Текст книги "Гала. Как сделать гения из Сальвадора Дали"

Автор книги: Софья Бенуа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 14. Двадцать пять – число любви к русской женщине… девочке в шубке…

Когда Сальвадор встретил женщину своей мечты, ему было двадцать пять лет. Гала в это время исполнилось тридцать пять. Несмотря на возраст, Дали еще не знал женщин, он был девственником. Сам художник не скрывал, что в то время думал о себе как об импотенте, о человеке, не способном на нормальный секс с представителем противоположного пола. Но и неестественного влечения к своему полу он никогда не испытывал.

Их встреча разбудила в нем физическое влечение. Он без устали разглядывал, будто изучал ее фигуру. Она напомнила ему девочку, которую он любил в детстве. Это видение очаровывает и возбуждает. Благодаря этим фантазмам Дали верит, что Гала предначертана ему судьбой. Он, как и Гала, фаталист и готов во всем видеть проявление высших сил. У Гала великолепная фигура: маленькие ягодицы, стройные ноги, узкие плечи и осиная талия. И вообще, она умеет подать себя. Ее обнаженная спина сводит Дали с ума. «Углубление спины было крайне женственным и грациозно соединяло сильный и гордый торс с очень изящными ягодицами, которые осиная талия делала еще более желанными», – писал позднее Дали, вспоминая те благословенные деньки. Еще не раз вернется он к образу Гала первых встреч в своей книге «Тайная жизнь Сальвадора Дали».

Разница в возрасте, этот контраст совсем не смущает Дали, хотя бросается в глаза остальным. Он, опаленный каталонским солнцем, выглядит моложе своих двадцати пяти. Гала – зрелая женщина в цвете лет. У нее светло-матовый цвет кожи и суровое выражение глаз. Они часто прогуливаются вместе, одни в пустынной местности; вокруг скалы и море. Для тех, кто впервые видит эту парочку, Гала может показаться молодой матерью рядом со взрослым сыном. Это сравнение, выскажи кто его прямо в лицо Сальвадору, нисколько не оскорбило бы его слух. Наоборот, Дали мечтает иметь мать, эта мысль сидит глубоко в подсознании. Да, она, эта русская женщина, эта девочка в шубке, что катится со снежной горки – словно наваждение детских снов – уже рядом и ведет себя, как мать, всячески подчеркивая свое превосходство в житейских делах и вопросах. Со временем она станет не только необходимой, но и незаменимой.

Ее обнаженная спина сводит Дали с ума…

Двадцать пять… казалось бы, Дали с его темпераментом и мощью, с его жаждой познать все новое, должен был если не любить, то хотя бы иметь опыт отношений с девушками. Но он ждал и верил, что настанет время и он обязательно встретит одну-единственную достойную его и нужную ему женщину. В связи с этим вспомнилась еще одна история любви, начавшаяся в… двадцать пять лет. Что еще лишний раз подтверждает истину: нет истории как таковой, есть только история человеческих сердец, оказавшая влияние на развитие искусств, ремесел и человечества в целом.

«В сопоставлении с ее душой все высшее в поэзии, философии и искусстве кажется тривиальным», – написал английский философ Джон Стюарт Милль о женщине, с которой познакомился, когда ему было двадцать пять.

«Мне видятся двое рыцарей. Один из них наг, второй тоже голый. Каждый из них вот-вот готов пуститься в путь по одной из двух совершенно симметричных улиц и их кони, одинаково подняв одну ногу, уже устремились вперед. Но одна из улиц залита холодным безжалостным светом объективности, вторая же заполнена ясным, словно на свадебных торжествах рафаэловской мадонны, прозрачным воздухом, который обретает вдали безупречную чистоту кристалла. Внезапно одну из улиц заволакивает непроницаемый туман, он все густеет, превращаясь в какую-то непроходимую свинцовую тучу. Оба рыцаря – это два Дали. Один из них принадлежит Гала, другой – тот, каким бы он был, если бы никогда ее не встретил». Эти слова взяты из книги Сальвадора Дали «Дневник одного гения». Он всю жизнь, с первой минуты, любил Гала настолько, что ни перед кем не боялся выглядеть смешным или чересчур восторженным.

Она, эта русская женщина, эта девочка в шубке уже рядом, и ведет себя, как мать

Те же равнозначные чувства испытывал и упомянутый здесь английский философ Д.С. Милль.

