли. Ничего не пропало, но все было осмотрено...

– Не понимаю...

– Библиотека. У вас есть книга о Монро и два альбома. Видимо, симпатия.

– Вы перетряхнули мою квартиру и ничего не сказали?

– Все стоит, как стояло, даже пыль смахнули, а что касается визита, то не мы были первыми. Вы сами видели, как хорошо, что наши люди проштудировали ваши книги. Мы ничего не говорили вам, чтобы не нервировать. У вас и без того голова забита. Максимальная собранность – необходимое условие. Мы – ваша коллективная няня, – он обвел жестом присутствующих: толстяка, уже без зонта, химика и трех молчаливых мужчин, подпиравших стены. – Поэтому, когда вы потребовали пропуск, я решил, что лучше его дать, чем сплетничать о вашей квартире, так как это бы вас не остановило. Верно или нет?

– Не знаю. Пожалуй.

– Вот видите.

– Хорошо. Но, спрашивая, я имел в виду подобие. Она была человеком?

– Постольку-поскольку. Непосредственно – нет. Хотите ее видеть? Она здесь, лежит в той комнате, – он показал на дверь за спиной. Хотя я его понял, все же долю секунды у меня в голове копошилась мысль, что Мэрилин Монро умерла вторично.

– Продукт «Джинандроникс»? – медленно спросил я. – Так называемая playmate?

– Только фирма не та. Их много. Хотите взглянуть?

– Нет, – отрезал я. – Но ведь кто-то должен был ею... руководить?

– Конечно. Сбежал. Видимо, женщина с большим актерским талантом. Характер движений – понимаете? Мимика – все высший класс. Любителю это не по зубам. Придать такое сходство – как бы это сказать? – вдохнуть такойдух – тут требуется школа, тренировка. Правда, после Монро остались фильмы. Это, видно, помогло... Но все равно... – он пожал плечами. Говорил все время он один. За всех.

– Так старались? – сказал я. – Зачем?

– А взяли бы вы в машину старушку?

– Взял.

– Но на пиццу не пошли бы. Во всяком случае, не наверняка, а требовалась уверенность. Чтобы вас заинтриговать. Вы и сами должны отлично знать, дорогой. Давайте кончим с этим.

– Что вы с ней сделали?

Собственно, я хотел спросить: «Вы ее убили?» – хотя прекрасно понимал бессмысленность такого вопроса. Он меня понял.

– Нет. Дистантник с отсеченной связью сам валится как колода. Кукла.

– Почему же она убегала?

– Потому, что, исследуя изделие, можно кое-что узнать об изготовителях. В данном случае скорее всего нет, но они хотели свернуть все паруса. Чтобы не осталось ни следа. Уже третий час. Надо беречь себя, мистер Тихий. У вас, с вашего разрешения, сентиментальность прошлого века. Спокойной ночи и приятных сновидений.

* * *

На следующий день было воскресенье. По воскресеньям мы не работали. Я брился, когда курьер принес письмо. Со мной хотел встретиться профессор Лакс-Гулиборц. Мне доводилось слышать о нем. Это был специалист по связи, телематик. Он имел отдельную лабораторию на территории базы. Я оделся и ровно в десять вышел из дома. На оборотной стороне письма он нарисовал, как до него добраться. Среди одноэтажных зданий выделялся длинный павильон, окруженный садом с высокой сеткой. Я нажал раз на кнопку звонка, другой. Вначале над кнопкой загорелась надпись: «Меня нет ни для кого», потом замок щелкнул, и калитка отворилась. Узкая, посыпанная гравием тропинка вела к металлической двери. Она была закрыта. Ручка отсутствовала. Я постучал. Внутри стояла тишина. Я постучал еще раз. Уже собрался было уходить, когда дверь приоткрылась и выглянул худощавый человек в голубом халате, украшенном пятнами и подтеками. Он был почти лысый, с коротко подстриженными седыми висками, толстые стекла очков уменьшали глаза. Возможно, из-за этих бифокальных очков он выглядел так, словно все время удивлялся своими круглыми рыбьими глазами. Длинный, вынюхивающий что-то нос, массивный лоб.

