Текст книги "Ева"

Автор книги: Слава Сэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава седьмая

Дежурства в больнице меня спасали. Сидя один в своём скворечнике, я впадал в ступор. Город и чердак застывали вокруг, как смола. Будто муравей к сосне, я прилип к этим шпилям, чугуну, граниту, к потёртому стулу, к кровати и окну в крыше. Становилось страшно, я выбегал в рубашке на мороз, возвращался, пил кипяток, обжигался. Иссякнув, вдруг обнаруживал в себе бычье упрямство. Я её найду. Переверну город. Набью рожи каким-нибудь местным мерзавцам. Подхвачу, её растерянную, на руки, проскачу двенадцать вёрст до ближайшего умного профессора. Я представлял, как она заревёт от благодарности и раскаяния.

Конечно, всё это чушь. Мне её не найти. Детективные сюжеты, в которых негр-наркоман знает важную информацию (нужно всего лишь отрезать ему уши, он всё расскажет) это не про меня. Я снова проваливался в апатию, сидел неподвижно. Потом кричал, бегал, глотал кипяток. По кругу и без толку. Как-то раз пытался достать из ходиков кукушку, всё ей объяснить, чтоб она время назад отмотала.

Трезвонил Евиным родителям, бабе Лизе, Ильчину. Ходил наугад в ночные клубы. Единственным союзником стал Марк Андреевич. Он разыскал нашего красавца мужа. Узнал, отчего же он такой бесподобный. Его зовут Рома Яблоков. Разбогател, перепродавая дома и пароходы. Владеет зданиями в центре. Жемчужина его империи и основа процветания – знаменитый «Дом с лабиринтом». Это огромный, дорогущий особняк на «посольской улице». Архитектурный памятник, охраняется комиссией Юнеско.

В доме шесть этажей. Построен в конце девятнадцатого века, в самом дорогом районе. Причём, вырос как-то вдруг. Там уже и места-то не было, строить. Будто раздвинул соседей. Первый его хозяин точно так же нахально влез в высший свет. Он был простым шкипером. Вдруг отгрохал дворец в квартале, где жили одни миллионеры. Смутил местную элиту, стал знаменит. Всё равно что ваш сосед-электрик купит вдруг Спасскую башню.

Шептались, шкипер работал на пиратов и что-то у них упёр, ценное. Что он бастард русского князя. Что в дальних странствиях выкрал секрет превращения куриного дерьма в изумруды. Но самая достоверная версия его счастья – Троянская.

Его звали Роберт Хехт, он бредил Элладой. И в компании с Генри Шлиманом раскапывал холм в том месте, где когда-то Одиссей перехитрил Приама. Потом они и Микены разрыли. Хехт вполне мог ополовинить клад-другой. Отложить себе кувшин с монетами. Жизнь его вчерне повторяет историю самого Шлимана. Зная одного, можем вообразить биографию второго.

Марк Андреевич любит поболтать. Прочитал мне познавательную лекцию о пользе усердия. Один настырный мальчик из бакалейной лавки трудом настрогал себе миллионов и должность профессора археологии. Мать его была богата, но слаба здоровьем. Не перенесла инфлюэнции. Папаша служил священником. Духовный сан не помешал родителю просвистеть деньги, оставленные супругой на воспитание детей. История Генри Шлимана начинается, когда его, избитого, нашли на берегу моря. Это было недалеко от Амстердама. Ему было восемнадцать. Сам он утверждает, что плыл юнгой в Венесуэлу. Корабль попал в шторм и затонул. Но, скорей всего, юношу незатейливо ограбили и настучали по голове. Шлиман был энергичней павиана и въедливей терьера. Позже писал, что одержимо трудится, поскольку безделье сводит его с ума. Устроился курьером, дорос до приказчика. За три года выучил семь языков и в двадцать четыре года уже представлял интересы голландских торговцев в Петербурге. Открыл своё дело, продавал чилийскую селитру и всякую промышленную химию. Женился на Екатерине Лыжиной, дочери адвоката. Тихая девушка, выйдя за богача, вдруг обнаружила такой дикий норов, что Шлиман сбежал от неё в Калифорнию. Там он удвоил состояние, открыв банк для золотоискателей.

