Текст книги "Рыцарь света"
Автор книги: Симона Вилар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Глава 9
Милдрэд не ведала, куда ее везли и как долго. Она лежала на шкурах и смотрела на полог носилок. В душе ее было так пусто, как будто из нее выпустили всю кровь и силу, а освобожденное пространство заполнилось холодом и тьмой.
Порой она все же выплывала из своего полузабытья и заходилась плачем, долгим, сухим, перемежающимся стонами. Это длилось до тех пор, пока ее опять не охватывало мрачное оцепенение. И это было спасением, ибо боль потери… гибель Артура… Как можно жить без него? Да и живет ли она, если ей все равно, что ее теперь ждет, что с ней случится, что предстоит вынести.
Порой Милдрэд замечала, как над ней склоняются какие-то незнакомые люди, – их лица казались ей грубыми и неприятными. Она закрывала глаза, чтобы никого не видеть. Но от нее не отставали, ее теребили, чем-то поили. Кажется, молоком. Уговаривали поесть, и, наверное, когда к ней подносили кусок мягкой разваренной курятины, она жевала ее.
Однако в какой-то миг саксонка пришла в себя, ощутив вокруг некое оживление. Приподняв полог носилок, она увидела, что находится среди обширного, огороженного каменной стеной двора.
Светило солнце, всюду сновали какие-то люди, то и дело мелькали яркие ливреи, мимо проходили грумы, ведущие лошадей, между возов куры расклевывали конские каштаны. И все были оживлены и веселы, перебрасывались шуточками, у подвод, играя, бегали дети.
– Где это мы? – впервые за все время спросила саксонка.
– Хедингем, – отозвался один из сопровождавших ее конных охранников.
Милдрэд поняла: Хедингем – один из королевских замков в соседнем с Норфолком графстве Эссекс. Сюда, видимо, ее и отправил принц Юстас.
Возле самого донжона ее позволили выйти из носилок. Какие-то люди в богатой одежде с интересом смотрели на нее, лица некоторых даже показались ей знакомыми, но она все еще была слишком погружена в свое горе, чтобы отвлекаться на окружающих. Поэтому покорно позволила провести себя, долго поднималась по затемненной винтовой лестнице. Ее оставили в небольшом покое, довольно роскошном, но с решеткой на окне.
«Я в узилище», – отметила девушка. Но особо не волновалась. У нее было ощущение, что после того, как она склонилась над неподвижным, окровавленным Артуром, ее ничто не сможет потрясти.
Поэтому она и была так спокойна, когда к ней пришли какие-то женщины, стали спрашивать, не угодно ли чего? Милдрэд попросила, чтобы ее проводили в часовню: ей хотелось преклонить колени перед распятием, воззвать к Всевышнему и молить Его принять душу умершего без покаяния Артура.
– Миледи, сейчас это невозможно, – ответили ей.
– Почему? Разве мы не в христианской стране?
Прислужницы переглянулись. Крепкие, с мужеподобными грубыми лицами, они больше походили на стражей, чем на прислугу. Одетые в добротные одеяния и чистые полотняные вимплы [40]40
Вимпл – женский головной убор времен Средневековья, нечто вроде апостольника монахинь: цельный покров с отверстием для лица, ниспадающий на плечи.
[Закрыть], что отнюдь не делало их миловидными, женщины выглядели настолько хмурыми и несговорчивыми, что девушка подумала: это чудовище Юстас никого иного приставить к ней и не мог. Ибо теперь она его пленница.
Наконец одна из прислужниц сказала, что, возможно, позже они и отведут ее в часовню, но пока леди следует привести себя в порядок после долгой дороги.
Милдрэд позволила снять с себя широкий черный шазюбль [41]41
Шазюбль – верхняя накидка вроде плаща, цельнокроеная, с отверстием для головы, спереди не раскрывалась, но для удобства имела разрезы по бокам.