Хозяин молча отступил. Когда я вошел, он запер дверь, к тому же не на один замок. Коридор тонул в темноте. Он шел впереди, я следом, ведя рукой по стене. Странная конспирация. В сухом горячем воздухе витал запах химикалиев. Следующая дверь отошла в сторону. Он пропустил меня вперед.

Я оказался в большой лаборатории, забитой, казалось, до предела. Повсюду громоздились установленные один на другом аппараты из черного оксидированного металла, соединенные кабелями. Спутанные провода покрывали пол. Посреди комнаты красовался лабораторный стол, тоже заваленный аппаратурой, бумагами, инструментами; возле стола стояла клетка, самая настоящая клетка из тонкой проволоки, какие делают для попугаев, но она была так велика, что в ней поместилась бы горилла. Диковинней всего были куклы, штабелями лежавшие вдоль трех стен. Обнаженные, похожие на витринные манекены, без голов или с раскрытыми черепами, с грудными клетками, распахнутыми, словно дверцы, внутри заполненными какими-то соединениями, пакетами пластин, а под столом валялась куча бесчисленных ног и рук. В этом захламленном помещении не было ни одного окна. Профессор смахнул со стула какие-то провода и детали и влез на четвереньках под стол. Он действовал с прытью, которой я от него никак не ожидал. Вытащив из-под стола магнитофон, он включил его и, глядя на меня снизу вверх, приложил палец к губам. Из магнитофона послышался его скрипучий голос: «Я пригласил вас на занятия, Тихий. Пора вам узнать все, что необходимо, о связи. Извольте присесть и слушать. Записей делать нельзя...»

Магнитофонный голос все звучал, а сам профессор приподнял огромную проволочную клетку и жестом пригласил меня войти в нее. Я заколебался. Он бесцеремонно втолкнул меня, вошел следом, взял за руку и потянул вниз, давая понять, что я должен сесть на пол. Сам он уселся напротив, скрестив ноги, так что из-под халата торчали его острые коленки. Я послушался. Все это весьма напоминало сцену из скверного кинофильма о сумасшедшем ученом. В клетке тоже повсюду вились провода, он соединил два из них, и раздалось тихое монотонное бренчание. А его собственный голос по-прежнему бубнил из магнитофона, лежавшего снаружи рядом со стулом. Лакс вытащил из-за спины два толстых, похожих на ярмо ошейника, один через голову надел на собственную шею, второй подал мне, показывая, чтобы я сделал то же самое, потом воткнул себе в ухо проводок с утолщением вроде небольшой маслины на конце и опять жестом показал, что я должен сделать то же самое. И тут я услышал в ухе, что говорит профессор.

– Вот теперь можно побеседовать. Задавайте вопросы, но прежде подумайте. Нас никто не услышит. Мы экранированы. Вы удивлены? А удивляться нечему. Даже самым надежным людям не всегда следует доверять, и это правильно.

– Можно говорить? – спросил я. Мы сидели на полу в клетке так близко друг к другу, что наши колени почти соприкасались. Магнитофон продолжал бубнить.

– Можете. Против всякой электроники найдется своя электроника. Я знаю вас по книгам. Вся эта дребедень вокруг – всего лишь декорация. Вас наметили в герои. Миссия лунной разведки. Вы полетите.

– Полечу, – подтвердил я.

Он говорил, почти не шевеля губами. Я отлично слышал его через микрофон в ухе. Все выглядело достаточно странно, ничего не скажешь, но я решил принять навязанные мне правила игры.

– Ясное дело – полетите. Тысяча человек будет вас поддерживать с Земли. Безотказное Лунное Агентство. Беда только, что его разрывает изнутри.

– Агентство?