Потом промышлял переправкой оружия через Мемель. В Крыму шла война, царь покупал много и дорого. Шлиману везло, как везёт только настоящим трудоголикам. В 1853-м Мемель выгорел до головешек. Единственные уцелевшие здания оказались складами Шлимана.

Однажды проворовался так, что лично Александр III грозился его повесить. Шлиман плевал на законы и правила, промышлял контрабандой. Фальсифицировал документы. Чтобы развестись с мадам Лыжиной-Шлиман, нанял лжесвидетелей. Вторую жену он купил за 150 тысяч долларов. А в свой «античный период» подделывал клады и объявлял выкопанные черепки личными вещами то Агамемнона, то самого Ахиллеса. Фиктивный клад Приама его жена пыталась пронести через таможню в овощной корзине, но не справилась с весом золота.

Шлиман обогнул Землю, стал знаменит как полиглот и умер в Неаполе из-за нерасторопности врачей. В гроб ему положили томики «Илиады» и «Одиссеи». Последней его женой стала юная гречанка.

Наш шкипер Хехт, конечно, помельче и пожиже. Но он следовал за Шлиманом и во всём ему подражал. Участвовал в раскопках. Видимо, прихватил на память немного побрякушек. Потом вдруг появился в Риге. Отгрохал дорогущий дом с ахейско-минойскими репликами на фасаде. В архитекторы пригласил самого Михаила Эйзенштейна, классика ар-нуво. Архитектор, кстати, приходится папенькой знаменитому Сергею Эйзенштейну, снявшему ту самую, скачущую по ступеням коляску.

Суть ар-нуво, на всякий случай, – простые геометрические формы, но с богатым декором. Маски, барельефы, вензеля, каменная растительность на фасаде. В Германии его зовут югендстиль. По оформлению дома можно узнать, чем занимается хозяин. У архитектора будут циркули и тубусы, у губернатора орлы. На дом Хехта щедро налепили триер, женщин в хитонах и голых атлетов с копьями. И бычьи головы, разумеется. Назвали «Дом Минотавра». Второй и третий этажи отвели под ресторан. В центре спланировали огромный зал для танцев и представлений. По периметру здания, собственно, лабиринт. Сплетение коридоров и кабинеты в тупиках. Каждый закуток посвящался мифическому персонажу. В кабинете Геракла лежали львиные шкуры, в комнате Горгоны зеркала и светильники с рожами змей. Кроме основных дверей, в кабинетах были потайные, для обслуги. Официант появлялся из-за портьеры бесшумно, пугая посетителей. И так же исчезал – будто сквозь стену. В этом был особый шик. Халдеи ходили в красно-чёрном, с рогатыми шапочками.

Лестницы за потайными дверьми вели на третий этаж, там располагались кухня и всякие запасники. Человек в бычьей маске встречал посетителей у входа и провожал через лабиринт до нужной комнаты. Это был как бы лично Минотавр. После ужина выводил обратно. Полный список кабинетов не знал никто. Персонал закрепляли за разными крылами здания и запрещали меняться. Более того, с некоторой периодичностью комнаты переоформляли. Клиент, желающий посетить непременно все кабинеты, ходил в ресторан, как на работу. Заведение было популярно, рижане записывались за полгода.

И ещё, Хехт пустил слух, будто в одном из помещений хранится ковчег с прахом знаменитого человеко-быка. Выглядит как декоративная фигура. Алчные клиенты наудачу воровали из ресторана атрибутику – скульптурки, кувшинчики, шкатулки. Хехт считал это презент-рекламой. Обыскивать клиентов запрещал. Посетители тащили мелочёвку, насколько совесть позволяла. Ещё он врал, будто ему удалось искривить пространство. Его лабиринт, якобы, бесконечен. Но вы же понимаете.

