332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Сончи Рейв » Анти-ты » Текст книги (страница 5)
Анти-ты
  • Текст добавлен: 14 декабря 2020, 13:00

Текст книги "Анти-ты"


Автор книги: Сончи Рейв






сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

– Ива, пообещай мне кое-что.

– Да?

– Если меня будут хоронить, то пусть гроб опускают под эту музыку.

Это была шутка, но Ива не рассмеялась. Она приняла это всерьез.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– А еще сегодня я кое-что поняла про нашу заказчицу. Помнишь, я писала ее историю в посте?

История была затертой, драматически выверенной и, откровенно говоря, такой «по-инстаграмски» шаблонной, что даже не верилось, что это правда. У нашей героини, сорокалетней блогерши, развод, пятилетний ребенок на руках и, разумеется, сложный период в жизни. Она хочет устроиться уборщицей хоть куда-нибудь, но тут ее мама решает отдать ей деньги, которые собирала на собственные похороны и дорогущий гроб.

На них наша героиня открывает частный детский сад «Скворечник».

– Я сегодня вспомнила этот пост и поняла: мама копила деньги на гроб, а доча купила скворечник – ту же коробку из дерева. Мне кажется, это просто уморительно. – Не знаю, почему меня так распирал смех, но, кажется, Иве эта шутка тоже зашла. – Мама копила на гроб, а доча сделала скворечник.

Чуть позже Ива ушла спать, а я села наобум писать чертов чек-лист про женское счастье.

Написала что-то на отвали, а потом подумала, какой чек-лист был бы у меня.

И, пока я его составляла, поняла одну вещь про свою депрессию.

Иногда я вижу ее. Словно тень, которая каждый раз принимает разные формы. Стеснительный ребенок, который опасается зайти в гости и стоит в дверях.

Я смотрю на свою депрессию и говорю: я буду шутить, пока ты не уйдешь.

Иногда мне становится невыносимо плохо. Я не знаю, как это объяснить. Иногда кажется, что в горле плотина, а тело болит каждой клеткой. Болит так, будто… я – замедленный взрыв. И взрываюсь слишком долго, так, что каждая клеточка кожи медленно отрывается от другой. Органы, мозг, кости медленно-медленно идут трещинами.

Какой идиотизм. Это слишком пафосно. Слишком красиво. Я не заслуживаю такой красоты. У меня всего лишь болит тело, просто как-то по-странному болит, да и все.

Я не заслуживаю даже красивого описания боли.

Хочу, чтобы об этой ужасной ночи, когда я не могу сомкнуть глаза, когда мне слишком плохо и больно, сняли «тик-ток».

Да, я хочу быть коротким видео с дешевыми спецэффектами и дурацкой попсовой музыкой. Хочу быть шуткой, быть несерьезной.

Я не хочу быть собой. Я слишком устала.

Выдыхай, Тома, где болит. Так рассказывала Ива про свою йогу: выдыхай, где болит.

Я задыхаюсь в ужасном сухом кашле, таком, что глотку дерет, скручиваюсь всем телом и почему-то трагично свисаю с кровати головой вниз. Легкие болят, а горло будто расцарапали вилкой.

Смотрю на свой чек-лист, на свою шутку. 25/25. Уморительно. Это же смешно, смешно, да?

Теория превосходства. Смеется тот, кто победил. Тогда в этой игровой агрессии, этом «роаст-баттле» моим оппонентом будет депрессия. И я буду, буду, буду про нее шутить.

Не знаю, как пережить эту ночь, она кажется нескончаемой. Хочу, чтобы в дом ворвались грабители и огрели меня по голове, чтобы можно было хоть как-то заснуть.

Ненавижу ночь. Ненавижу. Могу назвать кучу выдуманных причин: потому что темно и тихо, потому что холоднее, потому что нужно спать. Нет, я знаю, почему я ненавижу ночь: потому что мне не на что отвлекаться. Я наедине с собой, а хуже пытки я и не знаю.