– Да. Они снабдят вас дюжиной новых дистантников. Но на самом деле чего-то стоит только один. Мой. Совершенно новая технология. Из праха возник, в прах обратишься и вновь возникнешь. Я вам его позже покажу. Мне надо вам его продемонстрировать. Но сначала получите от меня благословение. Спасительные указания на дорожку. – Он поднял палец. Его глаза, маленькие и круглые за толстыми стеклами, усмехались с добродушной хитрецой. – Вы услышите то, что они хотели, но сначала то, чего они не хотели. Но я так хочу. Я человек старосветских принципов. Прошу внимания. Агентство – организация международная, но ведь невозможно набрать в сотрудники ангелов. На далеких окраинах, допустим на Марсе, вам пришлось бы действовать в одиночку. Один против Фив. На Луне же вы будете лишь вершиной пирамиды. С земным комплексом стратегической поддержки. Вы знаете, кто будет в этом комплексе?

– Не совсем. Но большинство из них знаю. Киббилькисов, Тоттентанца. Кроме них, там еще доктор Лопец. Ну, Сульцер и остальные, а что? В чем дело?

Профессор меланхолически покачал головой. Под высоким проволочным колпаком выглядели мы, вероятно, весьма комично. А еще непрестанное бренчание и магнитофонная запись.

– Каждый из них представляет противоречивые интересы. Иначе быть не может.

– Я могу говорить все? —спросил я, уже предчувствуя, куда клонит этот чудак.

– Можете. Учитывая, что вы от меня услышите, вы не должны доверять никому. Мне тоже. Но кому-тоже надо поверить. Затея с переселением, – он указал пальцем вверх, – и с доктриной неведения была, совершенно очевидно, бессмысленной. Все и должно было так закончиться. Если, конечно, это уже конец. Сами заварили кашу. Правда, иначе и быть не могло. Директор говорил вам о четырех осуществленных противоречиях? А?

– Говорил.

– Есть и пятое. Они хотят знать правду, которой знать не хотят. То есть не всякую правду. И не все одинаково. Вы понимаете?

– Нет.

Мы разговаривали, сидя друг против друга на полу, но я слышал его словно по телефону. Он меня тоже. Гудел ток, магнитофон продолжал что-то болтать, а Лакс, часто моргая за стеклами очков, опершись руками о колени, не спеша продолжал:

– Я устроил это, чтобы помешать подслушиванию. Все равно кому и для кого. Хочу сделать, что смогу, так как считаю необходимым. Обычная порядочность. Благодарности излишни. Они будут вам помогать. Но лучше некоторые факты попридержать при себе. Ваш доклад не должен стать исповедью. Мы не знаем, что произошло на Луне. Сибеллиус и иже с ним считают, что эволюция пошла там обратным ходом. Развитие инстинктов вместо развития интеллекта. Разумное оружие – не оптимальное оружие. Оно может, скажем, испугаться. Ему может расхотеться быть оружием. Оно может придумать что-нибудь этакое... Солдату, живому или мертвому, не положено иметь собственных идей. Интеллект – это многомерность действий, то есть свобода. Ну и что? Тамсовершенно иначе. Уровень человеческого интеллекта превышен.

– Откуда вы знаете?

– Кто сеет эволюцию, пожинает разум. Но разум не хочет никому служить. Разве что вынужден. А там не вынужден. Однако я не намерен говорить о том, что происходит там,ибо не знаю. Речь идет о том,что происходит здесь.

– То есть?

– Лунное Агентство должно было перекрыть доступ информации с Луны. Кончилось тем, что именно оно собирается ее получить. За тем вы и летите. Либо вернетесь ни с чем, либо со сведениями, более разрушительными, чем атомные бомбы. Что предпочитаете?

– Минуточку. Прошу не говорить намеками. Вы считаете своих коллег представителями каких-то разведок? Агентами? Да?

– Нет. Но вы можете привести к этому.

– Я?