Потом случились Первая мировая и революция, общепит для буржуев заглох. Хехт пропал. Да он и старый уже был. В двадцатых года его наследники пробовали восстановить заведение. Не обладая нужной фантазией, прогорели. Бизнес развалился.

Сейчас в здании офисы. На всех этажах, кроме второго и третьего. На месте ресторана, скорей всего, пыль и паутина. Тёмные коридоры и ржавые механизмы потайных дверей. В городе шепчут, по лабиринту бродит дух Минотавра. Кто-то даже видел его в окне. Живёт он там, дескать. Выбрался из урны с прахом. Народ с радостью развивает фантазии, запущенные Хехтом.

Аренда в доме дорогущая. Завести контору в нём для многих дело престижа. Сейчас дворцом владеет фирма «Versis». Директор, на секундочку, наш дорогой муж, Рома Яблоков. Кем он приходится Хехту – непонятно. Нам он интересен только тем, что его жену зовут Ева Упите. Надеюсь, он не скормил её призраку быка. Адрес дома: улица Альберта, 7-а. Рядом с посольством Бельгии. Можно хоть сейчас пойти и спросить, не скучно ли ему без супруги зимними вечерами. И что он думает о её здоровье…

Подъезд дома под вывеской «Улица Альберта, 7-а» оказался закрыт. Я сквозь домофон убеждал какого-то робота, что Роман Яблоков просто взорвётся от гнева, если немедленно меня не выслушает. Вышел вежливый охранник в блестящем пиджаке, проводил меня в комнату без окон. Спросил в чём дело. Я представился врачом. Рассказал про опасность конголезской формы мононуклеоза. Сказал, что буду признателен за любую помощь в поисках Евы Упите. Хотел добавить, что она социально опасна и кусается, но сдержался. Учтивый охранник казался взволнованным. В его жизни редко происходят такие важные события, как снисхождение чумы на жену шефа. Обещал немедленно доложить. Вернулся скоро, с помощником. Ни слова не говоря, ребята взяли меня за штаны и воротник, выставили на крыльцо и отвесили такой изумительный пендель, каких я не получал с третьего класса. Ушлёпки. Тупиковая ветвь эволюции. Каждый из них был в полтора раза крупней меня. Я решил, что поубиваю их позже, когда вырасту.

Вылез из сугроба и пошёл домой, от души желая предприятию «Versis» и лично его директору Р. Яблокову нескончаемого поноса. Пройдя десяток шагов, обернулся на нехороший дом. Мне отчётливо не нравился югендстиль. Какой-то он вычурный. И водятся в нём грубые, невоспитанные люди. В окне второго этажа вдруг заметил движение, будто кто-то быстро отошёл от окна. Марк говорил, этаж пустует. Это могли быть просто блики. А может прощальный пинок достал до мозга и запустил галлюцинации. Я покрутил башкой и пошёл прочь. По пути совершенно убедил себя, что никакие это не блики. Это Яблоков запер Еву в лабиринте. И она выглядывает в окна. Зачем это надо, я не мог придумать. Зачем угодно. Потому что он маньяк, сатрап, кретин и собственник. Почему она не сбежит – тоже не понятно. Может быть, боится. Версия не дружит с логикой, зато всё объясняет. Во всяком случае, больше искать негде. Мне нужно проникнуть в дом и поговорить с ней. Утром заступаю на смену. Очень хорошо, ночью высплюсь и завтра всё спланирую.

* * *

Планирование пришлось отложить. В больнице полно работы. Перемыл всех своих сирых и убогих. Отвёз на процедуры неходячих. Потом пошёл в пятый корпус, к Юле.

Психиатрическое лечение сводится к таблеткам. Строго говоря, это и не лечение. Приведение к растительному виду. Если мозг зачах, его поливают сахарным сиропом. Если гудит от напряжения, глушат седативной отравой. И сами психиатры признают, единственное настоящее лечение – разговор по душам. Вот только на разговоры у врачей нет времени. Поэтому буйные психи лопают бензодиазепин ложкой и грустят взаперти, а тихие изучают трещины на потолке. Оторвать их от дел невозможно, потому что дел у них не бывает.