В двадцать пять он тоже познакомился с замужней женщиной, женой его друга детства, мистера Тейлора. Он долгое время поддерживал с ней возвышенные, интеллектуальные отношения, и, читая свои черновики, желал услышать ее мнение. Джон Стюарт верил, что его возлюбленная могла бы стать одним из ведущих членов общества, поводырем общественного мнения, если бы в то время женщинам был открыт свободный доступ к общественной жизни. Он подтверждает эту мысль в своей «Автобиографии»: «В высших сферах умозрения так же, как в мельчайших деталях повседневной жизни, она всегда умела схватывать самую суть явления…». Когда Тейлор, муж его любимой умер, они поженились и жили замкнуто и уединенно. Она умерла через семь лет счастливой семейной жизни. «Отныне, – написал Милль знакомым, – жизнь моя подточена в самом корне».

И если Сальвадор Дали вряд ли бы подписался под цитируемыми рассуждениями о душевном складе и уме возлюбленной Милля, то под последней цитатой он – даже если б не умел писать – поставил отпечаток своего пальца, смочив тот в капле собственной крови…

Английский философ Д.С. Милль

Глава 15. Фобии детства и лозунг: «Лень не породит шедевра!»

Кто же такой этот странный Сальвадор Дали? Как прошло его детство; какой отпечаток наложило оно на его душу? И кто же все-таки учил рисовать этого непонятного, взбалмошного мальчика? Разве вокруг него живут столь одаренные люди, что рождение гения для них привычное дело? Почему юноша, занятый живописью, не обращает внимания на молоденьких девушек, расцветающих в этом ярком, контрастном краю? Какие чувства зрели в самом Дали до того, как он встретил Гала? Постараемся постепенно разобраться и ответить на поставленные вопросы.

В своей семье маленький Дали – центр вселенной, отец и мать в нем души не чают. У него есть младшая сестра Анна Мария, которая станет его первой и верной натурщицей, его личной моделью. Малыш слишком эксцентричен, он шокирует близких непонятными выходками – так ему легче привлечь внимание. Он хочет отвлечь отца и мать от мыслей об умершем брате. Он, живой Сальвадор Дали, совсем не такой, как тот, что умер за девять месяцев до его рождения. Его брат (по одним сведениям, тому было семь лет, по другим – два с половиной года) ушел в мир иной, а родители никак не могут смириться с этой мыслью и все высматривают в мальчике следы того, ушедшего. На Сальвадоре лежит комплекс вины, с первых минут после рождения он вынужден доказывать всему миру свою индивидуальность.

Благодаря обожанию близких, Дали и в самом деле начинает чувствовать себя маленьким самодержцем. Он любит играть в короля. Нацепив на себя самодельную корону и карнавальный костюм, он расхаживает по дому и отдает приказания. К его словам прислушиваются, его поступки одобряют.

В своей семье маленький Дали – центр вселенной, отец и мать в нем души не чают

Нам рассказывают такую историю. В детстве Дали был сообразительным, но заносчивым и неуправляемым ребенком. Однажды он затеял скандал на торговой площади ради леденца, вокруг собралась большая толпа любопытных и сочувствующих, и полицейские попросили хозяина лавки открыть ее во время сиесты и подарить-таки капризному, непослушному мальчику леденец. Дали всегда добивался своего капризами и симуляцией, всегда стремился выделиться и привлечь к себе внимание. Многие считали эти черты характера Сальвадора неприятными, несносными, ненужными, пока в дело не вмешалась Гала, превратив эти недостатки в достоинства уникальной взбалмошной натуры.

Будучи уже истинно знаменитым, художник напишет несколько книг, предельно откровенно признаваясь в своих претензиях к миру, своих слабостях, фобиях и ожиданиях. В его книге (или все же дневнике?) «Тайная жизнь Сальвадора Дали» в главе «Истинные воспоминания детства» описывается следующее:

«Закрываю глаза и ищу в своей памяти то, что явится мне произвольно и зримо. Вижу два кипариса, два больших кипариса, почти одного роста. Тот, что слева, все же чуть пониже, и клонится верхушкой к другому, который, наоборот, высится прямо, как латинское «i». Я смотрю на них в окно первого класса школы Братьев в Фигерасе – этап, следующий за пагубными педагогическими опытами г-на Траитера. Окно, обрамляющее эту картину, открывалось только после обеда, но с этой минуты целиком поглощало мое внимание. Я следил за игрой тени и света на двух деревьях: перед самым заходом солнца острая верхушка правого кипариса темно-красная, как будто ее залили вином, а левый уже в тени и весь как черная масса. Звенел колокол Анжелюса – и весь класс стоя хором повторил молитву, которую наизусть читал тихим голосом Старший брат, сложив руки перед грудью. Кипарисы таяли в вечереющем небе подобно восковым свечам – и это было единственное, что давало мне представление о течении времени, прошедшего в классе. Если у г-на Траитера я то и дело отсутствовал, то в новом классе – в том-то и заключалась разница – мне надо было бороться с доброй волей Братьев, усердно, а порой и жестоко пытавшихся научить меня прилежанию. Но я не желал, чтобы меня трогали, чтобы со мной говорили, чтобы «беспокоили» то, что творилось во мне. Я продолжал витать в облаках, как и у г-на Траитера, и, догадываясь, что моим грезам грозит опасность, все больше цеплялся за них, как за спасательный круг. Вскоре кипарисы совсем растворялись в вечерних сумерках, но и тогда, когда исчезали их очертания, я продолжал смотреть туда, где они стояли. Справа в коридоре, ведущем в класс, зажигали свет, и сквозь стеклянную дверь мне были видны написанные маслом картины, висящие на стенах. Со своего места я видел только две картины: одна изображала голову лисы, вылезающей из норы и держащей в пасти дохлого гуся, другая была копией «Анжелюса» Милле.

Портрет сестры. Художник Сальвадор Дали. 1925 г.

Эта картина вызывала во мне беспричинный страх, такой пронзительный, что воспоминание о двух неподвижных силуэтах сопровождало меня в течение многих лет, вызывая одно и то же чувство подавленности и тревоги. Это тянулось до 1929 года, когда картина исчезла из моей памяти. Тогда же я нашел другую репродукцию и был заново охвачен подобной тревогой. Изображение снова навязчиво преследовало меня, и я стал записывать психологические явления, которые следовали за его восприятием, затем вдохновляясь на свои поэмы, картины, композиции. Наконец я написал эссе, которому еще предстоит выйти в свет: «Трагический миф «Анжелюса» Милле», который я считаю одним из главных документов далинийской философии.

«Анжелюс» вызывал у меня тревогу и одновременно скрытое наслаждение, которое проникало мне куда-то под кожу, как серебристое лезвие ножа. Долгими зимними вечерами, когда я ждал нежного звонка колокольчика, извещавшего о конце уроков, мое воображение постоянно охраняли пять преданных стражей, могучих и величественных: слева от меня два кипариса, справа – два силуэта «Анжелюса», а передо мной – Бог в лице молодого Христа, пригвожденного к кресту из черного дерева, стоявшего на столе Брата. У Спасителя на коленях было два страшных рубца, прекрасно инкрустированных блестящей эмалью, которая позволяла увидеть кость под кожей. Ноги Христа были грязные, противного серого цвета: ежедневно каждый из нас перед уходом целовал волосатую руку Старшего, а затем должен был обязательно коснуться черными от чернил пальцами раненых ног Распятого».

Портрет моего умершего брата. Художник Сальвадор Дали. 1963 г.

Если эти воспоминания (а подобных откровений мы обнаруживаем сотни страниц в книгах Дали) искренни, то теперь нам понятны и образы, появившиеся на полотнах художника в зрелом возрасте. Они – не только его фантазмы, не только его воплощенные сны, но фобии и воспоминания.

Однажды родители Сальвадора привезли сына погостить к своим друзьям Питхотам; в их летнем имении, находящемся недалеко от Фигераса, мальчик впервые увидел картины, написанные художником-импрессионистом Рамоном Питхотом. Работы так потрясли Сальвадора, что он тоже решил заняться рисованием. Теперь для него не существовало более важного дела, чем упражнений в рисовании. В округе начинают говорить, что малыш Дали пишет красками с колыбели. Как и Макс Эрнст, Дали не получил специального образования, но он талантлив и развивает свои способности каждодневным упорным трудом. В доме отца у него появилась отдельная комната, которую с правом можно назвать мастерской. В то время, когда в ней работает Сальвадор, никто не смеет заходить туда.

Проучившись недолгое время в Мадридской академии искусств Сан-Фернандо, Дали решил забросить академическое учение раз и навсегда и совершенствоваться самостоятельно. По правде сказать, юношу просто выгнали из высшей школы за скверный характер, неповиновение и отрицание авторитетов.