[Закрыть], причем содрогнулась, сообразив, что это накидка Юстаса. Со служанками она была покорна и бесчувственна, позволила им раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы в косы. Одна из женщин с неким подобием улыбки показала девушке ее отражение в округлом полированном диске зеркала. Оно несколько искажало изображение, но все же Милдрэд увидела, что на ней одеяние из рыжего бархата, украшенное золотистыми узорами на плечах и широких ниспадающих рукавах; ее аккуратно заплетенные косы покоились на груди, поверх них была надета бежевая шапочка с плоским верхом и с облегающей щеки и подбородок полоской кружевной ленты. Милдрэд так давно не носила ничего светлого, что поглядела на себя с некоторым удивлением.
– Вы довольны, миледи? – спросила одна из служанок.
– Что? Довольна ли я? Как я могу быть довольной, если все, чего я хочу, – это умереть!
В ней вдруг проснулась ярость, а с ней пришли силы. И она так ударила по отражению в диске, что служанка выронила его и зеркало упало с громким металлическим звуком. А Милдрэд вдруг стала кричать на них, гнать, выталкивать. Служанки, несмотря на то что были крепкими и высокими, поспешили покорно удалиться, закрыли за собой дверь и переглянулись. Одна сказала:
– Ну что, может, опять дадим ей макового настоя? Чтобы утихомирилась и вновь спала, пока его милость не явится.
Вторая, наблюдая за пленницей в маленькое зарешеченное окошечко в двери, отрицательно покачала головой.
– Не стоит усердствовать с настойкой. Да и угомонилась она, вон хоть и мечется, но не вопит. А начнет шуметь… Кто же знал, что в Хедингем прибыла королева? А принц велел, чтобы саксонка не привлекала к себе внимания. Так что пусть пока посидит, а начнет выть – тогда и опоим ее.
Милдрэд не замечала, что за ней следят. Как и не заметила, что рассеянно ходит туда и обратно вдоль стены, будто зверь в клетке. Сначала в одну сторону, потом, дойдя до толстой колонны в углу, в другую. При этом она неосознанно касалась ладонями деревянных стенных панелей, словно перебирала резьбу на них, опять разворачивалась и шла, так же безразлично трогая стены. И так раз за разом. Не отдавая себе отчета, она посмотрела на стоявшее в стороне богатое ложе с расшитыми складками полога, увидела узкое окно с закругленным верхом, откуда сквозь решетку пробивались солнечные лучи. Но все это было далеко от нее, реальным же оставалось некое удушающее чувство, будто ее что-то переполнило, но так и не нашло выхода. Это было тяжело и заставляло ее отчаянно метаться.
Ее мысли возникали и гасли подобно коротким вспышкам: Артур погиб… Ей надо принять это и как-то с этим жить. Зачем? Ранее, когда-то давно, она уже пыталась внушить себе, что им не быть вместе. Она заставляла себя так думать, однако даже мысль, что он где-то живет в этом мире, приносила ей радость. Потом случилось чудо: вопреки всему они смогли быть вместе. Это было грехом, но она не сомневалась, что готова бороться за свой сладкий грех. И Милдрэд стала счастливой без колебаний, уверенная, что само Небо позволило им любить друг друга. И вот того единственного, кому она готова была вручить себя, не стало… Что ей остается?
Милдрэд опять шагала вдоль стены. Ей казалось, что она движется в какой-то глухой бесконечной пустыне, перед этой не пускающей ее никуда стеной, вновь бессмысленно касаясь ее руками. Постепенно, несмотря на подавляющую ее полубезумную панику, девушка стала осознавать, что она пленница Юстаса. Поначалу это вызывало у нее только безотчетный страх. Потом появилась ненависть. Она ненавидела принца даже не как человека, а как некое темное зло, которое преследует ее, хочет сломить и поработить. Но жившая в ней ненависть давала силы. Она была готова… На что? Она не забыла, что сказал ей Артур: ее родители захвачены этим чудовищем. Милдрэд должна была что-то придумать, что-то сделать, чтобы даже в бездне своего отчаяния решить, как помочь им. Как? Она не знала этого и от напряжения, охваченная горем, ненавистью и отчаянием, входила в некий ступор, почти не осознавая, что делает.