На мои шаги Юля обернулась, уселась в кровати. Прогресс, однако. Я справился о самочувствии. Вскрыл конверт и принялся читать.

«…Здравствуйте, Юля. Вы не ответили на письмо. Но у меня богатое воображение, я могу сочинить Ваши вопросы и сам на них ответить. Вот, например, Вы не спросили, как складываются наши отношения с санитаром Борей. Отвечаю: он редкий болван. У него деревянный мозг и деревянные на ощупь руки. Раньше я был счастлив, потому что не знал о существовании такого санитара. В будущем тоже буду счастлив, потому что выйду и никогда больше с ним не встречусь.

Отвечая на второй Ваш незаданный вопрос, скажу, кормят нас тут не очень вкусно. Зато меня навещает старинный мой приятель по фамилии Иванов. Он носит всякие жирные, копчёные и вредные продукты. Я ему ужасно признателен за такое пренебрежение к моему здоровью. Мы сидим в холле. Я весело жру, а Иванов жалуется на семейное счастье.

Вчера, например, говорил о мужской манере поддержания в доме порядка. Я с ним согласен, женщины в уборке недопустимо хаотичны. Без предупреждения вскакивают, нелепо машут шваброй. В сравнении с ними мужчины безупречны. Мы всегда действуем рационально и продуманно.

Например, Иванову с утра вставляли новые окна, намусорили. Он взялся подмести, пока жена на работе. Иванов представил, как его Лена вернётся и грохнется в обморок, так всё будет сиять. И конечно, поймёт, на ком дом держится. Он согрел чаю, внимательно всё спланировал. Первым делом, следовало спрятать кота. Коты – источники беспорядка и мусорные параноики. В каждой куче им мерещится мышь.

Дальше были крики, визг. Всё как положено при ловле котов. Коты не переносят, чтоб их хватал огромный дядька. Может, они избегают встречать октябрь на балконе. А может, никто ещё не ловил их, чтобы просто пожелать счастья. Обычно тычут мордой в преступления. Отсюда почти паранояльная подозрительность.

Если Вы тоже считаете, что для успешной уборки не обязательно запирать кота – значит Вы женщина. Я Иванова поддерживаю. Он сломал стул и пролил кровь, но победил. Накрыл животное одеялом и вынес.

На устранение препятствий ушёл час. Зато теперь путь к сиянию и гигиене был открыт. Пылесос у Иванова прекрасный. На полной мощности отдирает паркет, или даже асфальт. Иванов проверил исправность на пиджаке. Засосал из кармана мелочь, разобрал пылесос, вернул мелочь в карман, увидел, что фильтр не идеален. Побежал в магазин за новым. Купил шоколад, помидоров, копчёную курицу. Фильтров не было. Вернулся, допил чай, вспомнил про кота. Пошёл спросить, как протекает его жизнь. Но животное сбежало. Ушло бродить по балконам, всё в слезах.

Кота зовут Юрий, и звать его бесполезно. Когда кричишь с балкона „Юра! Юра!“, отзывается кто попало. Розыск котов выливается в утомительную перебранку с прохожими. Иванов осмотрел окрестности, молча. Настроение ухудшилось.

Теперь о соседях Иванова. Это милые пенсионеры. У них везде вазочки, салфетки, на балконе кожаные кресла. Вечерами они пьют чай, глядя на закат. Зачем нужно гадить им в кресла на прощание – никто не знает. Кот так поступает всякий раз, когда уходит навсегда. Каждые полгода. Какие-то детские травмы испортили ему психику. Иванов не может объяснить. Когда он повстречал кота, оба были уже не дети. Теперь кот Юра известен как первое в Твери животное-геронтофоб.

Опасно перегнувшись через перила, Иванов заглянул на чужой балкон. В креслах лежали предпосылки к убийству на бытовой почве. Автора нигде не было.

Иванов взял мыло, тряпку, пошёл к соседям. Никто не открыл.