Будучи зрелым человеком, Дали выпустил книгу «50 магических тайн», где привел десять правил для тех, кто стремится стать настоящим художником. Все его выводы сделаны на собственном опыте. Конечно, есть среди «правил» и эксцентричные, типа: «Художнику лучше быть богатым, чем бедным». Но есть и те, в которых раскрываются тайны восхождения Дали к вершинам искусства. «Начинай учиться рисовать и живописать подобно старым мастерам; потом сможешь делать, что захочешь, но все будут уважать тебя». Сам Дали с уважением относится к знаменитым испанским художникам, он любит работы Гойи, Веласкеса, Вермера, всех импрессионистов, и по многу часов копирует их, постигая тайны мастерства великих предшественников. Традиция для Дали не пустое понятие. В отличие от многих современников, отрицающих классицизм, отметающих прошлое, в той же книге «50 магических тайн» автор утверждает: «Если ты принадлежишь к тем, кто верит, будто современное искусство превзошло Вермера и Рафаэля, брось эту книгу и пребывай в своем блаженном идиотизме».

С. Дали. «50 магических тайн»

В другой книге – «Дневник одного гения» – Дали в своей непревзойденной повествовательной манере рассуждает о картинах и французском Лувре. «Я уже тогда был пылким поклонником ультраретроградной живописи, нашедшей свое самое законченное воплощение в работах великого Месонье, – которого я считал неизмеримо выше Сезанна. И, естественно, я был в числе противников поджога Луврского музея… Совершенно ясно, что, если музей все-таки решат сжечь, Джоконду в любом случае надо спасти, даже если для этого ее придется срочно переправить в Америку».

Признавать чужое мастерство и хранить память о предыдущих мастерах – вот в чем секрет преемственности в искусстве. Изучать ремесло, быть мастером в старинном значении этого слова – в этом, полагал Дали, и состоит долг настоящего художника. Кстати, своим двум из десяти правилам Дали следовал всю жизнь. Они слишком просты и понятны, но как ярко характеризуют своего последователя! Первое: «Лень не породит шедевра!» и второе: «Художник, рисуй!».

С. Дали. «Дневник одного гения»

Глава 16. Луис Бунюэль. Друг, ставший всемирно известным режиссером

Прежде, чем Дали предпочел художническую вольницу Парижа, он успел познакомиться с двумя пылкими юношами, оставившими впоследствии яркий след как в жизни знаменитого художника, так и в современной истории. В то время Сальвадор учился в Мадридской академии искусств.

Один из друзей – Луис Бунюэль, невзрачный, маленький и коренастый. Он слишком энергичен и деятелен, чтобы возле него можно было чувствовать себя спокойно. Но его энергия идет во благо: он заряжает ею других, заставляя придумывать всевозможные планы и затем осуществлять их. Его мечта – «делать кино». Свой первый фильм он поставил вместе с Сальвадором, написав прежде совместный сценарий. Этот фильм назывался «Андалузский пес». «Андалузскими псами» презрительно называли южан; прозвище означало: слюнтяй, маменькин сынок, недотепа. Фильм шел на экранах многих стран, в том числе и в СССР, что по существу, являлось сенсацией: Дали, как только приобрел известность, вышедшую за пределы его родины, тут же был благополучно оклеветан и забыт для всего населения великой и необъятной страны Советов. Возвращение имени Сальвадора Дали, как и знакомство с небольшой частью его творчества, произошло незадолго до смерти мастера. Вот что писала советская пресса в 1988 году перед открытием первой выставки рисунков всемирно известного художника: «15 апреля в музее имени А.С. Пушкина открывается первая выставка работ (рисунки) Сальвадора Дали. Шесть десятилетий его творчество служит олицетворением сюрреализма – крупнейшего течения модернистского искусства XX века. «Гений» и «безумец», забавляющий пресыщенных снобов, – таковы на Западе полюса оценок личности Дали.

Луис Бунюэль

Искусство Сальвадора Дали в нашей стране известно лишь специалистам, работы художника в советских музеях отсутствуют. Долгое время имя Дали служило у нас неким зловещим символом распада современного буржуазного искусства, чему в немалой степени способствовали экстравагантные эстетические декларации художника.

Но давно известно, что лучший и самый строгий арбитр в эстетических спорах – неумолимое время…».