В какой-то миг она все же остановилась. Сжала кулаками виски и попыталась сосредоточиться. Итак. Юстас напал на Гронвуд-Кастл. Что его подтолкнуло к такому чудовищному поступку? Эти нелепые домыслы об измене ее отца? Богатство Гронвуда? Желание заполучить Милдрэд? Девушке претила мысль, что она повинна в захвате замка. И когда слух об этом преступлении разойдется… Ведь ее отец известный человек. А ее мама…
При мысли о ней Милдрэд заплакала. Села в углу, сжалась в комочек и заплакала, захлебываясь слезами. Мама была так рада за них с Артуром, она понимала дочь и говорила, что теперь Милдрэд ждет только хорошее. Ибо они с отцом готовы на все, только бы их девочка была счастлива. И вот теперь все рухнуло… развеялось, как дым. Артура нет, она пленница Юстаса и должна будет выстоять перед ним, чтобы спасти родителей. Но где они? Что с ними? Артур сказал, что их схватили, а он… Он… Он… Он… Его больше нет! И Милдрэд закричала в голос от распиравшей ее боли. Неужели были правы те, кто шептался, что она несет смерть любому, кто к ней посватается?
Ее вопли и громкий плач заставили вернуться мужеподобных прислужниц. Они подняли ее с пола, что-то говорили, пытались успокоить. Она же упала ничком на кровать и плакала, плакала, плакала, не в силах остановиться: горе, ужас и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, источник не иссякал, облегчение не наступало.
А вот приставленные к ней женщины были даже довольны, слыша эти рыдания. Негромко рассуждали о том, что пусть, мол, выплачется, слезы даны женщине, чтобы снять напряжение, чтобы смириться. И эта крикунья рано или поздно успокоится. Вон, кажется, уже стихает. Через время одна из них поглядела в окошко в двери и, повернувшись к своей товарке, повертела пальцем у виска.
– Опять шастает у стены, словно ищет выход. Спятила, что ли?
Милдрэд и впрямь была близка к помешательству. Происшедший с ней неожиданный переход от полного счастья к полному отчаянию был слишком жесток. Она могла плакать до отупения, но когда успокаивалась, боль пронзала ее с новой силой, разум девушки словно угасал и она не замечала, что раз за разом ходит вдоль стены.
Когда вечером служанки принесли ей поесть, она даже не посмотрела на обильную еду. Но на другой день все же вынудила себя немного поесть. Милдрэд поняла, что рано или поздно ей придется встретиться с ее врагом Юстасом, а потому нельзя ослабнуть, ибо ей еще предстоит борьба за родных.
В какой-то миг, когда служанки уже убирали посуду, Милдрэд спросила, прислушиваясь:
– Что это за звуки музыки в замке?
Довольные, что она хоть к чему-то проявляет интерес, они пояснили, что в Хедингеме сейчас остановилась королева Мод и это играют по ее приказу.
Милдрэд встрепенулась.
– Проводите меня к ней немедленно!
Она встала, поправила шапочку, огладила косы и пошла к выходу. Но обе служанки встали перед дверью, будто стражи.
– Что это значит? – Юная леди вскинула голову. – Вы смеете препятствовать мне? Мне необходимо видеть королеву!
Да, ей нужно пасть в ноги Мод и все ей поведать. Королева всегда покровительствовала Армстронгам из Гронвуда, она гостила в их замке и, более того, была должницей Эдгара. И она не посмеет отказать во встрече их дочери. Она должна узнать о том, что совершил Юстас!
То, что Мод, возможно, в курсе, девушка поняла, когда служанки заявили, что королева сама приказала не допускать к ней леди Милдрэд. Ошеломленная девушка стала догадываться, что приказ о нападении на Гронвуд-Кастл мог исходить и от самого короля. Но это же чудовищно! Как они могли так поступить со своим союзником? Как смеют удерживать пленницей его дочь!
И когда девушка поняла, что эти огромные бабищи не намерены ее выпускать, она кинулась к окну, вцепилась в его решетку и принялась кричать:
– Мод! Королева Мод! Я, Милдрэд Гронвудская, взываю к тебе! Немедленно выпустите меня! Королева Мод!