Иванов не настолько пацифист и миротворец, чтобы прыгать по балконам. Он стал бороться за честь кота с помощью длинной удочки. Привязал к леске удавку – не вышло. Добыча ускользала. Пробовал налепить дела на липкую ленту, поймать в чехол от мобильника как в сачок. Всё впустую. Пришлось смахнуть улики на пол, докатить до щели в полу, куда грех и провалился, с глаз долой.

Вечерело. Пошёл дождь. Мастера по стеклопакетам поставили отлив чудесным образом. Дождь стал затекать Иванову в чай, который внутри квартиры. Иванов опять побежал в магазин, за герметиком. Пока отсутствовал, дождь по потолку проложил ручеёк в комнату. Телевизор пыхнул адским дымом и погасил свет везде. Закат мира приближался.

Иванов зажёг свечи и сказал:

– А идите вы в Крыжопль, со своим порядком.

И сел писать стихи. В его потрясающих по накалу ямбах блистали такие красивые рифмы, как „не в дугу – курагу“, „в жопу – антилопу“ и „изнемог – больше не смог“.

Вернулась жена, Лена. В квартире темно, грязь болотная, стул сломан, с потолка течёт. Телевизор воняет как вулкан, кот сбежал. На комоде горят свечи, Иванов пишет стихи.

Если вам понадобится однажды повернуть вспять коней апокалипсиса, возьмите дочь майора ВВС, намусорьте ей в гостиной и залейте сверху водой. Вы удивитесь, насколько покорённые ею когда-то мужчины лучше всех готовят, стирают и моют пол. А если запрячь в телегу, как удивительно быстро бегут.

Известный психотерапевт Хеллингер советовал не копить раздражение. Претензии, по Хеллингеру, следует высказывать. Но с уважением к слушателю, мягко, обосновано. Нужно подчеркнуть важность каждого пункта. Лена так и поступила. Она взяла твёрдую на вид ножку от стула и мягко спросила, в каком возрасте Иванову хотелось бы умереть. И подчеркнула важность этого вопроса, сделав несколько шагов в сторону жертвы.

В следующие полчаса Иванов устранил течь, вкрутил пробки, выгреб мусор, вытер пол и принёс с улицы кота. Чужого, но кому это важно, когда речь идёт о любви к жене. Весь вечер потом они жарили сырники и улыбались друг другу.

Я вчера звонил Иванову, он сказал мне „Привет, Ленка“ и что смотрит психологический сериал, потом перезвонит. Учитывая, что я никакая не Ленка, крепко его там накрыло. Цитировать стихи Иванова не стану. Слишком много в них интимных подробностей о жизни мужчин и пылесосов.

Юля, если у Вас нет сил писать мне письмо, пришлите фотографию. Взгляд женщины бывает выразительней, чем её тексты.

С надеждой на ответ, искренне ваш,

Алексей…»

Всё. Сложил листок, положил на тумбочку. Юля смотрела на меня серьёзно, но без той неподъёмной апатии, какая бывает в глазах при депрессии. Потом выбралась из-под одеяла, запахнула халат, нащупала тапки.

– Простите, я забыла. Как вас зовут?

Речь ей давалась тяжело. Говорила она чуть слышно, будто проталкивая слова сквозь закисшее горло. Я помог встать. Видимо, голова её кружилась. Мы подошли к окну. Смотреть было не на что.

Санитарка вела через двор группу печальных товарищей. Два медленных человека с лопатами курили под деревом, по ветвям ходила ворона. Воронье воспитание требовало нагадить на курящих, но птица всё не решалась потратить заряд, боялась промазать. Юля вернулась в постель, отвернулась к стене и больше не шевелилась. Может быть, уснула.

Я не знаю, зачем мне это надо. Я не вожу старушек через перекрёстки, не снабжаю салакой бездомных кошек. Наоборот, однажды огрел с плеча живую крысу, поварёшкой. И не жалею. Считаю, что отомстил ей за распространение чумы четырнадцатого века. Но вот жаль мне эту Юлю. Пишу для неё дурацкие тексты, сижу ночами. Только бы вытащить её из этого медленного чёрного ада.