Просим прощения за то, что перескочили через время и заглянули вперед. Но, без сомнения, читатель должен был знать, что и в 20-е годы, во времена создания фильма «Андалузский пес», и много-много позднее о Дали на родине его супруги Гала никто вообще не хотел вспоминать. Великой стране чужие творцы были не нужны. Не знаем точно: когда впервые советская пресса упомянула имя Луиса Бунюэля, но в статье-некрологе, вышедшей в «Известиях» после смерти С. Дали, Бунюэль упоминается как «всемирно известный режиссер».

О чем же этот не раз упомянутый фильм? Да ни о чем.

В нем, как и в характере Дали, нет основы, только раздражающие, скандальные, часто непристойные и некие патологические картинки. Кого-то это забавляет, кого-то приводит в шок. Трупы животных, кровь, голые люди, рояль, бритва и множество других несовместимых предметов проносятся перед глазами зрителей. Многие из предметов появятся и на картинах Дали. Вспомнив о времени расцвета дада и зарождения сюрреализма, об условиях, в которых возникли эти течения, разве можно фильм «Андалузский пес» назвать странным? Было бы действительно странным, если бы там на самом деле присутствовал хоть один представитель псовых.

Сальвадор Дали, Хосе Морено Вилья, Луис Бунюэль, Луис Гарсия Лорка и Хосе Антонио Рубио. Мадрид, 1926 г.

Фильм начинается сценой, в которой мужчина средних лет (играет Луис Буньюэль) точит лезвие бритвы, выходит на балкон, смотрит на полную луну, а затем делает лезвием надрез по глазу девушки, сидящей в кресле. В это же время тонкое облако пересекает диск луны. Звучит фраза: «Моя подруга любит нежность легких разрезов скальпеля на выпуклости зрачка», придуманная мрачным гением Сальвадором Дали. Сам худощавый и темнокожий от загара Дали промелькнул в конце фильма в абстрактной роли молодого мужчины на пляже.

Критики пытаются передать фабулу такими словами: «Мы видим руку с дыркой, из которой выползают муравьи; оторванную кисть руки; мужчину, который тащит за собой два рояля с полуразложившимися мёртвыми ослами и двумя привязанными к роялям священниками; человека, стреляющего в другого человека; женщину, перекатывающую по мостовой отрубленную руку, и так далее. Все эти образы к концу фильма так и не складываются в подобие сюжета, оставаясь неопределенными».

В общем, полный бред двух резвящихся от вседозволенности умов, перегретых на ярком каталонском солнце. Не зря же на премьеру своего 16-минутного сюрреалистического фильма, проходившую в Париже в 1928 году, испанский режиссер Луис Бунюэль запас полные карманы камней, чтоб в случае скандала иметь возможность отбиться от разъяренных зрителей.

Трагичным и вполне закономерным итогом этой беспредельной немой глупости стала судьба двух актеров, показавшихся в кадре. Пьер Батчефф (Мужчина в фильме) и Симона Марей (Девушка) в разное время покончили жизнь самоубийством: Марей подожгла себя в 1954 году, Батчефф умер от передозировки вероналом в 1932 году.

Режиссер Луис Бунюэль со своей бредовой идеей приехал в Кадакес в тот период, когда там отдыхали гости из Парижа, среди которых была и соблазнительная Гала. Его целью была подготовка нового сценария, отработка главных сцен. Луис, как всегда, полон энергии и единственное, чего он не может понять и принять, это нежелание его друга работать с полной отдачей, как надо. А Дали поглощен новым процессом: он созерцает и изучает Гала, он потрясен ее странной внешностью, ее красивым телом, высокосветскими манерами. Впервые он пренебрегает дружбой ради женщины.

Афиша к фильму «Андалузский пес»

Позднее, когда чары Гала возымеют над ним безграничную власть, художник напишет в своем «Дневнике»: «Когда мне было двадцать семь лет, я, чтобы иметь возможность поехать в Париж, сделал вместе с Луисом Бунюэлем два фильма, которым суждено навеки войти в историю, это – «Андалузский пес» (1929) и «Золотой век» (1930). С тех пор Бунюэль работал в одиночку, снял и другие фильмы, чем оказал мне неоценимую услугу, ибо убедительно продемонстрировал публике, от кого в «Андалузском псе» и «Золотом веке» исходило все гениальное и от кого – все примитивное и банальное». Видимо в «Дневник гения» закралась ошибка; ведь его фильм про пса без пса был сделан раньше, чем художнику исполнилось двадцать семь.

Портрет Луиса Бунюэля. Художник Сальвадор Дали. 1924 г.