Всполошившиеся служанки стали оттаскивать ее, но она дралась и царапалась. И все же они справились с ней. Пока одна из них, навалившись сверху, зажала девушке рот, другая сбегала за маковым настоем, и они насильно опоили Милдрэд. Потом оставили ее, растрепанную, рыдающую, измученную. Через какое-то время Милдрэд стало все равно. Нашло отупение, в котором билась лишь одна слабая мысль: их предали, она осталась в одиночестве и теперь, если кто и выслушает ее, то только Юстас. Принц Юстас, который сломал ее жизнь, из-за которого погиб ее Артур. Артур…
Боль утраты была последним, что она чувствовала, проваливаясь в глубокий наркотический сон…
…Милдрэд медленно приходила в себя. Приподняв веки, различила тусклый свет за окном. Лежала молча, пытаясь понять, какое сейчас время суток. Раннее утро? Поздний вечер? Она пробуждалась медленно и неохотно, осознавая, что не желает просыпаться, только вот не могла припомнить почему. Потом вспомнила, и вернувшаяся боль камнем застряла в груди. Девушка тихо застонала.
И тут же услышала рядом какой-то звук – словно кто-то негромко вздохнул. В ее покое царил полумрак, но все же она различила стоящий в изножье ее кровати темный силуэт. Он не двигался, однако Милдрэд каждой клеточкой чувствовала его пристальное внимание. Этот взгляд придавливал ее, как каменная плита, тем не менее девушка ощутила нечеловеческое сопротивление ему.
– Будьте вы прокляты! – задыхаясь, вымолвила она.
И едва он колыхнулся, стал приближаться, она, только что бессильно лежавшая, вскочила и оказалась за кроватью, так что это ложе сделалось преградой между ними.
– Только посмейте меня коснуться!.. Я буду сопротивляться, кричать, сражаться с вами. Я… Вы уже пробовали ранее взять меня силой. И вы не сломите меня… даже сломав. И если вы коснетесь меня… Клянусь, я найду способ, как умереть, только бы не быть вашей!
Темная тень Юстаса осталась неподвижной. Потом он отошел, и Милдрэд услышала звук ударявшего по кремню кресала. Через мгновение вспыхнула зажженная им свеча. Юстас поставил канделябр на ларь у кровати, и теперь свет падал на него снизу вверх.
При этом освещении он казался более высоким, но и более ужасным. Исполосованный мелкими рубцами подбородок, плотно сжатый тонкогубый рот; светлые глаза под черным капюшоном ничего не выражали, и все же взгляд принца был пристальным и цепким. Милдрэд казалось, что она чувствует, как этот взгляд скользит по ней. Она обхватила себя руками, будто хотела укрыться от незримых прикосновений Юстаса. У нее было такое ощущение, будто стервятники ее страшной судьбы опустились ей на плечи и вонзили когти в ее плоть.
– Я ненавижу вас… – выдавила она.
– Я тебя люблю.
Милдрэд хмыкнула, потом вдруг разразилась злым, колючим смехом. Принц смотрел на нее своими остекленевшими глазами, но она продолжала смеяться. И тогда он зарычал, схватился обеими руками за столбики полога, тряхнул их так, что все ложе заходило ходуном.
– Не смей смеяться над моим чувством, ты, грязная саксонка! Я оказал тебе честь, полюбив. Полюбив так, что умер бы, если бы не заполучил тебя.
Ее смех резко оборвался.
– Так сдохни!
Юстас вздрогнул. Он ожидал, что Милдрэд испугается, и заранее торжествовал при мысли, что она беззащитна и зависит от него. Но она его не боялась. В ней были отчаяние и злоба, а еще ненависть, какую она прямо источала. Юстас и раньше знал, что его многие не любят, но был выше этого. Сейчас же… Он и сам не думал, что именно от ее ненависти испытает боль. И он насмешливо напомнил, что она сейчас полностью в его власти.
– Вы можете взять меня насильно, – задыхаясь, вымолвила Милдрэд. – Ибо все, кто мог помочь мне, уже схвачены и далеко. Но знайте, рано или поздно я выскользну из вашего плена. А мои родители… О, вам не удастся так просто казнить их. У них есть влиятельные сторонники, они потребуют их освобождения!
Она еще что-то говорила, но принц уже не слушал. Он был поражен. Так она еще ничего не ведает? Считает, что Эдгар и Гита живы и находятся у него в плену? Юстас резко отвернулся, чтобы Милдрэд не увидела его торжествующей улыбки. Она продолжала ему угрожать, но Юстас уже знал, как поступит.