Какое-то время я уговариваю себя заснуть, представляю перед глазами белый лист, считаю овец, глубоко дышу через нос. Но все так же больно.

Депрессия – это не приступ. Депрессия не всегда имеет причину. Депрессия – это «мыш», и она «кродеться».

Почва твоего мозга подгнивает заранее, и в какой-то момент ты осознаешь: тебе невыносимо. Но тебе и до этого было невыносимо, ты просто жил под анестезией привычки, в слепой уверенности, что с тобой все в порядке.

Сегодня я приму двойную дозу «Новакса».

Давай, Тома, примирись уже с собой и засни. Нет ничего страшного. Просто засни. Одна. Без помощи.

Но в какой-то момент я сдаюсь. Беру телефон и включаю приложение, которое будет подкидывать мне забавные короткие видосы до лютой бесконечности. Тупые, корявые, не всегда смешные. Корчащиеся дети, крикливые подростки, идиотская музыка. Вот оно, мое болеутоляющее – чужая тупость.

На следующий день я отправилась посидеть у Бориса, в надежде, что его смурное лицо хоть как-то замотивирует меня доделать чек-лист «Женщина в счастье». На «свой» чек-лист у меня ушло пять минут от силы, а над этим я сижу уже месяц.

В итоге я снова открыла пустой вордовский файл, попросила Бориса побыть моим comedy buddy[26]26
  Человек, на котором тестируют наработки в шутках для будущих выступлений.


[Закрыть]
и разогнать материал.

– А у вас такое было? Вы пошутили про своего друга, а он лишил вас работы? – Услышав это, Борис нахмурился, хлебнул виски и сделал затяжку. Курил он прямо в комнате, используя в качестве пепельницы любые емкости: кружки с чаем, пустые бутылки, упаковки от йогурта.

– Во-первых, – ему явно претила моя компания, но вернуться в Люберцы я не могла, как и, разумеется, к Иве: слишком долго я у нее просидела, – по правде говоря, Артур никогда не был тебе другом.

Это была та истина, которую я не хотела принимать, чтобы не просрать эффект драматизма.

– Во-вторых, работы у тебя нет и не было. Как можно уволить стендапера?

– Видимо, возможно! Для меня в области проебола нет ничего невозможного! – Я всплеснула руками, пытаясь говорить о своих страданиях в праздничной, оптимистичной манере.

Борис из-за своей приличной работы сценариста мог позволить себе шикарные апартаменты, но, к сожалению, вдали от какой-либо цивилизации. Студию с шикарным и даже чуть вычурным евроремонтом он делил с сиамской кошкой Голди, на которую, как оказалось, у меня аллергия.

Краткий пересказ событий: я пришла на репетицию съемок в клуб «Гагарин» вся такая довольная и распрекрасная, набрав материала за последние полгода, чтобы проверить на режиссере и сделать выборку. Режиссер, тот самый, с кабельного канала, посмотрел на меня тем же сочувствующим взглядом, что и работник «Бургер Кинга», когда сказал, что не продает сырные наггетсы.

– Поговорите с Артуром, – единственное, что он произнес, оставив меня в полной растерянности.

Когда Артур зашел в клуб, я увидела его гадкую ухмылку и сразу же поняла, в чем дело.

Эта сука меня отстранила, прикрываясь, что я не формат, что еще не готова, что он якобы разговаривал с дирекцией канала. Вранье. Полное, мать его, вранье.

Он говорил это сквозь мерзкую улыбку, пока я не могла и пошевелиться. Я слушала и слушала, вся онемев, просто ожидая, когда это закончится.

– Тем более что тот инцидент в «Бургер Кинге…» – упомянул он вскользь, но с явным удовольствием, зная, насколько мне за него стыдно.

Я с силой вдавила отросшие ногти в кожу ладоней, чтобы все мое сознание было сконцентрировано на боли, а не на его мерзкой, самолюбивой, отвратительной физиономии, не на ухмылочке, что висела как победоносный флаг.