Старушек мне не жалко. Они, конечно, несчастные, но им положено охать, ворчать и не понимать мысли сфетофора. Крест такой. Получивший сотрясение грызун тоже в законах жанра. Не думаю, что он обижается на меня. У него вся жизнь борьба. Каждый мучается сообразно своей социальной роли. А Юля не из этого мира. Тихая, умная, чего ей делать-то в психушке…

Помню, физичка в школе объясняла, что такое вакуум, через метафоры. Если выбросить лягушку в иллюминатор космического корабля, сказала она, животное тут же взорвётся. Очень переживал тогда за лягушку. Земноводное не планировало ведь осваивать космос, да ещё таким вычурным способом. Сидело себе в болоте, квакало на дождик. А её за лапу и в космос, межзвёздное ничто исследовать.

Ещё карпов жаль. Сколько раз покупал их, убить не мог, отпускал в реку. Они не сухопутные и у них такие растерянные рожи. Ты к нему тянешь хищные руки, а он так удивлённо из пакета смотрит…

И вот эта Юля, она как рыба в авоське, как лягушка в космосе, печальная и неприкаянная. Отчётливо не отсюда. Видимо, я узнал в ней себя. Я тоже не здешний. Сидел себе в Питере, строчил эстетские колонки, бряцал по клавишам. Носил галстук, между прочим. Нет же, любви подавай. Теперь бегаю с памперсами пятьдесят второго размера. Переживаю о порушенном здоровье заморских принцесс. Смотрю на себя из пыльных зеркал, как карась из аквариума.

* * *

Провинциальное общество взволновано историей питерского лабуха. Все уже знают, что приехал такой, Мотя Питерский. Полюбил Еву и мается. Охранник Паша из «Белого Носорога», на меня и не смотрел. Теперь выходит навстречу, спрашивает как дела. Марк Андреевич объяснил ему мою драму. Сам Ильчин стал позванивать. Переживает.

А здесь, в больнице, подошёл местный псих в законе, шизоид-спецназовец Василь Василич. Тоже интересуется. Ему Коля рассказал. У Василь Василича синие глаза, морщины южного человека и полированная лысина. Он сухой и очень серьёзный. Выспрашивает всё до мелочей, тонкие вопросы задаёт. Как-то незаметно я рассказал ему всё. Как живут Евины родители, что муж сволочь, красавец и дурак. Что баба Лиза сварила мне курицу в дорогу, я чуть не расплакался. А под ёлку вместо деда-мороза они ставят какого-то бронзового урода.

Мы играли с Василь Василичем в шахматы, у меня никаких шансов. Он похож на белого колонизатора, прожившего жизнь в Намибии. Не боится ни львов, ни шаманов. Рядом с ним очень спокойно. В случае организованной агрессии зулусов он возьмёт в руки тяпку и загонит аборигенов обратно на деревья.

Вчера сказал, мне надо идти внутрь. И посветил синим своим лазером даже не в глаза мне, а дальше, куда-то в желудок. Подвёл к углу третьего корпуса, объяснил, как вскарабкаться до второго этажа. Потом показал способ ножом и отвёрткой вскрыть стеклопакет. Занятные у них тут психопаты.

Идея штурмовать особняк родилась в психушке. И это очень символично. Весёлый задор здесь заменяет разум. В доме наверняка датчики движения. Почесаться не успеешь, прибегут мордовороты, почешут. Вероятность влезть в окно и оказаться в спальне принцессы равна нулю. Господи, что ж всё так нелепо-то…

Я пошёл в магазин поношеной одежды. Взял чёрную куртку, шапку, джинсы. На барахолке купил нож, отвёртку и фонарик. Как стемнело, отправился на дело. Дом с лабиринтом подсвечен снизу, синим и белым. Маски на фасаде напоминают лица пионеров, сочиняющих страшные истории. Здание похоже на сизый куб неясного погребального назначения. Одно хорошо, штукатурка отформована в виде больших кирпичей. Со слов Василь Василича, цепляясь ногтями за эти борозды можно легко взбежать наверх. Скалолазко, моё.