– Да. Равновесие, существующее с момента заключения Женевского договора, неустойчиво. Вернувшись, вы можете прежнюю опасность заменить новой. Вы не можете стать спасителем мира. Вестником мира.

– Почему?

– Программа переноса на Луну земных конфликтов порочна в самом зародыше. Иначе и быть не могло. Контроль вооружений оказался невозможным из-за их микроминиатюризации. Нетрудно считать ракеты и искусственные спутники, но невозможно пересчитать искусственные бактерии. Или искусственные природные бедствия, или то, что привело к падению естественного прироста населения в третьем мире. Это падение было неизбежным. Только по-доброму его не удалось осуществить. Можно взять под ручки двух человек и объяснить им, что для них выгодно, а что губительно. Но человечество под локоток не возьмешь и всего не объяснишь, верно?

– Какая тут связь с Луной?

– Такая, что гибель не была предотвращена, а лишь перенесена в пространстве и времени. Так не могло длиться вечно. Я создал новую технологию, которую можно использовать в телематике. Для изготовления дисперсантов. Дистантников, способных к обратимой дисперсии. Я не хотел, чтобы моя технология служила Агентству, но это произошло, – он поднял обе руки, словно сдавался. – Сработал кто-то из моих сотрудников. Не знаю наверняка кто и не считаю это столь важным. Под большим давлением неизбежно должна была произойти утечка. Всякая лояльность имеет свои пределы, – он провел рукой по блестящей лысине. Магнитофон продолжал говорить. – Я могу сделать лишь одно: доказать, что дисперсионная телематика еще не пригодна к употреблению. Это я могу. Скажем, на год. Потом они сообразят, что я водил их за нос. Как, по-вашему, мне следует поступить?

– Почему я должен решать? И зачем?

– Если вы вернетесь ни с чем, никто не станет вами интересоваться. Ясно?

– Пожалуй, да.

– Но если вы вернетесь с сообщениями, последствия будут непредсказуемыми.

– Для меня? Так вы меня собираетесь спасать? Из симпатии?

– Нет. Чтобы оттянуть время.

– Разведки? Значит, вы исключаете возможность того, что Луна готовит нападение на Землю? Считаете, что это всего лишь коллективный психоз?

– Психоз не психоз, но слухи и действия, вызванные с определенной целью неким государством либо государствами.

– Зачем?

– Чтобы взорвать доктрину неведения и возвратиться к политике, проводимой по-старому. По Клаузевицу.

Я молчал, не зная, что сказать или думать о его словах.

– Но это только ваши предположения, – выдавил я наконец.

– Да. Письмо Эйнштейна, которое он написал Рузвельту, тоже опиралось лишь на предположение, что можно создать атомную бомбу. Он сожалел об этом до конца своих дней.

– Так, понимаю, а вы не хотите сожалеть?

– Атомная бомба появилась бы и без Эйнштейна. Моя технология тоже. Однако чем позже, тем лучше.

– Après nous le dеluge? [37]37
  После нас хоть потоп? (фр.)


[Закрыть]

– Нет, здесь нечто иное. Страх перед Луной был вызван умышленно. Уверен. После удачной разведки вы один страх замените другим. И другой может оказаться хуже, ибо будет более реальным.

– Наконец понял. Вы хотите, чтобы мне неповезло?

– Да. Но только с вашего согласия.

– Зачем?

Его беличья с маленькими глазками физиономия неожиданно преобразилась. Он беззвучно рассмеялся, раскрыв рот.

– Я уже сказал, зачем. Я человек старомодных принципов, а значит, сторонник fair play [38]38
  честная игра (англ.).


[Закрыть]. Вы должны сейчас же ответить, а то у меня уже ноги болят.

– Надо было подложить подушки, – заметил я. – Что же касается вашей техники с дисперсией, пожертвуйте ее мне.

– Не верите в то, что я сказал?

– Верю и именно поэтому хочу.

– Стать Геростратом?

– Постараюсь не поджигать храмов. Мы уже можем выйти из клетки?