Я пыталась внушить себе, что он прав и правда говорил с каналом, что лучше мне подождать и попозже у меня обязательно появится шанс. На одну секунду я смогла себя в этом убедить, смогла даже поверить в это, пока он не произнес:

– Тем более что, Томик, ты сама говорила, что ты босс не нашего уровня.

Он подмигнул, развернулся и ушел. Я на негнущихся ногах, прилагая массу усилий, чтобы казаться нормальной весь этот короткий променад, покинула клуб «Гагарин», остановилась у светофора и смачно разрыдалась.

Никто за меня, разумеется, не вступился. Я приехала на квартиру в Люберцах, пока там никого не было, быстро взяла вещи и хотела отправиться к Иве, но у меня не хватило смелости снова портить ее идеальную жизнь. В итоге пришлось идти к Борису. Пустил он меня с большой неохотой, по слухам зная, что произошло. Тем более что тогда, в том проклятом «Бургер Кинге», он был рядом, был единственным, кто хоть что-то сделал.

– Ты в Москве живешь, иди в другой клуб.

– Лучше «Гагарина» ничего нет! Ты же сам знаешь!

– Тогда на ТВ.

– Не нужно мне это ваше ТВ.

– Ой, вы посмотрите на нашу Тому-не-хочу-быть-богатой-и-знаменитой! Да ты просто тащишься от возможности себя пожалеть!

Я, признаюсь, с долей драматизма приняла еще одну таблетку «Новакса», наблюдая, как лицо Бориса из взбешенного становилось жалостливым.

– Том, еще неделю, окей, без проблем, можешь пожить у меня. Потом либо возвращайся к пацанам, либо к Иве. Я хотел бы сказать, что делаю это ради тебя, но нет, я делаю это ради себя, потому что от тебя любой взвоет. Прекрати уже жалеть себя и займись делом. Ну поругались вы с Артуром – отсоси ему, и дело с концом.

А потом хмыкнул и сказал больше себе:

– Отсоси, и дело с концом, а неплохо. – И пометил что-то у себя в блокнотике.

Я и сама как будто подозревала, что Артур просто хочет моих унижений, хочет сделать меня еще одной жертвой лесопилки, очередным бревном и это могло бы решить все мои проблемы. Но меня начинало тошнить от одной мысли об этом. К тому же, ну, пустил бы он меня снова в шоу, я бы смогла выступать в «Гагарине», но отношение ко мне не изменилось бы, видео с камер «Бургер Кинга» никуда не денется, мой диагноз не пройдет сам собой.

У меня была неделя, чтобы найти работу, жилье и как-то начать жить. Я спала по пятнадцать часов и чувствовала себя разбитой, о каком чек-листе «Счастливой женщины» могла идти речь?

А затем случилось нечто совсем странное: зазвонил телефон. Раньше мне звонил только МТС, напомнить про огромную задолженность по счету. Звонили из стендап-клуба «Гагарин», и это было самым странным.

У администратора Степана явно были дела поважнее, чем работать моей личной секретаршей, поэтому он говорил с явным раздражением.

– Тебя заказали.

– Че? Как пиццу?

– Том, не знаю, пришла женщина, требует твой номер, хочет заказать.

– Я свадьбы не веду, в кальянных не выступаю, – других вариантов у меня в голове не было.

– Блин, Том, мое дело – только номер передать, дальше сама разбирайся. Ты выступать на следующей неделе не планируешь?

– Нет, не планирую, – процедила я сквозь зубы.

Записав номер, я, разумеется, позвонила не сразу. Долго пялилась на листок, муторно перебирая все варианты, кто и как может меня заказать. Мне кажется, что мой мозг просто физически неспособен предложить другие варианты, кроме каких-нибудь дурацких корпоративов и свадеб. Борис подкинул идею, что она могла быть с какого-нибудь канала, куда нужны девочки-стендаперы, или, может, это на какой-то фестиваль. А потом добавил так, промежду прочим, не отвлекаясь от блокнота:

– Может, это продвинет сюжет…

Как же он был прав.