– Довольно! – резко прервал он ее. – Не стройте из себя невинного ангела, миледи. И не твердите, что ваши родные являются образцом чести и преданности. Да будет вам известно, что я действовал с позволения их величеств. Нам сообщили, что Эдгар Гронвудский принял в своем замке человека анжуйцев, пошел на сговор с ним и приблизил его настолько, что даже обручил свою единственную дочь и наследницу с этим Артуром ле Бретоном. А ведь это человек Матильды Анжуйской. Или я лгу?
Милдрэд выглядела потрясенной.
– Дурак, – резко выдохнула она. – Кому вы это расскажете, Юстас? Всем? Но тогда я объявлю вас глупцом. Ибо не было никакого Артура ле Бретона.
Торопливо, почти захлебываясь словами, она стала говорить, что тот, с кем она была обручена, никакой не рыцарь-госпитальер. Тем более не посланец Плантагенетов. Он родом из Шрусбери и по рождению простолюдин, какой никогда не был посвящен в рыцари. Тем более не входил в орден Святого Иоанна. И все же она полюбила его столь сильно, что согласилась стать его женой, а его личину госпитальера они использовали только для того, чтобы сей союз выглядел достойным в глазах знати. И пусть Юстас пленил ее, пусть убил… Но она и сейчас продолжает любить только этого славного парня из Шрусбери.
– Замолчи! – закричал Юстас, схватил ее и несколько раз встряхнул. Но Милдрэд быстро вырвалась, отбежала в противоположный угол и все кричала, что любит другого, простолюдина и бродягу.
– Пусть так, – вымолвил Юстас. – Пусть он и не рыцарь. Но все видели его на турнире в Лондоне, видели, как он сражался. И поверят, что именно он посланец Плантагенетов. Причем это покажется куда более достоверным, чем все эти россказни о том, что простолюдин превзошел опытных рыцарей. И что дочь одного из вельможных лордов Англии забылась настолько, что отдала свою руку безвестному бродяге. Который теперь мертв и для всех так и остался Артуром ле Бретоном, госпитальером и посланцем анжуйцев. И когда это станет известно, когда состоится суд над вашим отцом, никто не встанет на его защиту. Более того, когда палачи возьмутся за Эдгара, – тут голос принца стал почти вкрадчивым, – когда каленое железо и острые щипцы начнут терзать его плоть, гронвудский барон сам подтвердит все, что угодно нам, подтвердит, что хотел породниться с посланцем наших врагов. О, наши палачи хорошо выполняют свою работу и умеют получать необходимые признания. А признать связь Эдгара с Анжу теперь необходимо. Чтобы умолкли те, кто захочет вступиться за него. И тогда ваш отец останется одиноким и всеми брошенным. Если только…
Он сделал паузу, наслаждаясь мукой на лице Милдрэд.
– Если только вы не уговорите меня быть снисходительнее к обесславленному Эдгару. И к своей матери. Вы понимаете, о чем я? Вы милы мне, прекрасная саксонка, и я возьмусь покровительствовать чете Армстронгов при условии, что вы будете со мной полюбезнее.
Он умолк, сдерживая усмешку, и пристально посмотрел на нее. Взгляд девушки был блуждающим, но она все поняла. Пусть сказанное Юстасом и основывалось на чудовищной ошибке и лжи, но кто станет разбираться в этом? Артур ле Бретон… Ранее Милдрэд особо не задумывалась, чьим именем прикрывался ее возлюбленный. Но теперь… Теперь из-за этой истории ее родные и впрямь могут стать жертвами палачей. Ведь Артур мертв и не сможет признаться, что он родом из Шрусбери. А ее мама и отец… При мысли об ожидающей их участи у Милдрэд закружилась голова. Если король и впрямь посчитает, что ее отец изменник, то это вмиг превратит Эдгара Гронвудского в его врага. Но это же нелепица! Все еще можно объяснить… если у нее будет такая возможность. Если она сможет помочь своим родным… не доведет дело до пыток… не позволит их мучить. А ведь подобное и впрямь может случиться. И что бы они ни говорили в свою защиту, им не поверят уже потому, что они богаты, а королю выгодно конфисковать их владения. О Стефане говорят, что он благородный человек, но где будет его хваленое благородство, если у него появится шанс под благовидным предлогом пополнить свою казну?