Обошёл квартал, приметил видеокамеры. Северная сторона меньше других защищена от нинзя-пианистов. Не сказать, чтоб всё сразу удалось. Во-первых, холодно. Во-вторых, снег белый, стена белая, я чёрный. Неудачно контрастный костюм. Такая графичность мне сейчас совсем не кстати.

Я обнял угол, медленно, медленно пополз вверх. С высоты полутора метров сорвался. Сказал очень много ярких слов в адрес латвийских красавиц, их мужей, питерских докторов и архитекторов начала прошлого века. Походил, помял пальцы, полез снова. До карниза на втором этаже метров семь. Строители не экономили на высоте стен. Если сорвусь оттуда, следующий год проживу в гипсе. Вернусь в Россию в позе высохшей морской звезды. Ну и ладно, надоело тут корячится. Дома всё само собой наладится.

Пальцы онемели. Я лез уже не за невестой, а из упрямства. Я не помнил про любовь, про ехидных её родственников. Просто всё, что мне осталось – упираться и ползти. Прыжок вниз был равносилен падению в бездонное Никуда.

И я лез. Из вредности. Потому что я настоящий, а этот чёртов город полон призраков и дураков. Вот найду, оттащу её к Пивоварову и брошу. А сам уеду в Бразилию. Там загорелые девки носят мини в январе, это ж какое лекарство для израненной души. И тепло. Можно на пляже ночевать.

Чёртов стеклопакет открываться не хотел. Я балансировал на подоконнике, возился, вспотел, разозлился. Стукнул фонариком в стекло, получилось громко. Если разобью, охрана услышит. Опять вставил нож, чуть выше отвёртку. Как учил Василь Василич. Нажал сильнее. Сломаю, и ладно. Рама хрустнула, окно раскрылось.

Внутри тепло, пахнет старой пылью. Не видно ни рожна. Красные глаза из углов не светят, значит датчиков движения здесь нет. Я закрыл окно, с фонарём обошёл комнату, вышел в коридор. Сейчас придёт человеко-бык и намажет меня на хлеб. Стены отремонтированы недавно. Видимо, господин Яблоков хочет восстановить фамильное предприятие.

Лабиринт оказался всамделишным. Коридор раздвоился без всяких указателей направления. Причём, под косыми углами. Я пошёл направо и упёрся в стену. Вернулся к развилке, стал пробираться в другую сторону. Опять развилка. Писать на стенах «Здесь был Мотя» помогло бы, но это уже вандализм. Поймают, заставят платить. На одни только обои придётся вкалывать лет тридцать, если санитаром.

Бродил и бродил. Нашёл десяток тупиков и потерял направление. Не понимал, откуда пришёл и не ползал ли уже по этим развилкам. Несколько раз выбирался в кабинеты, в некоторых были окна на улицу. Но ориентироваться по заоконному пейзажу не получалось, улица не знакомая. Здесь легко можно плутать до рассвета. Марк говорил, в каждом кабинете потайная дверь, за ней лестница на верхний этаж. Там кухня и более дружелюбная планировка. Выйдя в очередную комнату, я стал простукивать стены. И правда, узкая полоска в углу вдруг подалась, повернулась. За ней винтовая лестница. Я поднялся, вышел в просторное помещение. Из пола торчали огрызки кабелей, трубы. На потолке вытяжки. Белый кафель. Будущая кухня. Стал заглядывать в двери. Первая вела к лифту, вторая в холодильник, способный заморозить цельного слона. А третья дверь открылась на балкон. Или бельэтаж, вокруг огромного холла. Бесконечное, пустое пространство. Марк говорил, в центре здания зал, я не представлял, что он может быть таким необъятным. Здесь можно строить дирижабли. Очень высокие стены. Паркеты зала принадлежали второму этажу, а потолок был уже на четвёртом, наверное. Я же оказался в середине, на подвешенном по периметру балконе. И здесь был слабый свет. Видимо, где-то горели аварийные плафоны.