Женщина на том конце провода предложила встретиться в одной из сети кофеен, где я могла позволить себе только воду. По телефону голос казался немного взволнованным, она сказала, что у нее предложение «деликатного характера». Борис промычал: «А-а-а, всего лишь проституция».

На старую извращенку она была одновременно похожа и непохожа. Ей было явно за сорок, но она тщательно следила за собой. Худая, подтянутая, одежда дорогая, как и немногочисленные, но изысканные украшения. В ее присутствии сразу чувствуешь себя неловко за свою неопрятность. Ее аккуратность доходила до педантичности. Я не сразу подошла к ней, изучая от входа в кофейню. Она нервно поправила приборы и убрала какую-то соринку со стола, сильно изменившись в лице. Интересно, как изменится ее лицо при виде моих спутанных волос?

Изменилось, конечно, не в лучшую сторону.

– Меня зовут Диана Новак.

– Твою же мать, – шепнула я. – Извините, но нет. – Я тут же встала с места, от этой суки надо избавиться сразу. Не могла она быть никакой однофамилицей, эту семейную мерзотность в глазах я распознаю сразу.

– Тамара, прошу вас. – Она даже поднялась с места. Парочка официантов обратила на нас внимание. Я вспомнила «Бургер Кинг», поэтому все-таки спокойно вернулась за столик, просто чтобы не удовлетворять их тягу к «хлебу и зрелищам». – Спасибо, – добавила она совсем тихо, превозмогая себя. – Хотя бы просто выслушайте.

Я сама себе повторяла, что Диана ничего не знает. Прошло уже четыре года, может, даже больше. А если бы она знала, то не поверила бы. Матери физически не могут верить в ублюдство собственных детей.

– Ты помнишь Акселя? – добавила она с тревожной улыбкой, смотря мне в глаза.

Как я могла не помнить Акселя? Двухметрового змееныша с холодным, властным тоном, мутью в глазах, лицом ангела и телом Давида, с такой тьмой там, где должно быть сердце, что этому оттенку черного еще не придумали названия.

Акселя, без души, но с душком. Акселя, который, если бы стал мороженым, то это было бы мудак-флури с мудачьей крошкой и сиропом со вкусом мудака. Акселя, которого можно увидеть, если вбить в «Гугл» слово «перламутровый».

Аксель, мой одноклассник, лирический герой всех моих выступлений, человек, который чуть не свел меня в могилу и одновременно дал повод жить. Ненависть к нему – единственное, что поддерживает меня лучше всяких таблеток.

Я так много думала и одновременно старалась не думать о нем, что для меня он перестал быть из плоти и крови, превратившись во что-то настолько личное и неотделимое, что я забываю, что он не элемент в моем организме, а, сука, человек со своей семьей и прекрасной жизнью, человек, который ходит и дышит. Хотя, судя по глазам его матушки, в последнем есть повод сомневаться.

– Помню. – Я опустила глаза, а Новак, напротив, смотрела не отрываясь.

– Дело в том, что Аксель уже долгое время страдает от депрессии.

Я не сдержала саркастичного смешка, с удовольствием подмечая, что Вселенная – жестокая, но справедливая тварина. Если раньше я злилась на нее за свои провалы, то теперь в полной мере ей благодарна. А тем более благодарна, что эта информация до меня все-таки дошла. Я ведь приложила все усилия, чтобы наши пути с Акселем Новаком не пересекались: уехала в Москву, которую он ненавидел, избегала любых связей с бывшими одноклассниками, даже уговорила маму переехать в Пушкин, дабы мне лишний раз не перемещаться по Санкт-Петербургу. Хотя, я знала, Аксель сейчас точно не в России. Но занести на родину его могло в любой момент.

– Мы перевезли его в Данию, в Колдинг, там он живет последние несколько месяцев. – Она замолкла. – Если это можно назвать жизнью.

На телефоне выскочило уведомление: выложить чек-лист.

– Подождите секунду. – Как же вовремя меня застали мои немногочисленные дела. Я зашла в «Инстаграм» продуктивной счастливой мамаши, которой делала посты последний месяц, и шустро выложила нужное.