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове девушки, и она с ужасом поняла, что оказалась в ловушке. И теперь у нее есть единственный шанс спасти отца и мать от мук и гибели. Юстас сам дал ей это понять.
– Я стану полюбезнее с вами, – хриплым, ломающимся голосом начала она, – и попрошу вас за моих родителей… Они ведь не изменники, милорд. Все это недоразумение. О, спасите их! А я…
Милдрэд видела, как напряженно смотрит на нее Юстас. Подавляя глухой стон, она продолжила:
– Вы обещаете, что разберетесь в этом деле? Что спасете моих родителей?
– Да. Но… вы знаете мое условие.
Милдрэд кивнула. Ее тело дрожало, как у гончей на своре, когда она начала медленно распускать шнуровку платья. При этом девушка не опустила глаз, выражение ее лица не изменилось, только кровь отлила от щек и они стали бледными и прозрачными, как лед.
Юстас смотрел на нее, не двигаясь. Он не ожидал, что ради спасения своих близких она так скоро уступит ему. Ради отца и матери, которых уже не было в живых… Но она об этом не знает. И теперь она его. Об остальном он подумает позже. Сейчас же в его голове никаких мыслей уже не было. Остался лишь тот вечный голод к ней, который только она и могла утолить.
Он зачарованно наблюдал, как девушка спустила платье с плеч, как выскользнула из него и теперь на ней осталась только камиза [42]42
Камиза – нижнее длинное платье, какое носят под верхним одеянием. Обычно шьется из легкой светлой ткани.
[Закрыть], тонкая ткань которой не скрывала ее дивных форм. Когда Милдрэд стала распускать завязки на узких рукавах, Юстас был уже не в силах сдерживаться. Он кинулся к ней и, глухо ворча, повалил ее на меховое покрывало ложа. О, она была такая покорная, а ее тело под его руками… Такое упругое, нежное, податливое!.. Сколько он мечтал об этом мгновении, сколько представлял, как это может произойти!
Какая у нее нежная кожа… Его руки жадно мяли ее, он приникал к ней ртом, сосал, урчал. Ее тело оставалось неподвижным, но Юстас понимал только одно: она полностью его, она подчинилась. И он едва не сходил с ума от охватившего его желания. У него даже не хватило терпения раздеться самому. Навалившись сверху, раздвинув коленом ее ноги, он спешно сорвал пряжку ремня, смял складки мешавшего подола длинной туники. И рывком вонзился в нее. Ее плоть… Она была тугая и горячая, не желавшая его принимать, и оттого ему было особенно сладко проникнуть в нее. О, наконец-то он овладел этой прекрасной гордячкой!
Милдрэд лежала, отвернувшись и закрыв глаза. Его запах, его сопение… Она старалась не думать об этом, она онемела, оцепенела. Сколько это продолжалось? Милдрэд закусила губу, сдерживая стоны. Пусть Юстас и овладел ее телом, но ни одного проявления ее души он не получит. Ни торжества, оттого что ей мучительно, ни ее презрения. Ничего. Она будет точно труп. Как бы противно ей ни было.
Наконец Юстас перестал двигаться на ней. Милдрэд слышала, как постепенно успокаивается его дыхание. Отвратительно. А ведь некогда она познала рай с другим! Но не стоит сравнивать, нельзя вспоминать. Иначе ее сердце разорвется. Она отдается ненавистному врагу, погубителю ее любимого, но только так она может спасти от ужасной участи своих родителей.
В комнате светлело, меркнул отблеск свечи. При этом свете устремленный на нее сверху взгляд Юстаса казался особенно непереносимым. Он был доволен, он торжествовал. Она же… И опять промелькнуло, как на нее некогда смотрел тот… другой.
Чтобы не видеть склоненного над ней Юстаса, Милдрэд направила свой блуждающий взгляд на резные панели, которыми были отделаны стены комнаты, на складки полога, на тяжелый изгиб каменного свода наверху. Милдрэд почувствовала, как из ее глаз потекли слезы. Она плакала даже не о своем падении. Она плакала о том, другом, которого потеряла и с которым все было совсем по-другому. И чтобы не вспоминать, Милдрэд сосредоточилась на болезненных ощущениях пластин куртки принца, впивавшихся в ее тело. Этот скот не удосужился даже раздеться, обладая ею.
– Вы сделали мне больно, – не глядя на него, прошептала она.
– Душа моя, для девицы в первый раз это всегда больно.
Она даже не поняла, что он сказал. Просто смогла перевести дух, когда он поднялся. А он сверху смотрел на нее, наслаждаясь видом поверженной жертвы. Но едва Юстас опять захотел прикоснуться к ней, как она стремительно отодвинулась, стала натягивать на себя меховое покрывало, словно ей было холодно. На лице ее застыло выражение, какое бывает у человека, которого ограбили, кожа на скулах натянулась. Она сосредоточилась на мраке в своей душе… где когда-то царили уверенность и свет. Еще одна слезинка покатилась по щеке. Юстас хотел ее вытереть, но она резко оттолкнула его руку. Однако слезы продолжали капать одна за другой, безмолвно и нескончаемо; она истекала слезами, как кровью.
Принц сказал:
– Вы стали моей, Милдрэд, и теперь вы под моим покровительством. Я все для вас сделаю.
Она не отвечала. Слышала, как стукнула дверь, когда он вышел. Милдрэд была отвратительна самой себе, собственное тело казалось ей вместилищем скверны. Не в состоянии думать ни о чем, кроме того ужаса, который ей пришлось пережить, она все же попыталась сосредоточиться на мысли, что сделала то, что должна была сделать. Ей нужно спасти родителей, остальное уже не так важно. И что бы ни возомнил о себе Юстас, он не был у нее первым. Хоть это у нее еще осталось…
Королеве Мод еще с утра доложили о приезде сына. Но Юстас не явился выказать почтение королеве, а перво-наперво отправился к пленнице. Об этом уже шептались придворные за спиной Мод, однако она оставалась невозмутимой и приказала себе не думать о том, что там происходит. Тем не менее в глубине души она дрожала от гнева: ведь Юстас уверял их с королем, что действует только для блага рода! А на деле просто желал заполучить красивую дочь барона.
Королеве уже донесли о происшедшем: ее сыну и впрямь удалось захватить Гронвуд-Кастл, но при этом погиб барон Эдгар. А это не входило в их планы: обговаривая нападение на замок Эдгара Армстронга, они с королем настаивали, чтобы сам барон был схвачен живым и невредимым, дабы потом использовать его показания, сослаться на факт пребывания у него посланца от Анжу. Теперь же оказалось, что Эдгар пал, защищая свой дом, о таинственном госпитальере ничего не было известно, а юная Милдрэд…
При мысли о ней Мод охватывал гнев. Эта девушка, если не проследить за ней, могла доставить немало неприятностей. Ведь уже примчались гонцы от епископа Илийского и графа Арундела, которые не скрывали своего возмущения действиями принца. И если он не даст скорейших пояснений, если леди Милдрэд выступит и сообщит, что замок захвачен, а упомянутого Артура ле Бретона там нет…
Но, похоже, юная саксонка так скоро не избавится от Юстаса. И все же ее участь наследницы немалого состояния и владелицы земель могла заинтересовать немало лордов. Поэтому Мод пока старалась держаться в стороне и не пожелала принять девушку до того, пока не переговорит с сыном. А тот, похоже, просто счастлив, что ему достался подобный трофей. Наверное, им со Стефаном еще раньше надо было бы прислушаться к словам Генри Винчестерского, уверявшего, что принц серьезно увлечен саксонкой. Но тогда они не обратили на слова епископа внимания, считая это вздором и легкой прихотью сына. И вот выходило, что Юстас замыслил все это ради Милдрэд. И это он, который ранее ни к кому не испытывал приязни, жил так, словно вел борьбу с целым светом, всегда оставаясь волком-одиночкой. А ведь он не мог игнорировать английскую знать, и теперь ему надо очень постараться, чтобы лорды и церковники не обвинили его в разбое, не посчитали преступником и… Что уж там говорить, Юстас сейчас как никогда был близок к тому, чтобы не только самому стать изгоем, но и бросить тень на весь их дом!
Поэтому, когда принц появился в зале Хедингема, Мод, с трудом сдерживая раздражение, выслала придворных и стала ждать объяснений от сына. Но он не спешил начинать разговор, а лишь молча прогуливался вдоль больших арочных окон зала и на фоне вливавшегося в них света походил на темную тень. Но когда он поворачивался к возвышению, где в кресле восседала королева, она видела его довольную и какую-то сытую улыбку. Мод почувствовала оторопь, отметив это плотоядное самодовольство на лице принца.
– Надавать бы вам пощечин, Юстас.
Он наконец удостоил мать взглядом. Облаченная в бордово-розоватое одеяние, которое не только не красило ее, а словно подчеркивало, как она постарела, Мод имела изнуренный и болезненный вид. Еще недавно довольно полная, королева сильно исхудала, ее лицо покрылось глубокими морщинами, а кожа обвисла.
– Вы что-то сказали, матушка? Ах да, пощечины. Сколь часто вы отпускали мне их в былые годы! Но то время прошло. Теперь вы должны помнить, что перед вами не воспитуемый вами мальчишка, а английский принц, будущий король Англии.
– Ты вряд ли станешь королем, если от тебя отвернутся наши сторонники. А все твои действия…
– Успокойтесь, мадам, – резко прервал ее сын. – Я ничего не делаю, не подумав о последствиях. И если я совершил какую-то ошибку, то только в том, что велел привезти в Хедингем леди Милдрэд. Но как я мог предугадать, что вы вдруг решите обосноваться тут со своим двором?
– Обосноваться тут? Ты что, совсем потерял разум? Хедингем – моя любимая резиденция, я часто приезжаю сюда, чтобы следить за возведением нескольких окрестных монастырей. Так я стараюсь расположить к нашему дому церковников, чьи молитвы нам скоро потребуются, когда твое нападение на Гронвуд-Кастл и убийство лорда Эдгара навлечет на нас немало неприятностей.
– Не навлечет. К тому же, осмелюсь напомнить, матушка, вы сами поддержали мой план по захвату Гронвуда.
– Но я надеялась, что так ты сможешь захватить лазутчика Артура ле Бретона. Надеюсь, хоть это у тебя вышло? Или тебя заботила только охота за белокурой саксонкой?
Юстас медленно повернулся и посмотрел на мать. Мод вздрогнула – столько в его светлых глазах было чего-то необъяснимого, дьявольского.
– Давайте больше не будем говорить о леди Милдрэд, – с холодным спокойствием произнес он. – Что же касается Артура ле Бретона, то он погиб у меня на глазах.
– Как досадно!
Но это сообщение вызывало не только досаду. Теперь у них не было того единственного свидетеля, показания которого могли бы оправдать нападение на Гронвуд-Кастл. И Мод особенно не понравился тот факт, что сыну даже не удалось найти его тело. Когда госпитальер погиб, пытаясь защитить дочь Эдгара, Юстас и его люди были отвлечены пришедшей в полное отчаяние Милдрэд, да и неважным тогда, среди всеобщей суматохи, казалось возиться с телом павшего. Позже, когда принц все же приказал привезти тело лазутчика Матильды, выяснилось, что кто-то уже унес его и постарался похоронить. И они не знают где.
– Тело анжуйского шпиона необходимо разыскать, – заметила Мод.
– Боюсь, что это вряд ли возможно, мадам.
И Юстас стал рассказывать, что, когда они уже считали Гронвуд-Кастл своим, им пришлось выдержать настоящую осаду. Ибо с утра к захваченному замку стали стекаться люди барона, настроенные более чем воинственно. Прибыли рыцари и вассалы Эдгара, съехались его соседи-саксы, а ведь королева в курсе, насколько это племя сильно в Денло, как они держатся друг друга. И самое странное, что отбить замок их настраивал какой-то монах. Как позже узнал Юстас, даже не местный уроженец, а один из гостей Эдгара. Этот монах взялся писать послания и отправлять их ко всем лордам-союзникам гронвудского барона, так что народу все прибывало. В результате Юстас и его люди, после того как на них напали местные саксы, вынуждены были закрыться в замке и поднять мосты. Более того, те из людей принца, кто не успел укрыться в замке и еще шастал по округе в поисках поживы, были схвачены толпой и просто растерзаны.