Собрался уходить, но вдруг возникла музыка. В центр зала вышла босая дева в неопределённой белой хламиде. Вряд ли платье, скорее ночнушка. Одна, белое пятно в чёрном пустом пространстве. Она подняла руки и стала кружиться. Лица не разобрать. Но я узнал её силуэт. Ева.

Женская пластика – моя слабость. Все эти места их сгибов… Красота не бывает статичной. Сводит с ума не форма глаз, не белые зубы. Не сами по себе ноги, а только лёгкость, с которой они ступают. Посмотрите на фотографии: чем яснее на снимке движение, тем фото живее. Или, к примеру, дерево красивее бревна лишь тем, что бревно – венец статичности. А изогнувшаяся сосна – единственный и лучший способ изобразить ветер, который иначе и не нарисуешь, он невидим.

Многие женщины знают, что смысл обаяния в движении. И никогда не встанут перед фотоаппаратом в позу бревна. Хоть чуть-чуть, но изогнутся упруго, чтобы зритель предчувствовал взмах, шаг или поворот головы.

Бывает, недурная вроде бы мадемуазель поворачивается и идёт прочь. И сразу видно, какая она корова. Тяжёлая и сутулая. А иногда наоборот, сидит, неприметная. Но поднимется тебе навстречу, и отрывается внутри какой-то пузырёк. И ты уже косишь в её сторону, и постоянно помнишь, где она.

Я бы стоял так и смотрел много лет. Язык не приспособлен описывать танцы, вяжется узлом. Пушкин рискнул писать танец Истоминой. Не в обиду поэту, вышло так себе. Из текста понятно лишь, Александр Сергеевич хотел бы изучить танцовщицу вблизи, притушив освещение. Я же подавно не справлюсь с пересказом Евиных кружений и перетеканий. Представьте себе сами что-нибудь прекрасное, умножьте на пять, получите примерно её танец.

Не знаю, как долго это длилось. Так по пробуждении сложно бывает понять, как долго ты спал. Музыка вдруг смолкла. Ева повернулась и деловито зашагала прочь. А я всё прятался за колонной. Опомнился, когда ей остался десяток шагов. Вот дверь, и сейчас она скроется. Вдруг очнулся, но чёрт меня дёрнул пошутить. Я был уверен, она узнает меня по голосу. И обрадуется, как в первый раз. Я перевесился через перила и заревел:

– Женщина в белом балахоне! Вернитесь!

Мне казалось, выйдет удачная шутка. Но, отражённый от стен, мой призыв превратился в звериный рык. Слов бы никто не разобрал. Эхо ещё не улеглось, а она уже неслась прочь, рассыпая на бегу какие-то бусы. Летела, подхватив подол. Я напугал её, дурак. Теперь нужно было догонять. Перелез через перила, повис на руках, до пола осталось метра четыре. Грохнулся как мешок с картошкой. Вряд ли кто-нибудь полюбит меня за изящество и пластику. Другое дело, за редкой силы разум. Побежал за ней – и тут в зале погас свет. Будто глаза высосали. Где-то в паутине коридоров, она повернула рубильник и теперь убегала всё дальше. Понятное дело, сейчас на её место примчится стража. Я позвал по имени, во всё горло – ничего не изменилось.

Свалившись с балкона, я разбил фонарь. Он оказался плоть от плоти этого тёмного города. Тоже враг. На ощупь добрёл до стены, подсветил телефоном дверной проём и вышел в лабиринт. Тут они меня искать замаются. И чёрт с ними. Главное, она здесь. Я вернусь сюда на танке. Буду проезжать сквозь стены. Проплутав минуты три, нашёл кабинет с окном на улицу. Открыл и спрыгнул в сугроб. Уже не заботясь, видят ли меня камеры и не зарыта ли под снегом засада. Я вам покажу, как связываться с выпускниками Питерской консерватории. Это только с виду мы задохлики. На самом деле, те ещё Тесеи.

Сугроб попался по грудь. Еле выполз. Домой пришёл мокрым. Никто за мной не гнался. Я развесил костюм преступника на стульях, придвинул к батарее. Час отмокал в душе и на следующее утро пришёл в больницу с опозданием. Проспал.