– Да, конечно.

Мне по-прежнему хотелось встать и уйти, но, с другой стороны, тянуло узнать все подробности его «клинической депрессии» и несчастной судьбинушки.

Что такое Колдинг, я не знала. Все, что я знала о Дании, – это «Лего». Я даже не понимала, где географически находится эта страна. Зато помнила, что существует фармацевтическая компания «Новакс», владельцем которой был отец Акселя. Ее штаб был где-то в Финляндии или Швеции, в общем, на севере, и занималась она поставкой скандинавских лекарств в Россию.

И знала я это потому, что так было написано на моей упаковке «Новакса». Мама как-то сплетничала о том, что у Новаков огромный бизнес и прочее, и как же удивительно, что они учатся в нашем лицее.

А лицей был о-го-го какой. И вряд ли бы там училась я, если бы мама не преподавала английский в младших классах.

– Он не встает с постели, не покидает комнату, не разговаривает, почти не ест. – Она сжала кулаки. – Однажды он улыбнулся. Вышел на кухню за стаканом воды, мы тогда смотрели телевизор. Он остановился и улыбнулся.

Вот только Аксель не улыбается. Аксель усмехается. Подло и гадко. Когда кому-то больно или плохо, когда кому-то невыносимо.

– Тогда мы смотрели твое выступление.

А. Ну все сходится. Потрясающе.

– Тамара, – как же я ненавидела, когда меня называли полным именем, – ты такая молодец. – Она протянула ко мне руки в неосознанном жесте. Искренности в ее словах не было ни на йоту. – Проделала такой путь.

Мне очень хотелось, чтобы она остановила поток этой вымученной, жалостливой лести. Но у всей их породы маленький запас терпения на хорошие слова.

– Мы больше не можем жить в Дании из-за работы. Муж уже давно уехал, а я стараюсь остаться с Акселем, ведь кто знает, – только не разрыдайся, – что он может с собой сделать.

Она и правда была близка к слезам, но в этот момент нам как раз подали чай. Она быстро промокнула глаза салфеткой, будто боясь, что слезы испачкают лицо.

Будильник на двенадцать. Черт, забыла про чек-лист. Надо выставить эту лабуду, иначе меня уволят, а еще хуже – я подведу Иву.

– Я подумала, может, ты, твой оптимизм и призвание приносить людям радость помогут ему.

Я возмущенно вздохнула.

Она хочет нанять меня ему в клоуны?

Уведомление в «Инстаграме». Не моем, конечно, а этой «счастливой женщины». Отключу телефон, чтоб не отвлекал.

– Может, ты сможешь сделать его немного счастливее. Я ни на что не надеюсь, просто ему сейчас нужен друг.

Счастливее? Друг? Она сама себя слышит?

Аксель презирал меня. Я ненавидела Акселя. Он сожрал и высрал мою самооценку.

Счастье? С чего это? Оттого, что я стендапер?

Комик и счастье – это антиподы.

Она вообще понимает?

Индустрия шутки – безжалостная мясорубка. Фабрика по производству смеха, которая держится на топливе собственных слез. В основе каждого комедийного образа лежит личная катастрофа.

Мы вышли на бескомпромиссный уровень хохмы, осознавая, что эволюция комедии совершила круг и человек с микрофоном мало чем отличается от средневекового шута. Только тогда, подле короля, шут имел лишь внешние уродства, а мы выступаем с внутренними. По сути, если суммировать все наши монологи, в чистом остатке получится только: «Мы то еще дерьмо, но справляемся. Посмотрите, как мы пытаемся дать вам то, что не можем дать себе: пять минут беззаботного смеха».

Мы не просто жители социального дна, а его стражи. Мы оберегаем вас, живем за вас той жизнью, которая смешная лишь на словах. Мне порой кажется, что я выжимаю из себя смех как из старой губки: ну хоть что-нибудь веселое, хоть что-нибудь обнадеживающее, дающее улыбку.

Я уже давно поняла: чем больнее, тем смешнее.

Посмотрите на нас. Гоша, сбежавший из Харькова, став предателем семьи. Борис, тридцать восемь лет, два высших образования, пишет сценарии для комедий про непутевых соседей. Артур, меняющий девушек каждый месяц, чтобы скрыть собственное одиночество и, не поверите, набрать материал для следующего опен-майка. Ишхад, разрывающийся между полноценной работой бухгалтером и комедией. Юрий – умер от цирроза печени и алкоголизма. Гарик, у которого секса не было так давно, что он уже уверен, будто это исключительно его выбор.

По сути, мы коктейль из нереализованных амбиций, самобичевания, ненависти к себе, к остальным и отчаяния в чистом виде. Привела ли нас к этому комедия или мы были такими изначально? Все равно что спрашивать: курица или яйцо. Но со стопроцентной уверенностью можно сказать, что комедия – батискаф, опускающий в самую пучину того, что наиболее презирается нами, нашими близкими и вами, публикой.

Но ради пяти минут на сцене каждый из нас готов опуститься еще ниже.

Не люди, а люмпены какие-то. И вы думаете, что мы счастливы? Что у нас есть выбор? Что мы вообще способны быть счастливыми? Иллюзию этого недосягаемого счастья нам дарит чужой смех. Ты смотришь на них и думаешь: «Ну хоть кто-то, ну хоть кто-то это может».

– Не понимаю, – это все, что я сказала вслух.

И тогда она мне разъяснила, четко и ясно, даже выложив договор на стол. Договор! Бумажный, мать его, договор с подписями и датами. Я чуть не рассмеялась ей в лицо.

Она хотела, чтобы я месяц прожила в их летнем домике в Колдинге вместе с Акселем. В графе «обязанности» ничего не было сказано про работу клоуна. В общем-то, мои обязанности были на уровне гувернантки. Уборка, готовка, «забота об Акселе».

– Ничего сложного. Я не требую от тебя невозможного. Просто следи, чтобы он периодически ел. Попытайся с ним разговаривать, окажи поддержку.

«Этому сукину сыну?» – хотела спросить я вслух, но сдержалась.

И, разумеется, здесь был пункт о конфиденциальности. Самый что ни на есть идиотский. Будто бы я случайно узнала о его состоянии и приехала, чтобы поддержать старого «друга». Ни на что не годная легенда.

Также в договоре упоминалось, что в доме не должно быть никаких лекарств (даже простого аспирина), алкоголя, тем более наркотиков и колюще-режущих предметов. Всего, чем Аксель может нанести себе вред.

При упоминании об этом ее голос дрогнул. Видимо, инциденты уже были.

Все это никак не вязалось с их красивой и обеспеченной, безэмоциональной, бездушной семейкой Аддамс, которую я помнила со школы. Никак не вязалось с Акселем: самоуверенным, самолюбивым, жестоким и тщеславным. С Акселем, у которого с пеленок все уже было схвачено, а депрессия явно не входила ни в его, ни в родительские планы.

Я спросила, принимает ли он какие-нибудь лекарства от депрессии. Женщина подняла глаза от документов и уставилась на меня. Будто я спросила нечто совсем абсурдное.

– Нет, не принимает, – строго заявила она, укладывая документы в папку. Тон был таким, что возможности задать глупый вопрос «а почему?» не представилось.

Она любезно дала мне три дня на раздумья, упомянула, что сумма уже указана в договоре, хоть и не назвала ее вслух. Спросила, есть ли у меня открытая шенгенская виза и была ли раньше. У меня даже действующего загранпаспорта не было. Это ее покоробило. Новак сказала, чтобы я не ждала три дня, а сразу отправила ей сканы паспорта, подойдет даже фотография на телефон. Наше обсуждение договора было настолько сухим и чопорным, что я даже почувствовала себя старше и совсем забыла, с кем именно имею дело. Откровенно говоря, вспоминать и не хотелось.

Если в начале нашей встречи я была абсолютно уверена, что ни за что не соглашусь, то, открыв в метро документы и найдя графу «вознаграждение», уже сильно сомневалась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю