Текст книги "Улав, сын Аудуна из Хествикена"
Автор книги: Сигрид Унсет
Жанры:
Историческая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Ингунн молча склонялась под градом тихих, соболезнующих слов Туры, но когда разговор заходил о злодеяниях Улава, Ингунн пыталась перечить ей. Однако польза от того была невелика, ибо Тура обладала большими преимуществами перед нею. А то, что Ингунн – старшая, не имело ныне ни малейшего значения, поскольку Тура стала замужней женщиной. У Туры был жизненный опыт и право сказать свое слово в кругу других взрослых людей. Ингунн же сидела, искушенная собственным жизненным опытом, на который не имела ни малейшего права, – опытом любви, за которую все и вся, казалось, хотели покарать ее, опытом хозяйки и матери. Ведь она воображала это в мечтах, но ни к одному из любезных ее сердцу дел ей так и не удалось приложить руки наяву. Душа ее обеднела и утратила всякую надежду за то время, пока она сидела в своем углу, глядя, как Тура и Хокон заполняют собой всю усадьбу. В темном платье кающейся грешницы, с двумя толстыми, туго заплетенными косами, падающими по плечам так, что тяжесть волос, казалось, заставляла ее чуть сутулиться и немного склонять голову, она походила на бедную прислужницу рядом с молодой богато разодетой госпожой.
Тура родила сына, как, разумеется, и ожидали они с Хоконом, – крупное и многообещающее дитя; так говорили все, кто видел мальчика. Ингунн было велено сидеть рядом с сестрой, покуда та лежала в постели, да и потом она часто приходила пестовать племянника. Ингунн и всегда-то была без ума от малышей, но теперь всем сердцем полюбила этого крошечного Стейнфинна, сына Хокона. Когда ей дозволяли взять его на ночь к себе в постель, дабы молодая мать отдохнула, она не могла удержаться от искушения представить себе, что это ее собственный сын. Ей непременно хотелось хоть немного согреться прежними мыслями о том, что она – в Хествикене, в собственной усадьбе, и живет там с Улавом и с их детьми, Аудуном, Ингебьерг и новорожденным малюткой. Но теперь она с горькой отчетливостью сознавала, как тонка эта нищенская паутина мечтаний, единственное, чем она могла прикрыться. А сестра ее была хорошо и тепло укутана в ощутимое наяву богатство, рядом с мужем и грудным младенцем, в сопровождении уймы челядинцев, занимавших столько места в усадьбе! Ну а сундуками и мешками с их добром были завалены все дома и подклети…
Хокон желал устроить пышные крестины, и фру Магнхильд попросила дозволения взять на себя половину расходов. На пир прибыл не только Хафтур, сын Колбейна, ставший добрым другом Хокона, но и дядья – Колбейн и Ивар. Они остались еще на несколько дней, когда другие гости уехали.
Однажды вечером родичи сидели за трапезой в горнице фру Магнхильд; Оса, дочь Магнуса, также была с ними и сидела на почетном месте, Ингунн же – рядом с ней, и помогала старушке есть и пить; у той сильно тряслись руки. А вообще-то в эту зиму Оса была много здоровее; ее очень обрадовало, что она стала прабабушкой. Эту новую для нее весть она никогда не забывала, справлялась о младенце и частенько изъявляла желание его видеть.
В тот вечер разговор зашел об усобицах меж баронами и епископами, и сыны Туре дали понять: им-то хорошо известно, кто одержит верх! Епископам, ясное дело, придется сдаться, довольствоваться властью, коей они облечены как духовные пастыри народа. Однако же бароны оставят незыблемыми все старые законы, касающиеся проступков мирян. Об епископе Турфинне многие из священников здесь, в его собственной епархии, думали, что он-де слишком далеко зашел в своем рвении.
– Я тут толковал с тремя приходскими священниками, учеными и добрыми людьми божьими, – сказал Колбейн, – и все трое ответили мне, что готовы отправлять свадебное богослужение, коли мы выдадим здесь Ингунн замуж.
Фру Магнхильд ответила:
– Ясное дело, епископ не может правильно толковать законы. В заповедях господних не сказано, чтобы священнослужители были заодно с легкомысленными и своевольными юнцами. Или же чтобы святая церковь помогала строптивым детям стоять на своем вопреки воле родительской.
– Да уж, разумеется, не сказано, – подтвердили и прочие.
Лицо Ингунн побагровело, но она выпрямилась, и было заметно по ее глазам, как упрямство в ней борется со страхом, – они казались необычайно большими и черными, когда она смотрела на своих дядьев.
– Да, мы говорим о тебе, – подхватил Колбейн. – Довольно сидеть на шее у родичей, Ингунн. Пора тебе найти мужа, который сможет обуздать тебя.
– А вы сможете найти человека, который захочет взять меня в жены? – презрительно бросила Ингунн. – Жалкую тварь, каковой вы меня почитаете?
– Не о том речь, – в ярости вскричал Колбейн. – Я-то думал, что времени у тебя было предостаточно опамятоваться. Ты уж, верно, не столь бесстыдна, чтобы спать с человеком, обагрившим руки кровью твоего родича по отцу, даже если бы тебе и удалось заполучить Улава в мужья!
– Сперва спроси, не попал ли человек в беду из-за свойственника своего, – неуверенно и негромко сказала Ингунн.
– А ну, хватит болтать, – в ярости заорал Колбейн. – Мы никогда не отдадим тебя убийце Эйнара.
– Да, вы вольны распоряжаться, быть может… – сказала Ингунн. Она почувствовала: все, кто сидел за столом, смотрят на нее. И ее вдруг странным образом воодушевило то, что она вот так вышла из тени и восстала против порабощения. – Только дерзните отдать меня другому… Увидите – этим вы распоряжаться не вольны!
– А кто ж, по-твоему, волен? – презрительно спросил Колбейн.
Ингунн схватилась за скамью, на которой сидела. Она сама чувствовала, как побелели ее щеки. Но это в самом деле была она. Ей вовсе не снилось. Это она говорила, и все смотрели на нее.
Но не успела она ответить на вопрос, как посредником меж ней и Колбейном выступил Ивар:
– Побойся бога, Ингунн… этот Улав… Никому не ведомо, где он обретается… Ты сама не знаешь, жив он или мертв. Ты что, собираешься, может, всю жизнь вдоветь, дожидаясь мертвого?
– Я знаю, он жив! – Сунув руку за лиф платья, она вытащила маленький нож в серебряных ножнах, который носила на шнуре, надетом на шею. Она сняла нож со шнура и положила на стол. – Улав дал мне его как заветный знак, прежде чем мы расстались; он просил меня ждать до тех пор, покуда лезвие не замутится, ну, а коли нож заржавеет, стало быть, его, Улава, нет в живых… Так он сказал…
Несколько раз она громко и глубоко вздохнула. И тут вдруг заметила чуть поодаль за столом юношу, который сидел, глядя на нее как зачарованный. Ингунн знала, что зовется он Гудмунн, сын Йона, и что он – единственный наследник богатой усадьбы в соседнем приходе. Она видела его несколько раз здесь, в Берге, но беседовать с ним ей не доводилось. Теперь она вдруг поняла: вот он – жених, которого ей прочат дядья; она это точно знала. Она смотрела юноше прямо в глаза – ее взгляд, был тверд, как сталь; и она это чувствовала.
Тогда Ивар, сын Туре, который старался примирить ее с Колбейном, сказал, почесав в затылке:
– Гм… заветные знаки… Да, не знаю, можно ли в них верить…
– Я думаю, Ингунн, голубушка, ты увидишь, кто волен выдавать тебя замуж… – перебил его Колбейн. – Ты, стало быть, собираешься нам перечить, коли мы дадим тебе в мужья того, кого почитаем тебе ровней? К кому же ты ныне собираешься обратиться за помощью, ведь твой-то епископ дал деру из страны, так что тебе больше не укрыться у него под рясой.
– Я собираюсь обратиться к одному лишь Всевышнему, создателю моему, – ответила Ингунн; лицо ее было мертвенно-бледным, она привстала со скамьи, – уповать на его милосердие, дабы избежать еще большего греха. Да я скорее брошусь во фьорд, ежели вы вынудите меня свершить сей смертный грех, чем дам вам запугать себя – стать шлюхой и лечь в брачную постель с другим, меж тем как мой истинный супруг жив!
Оба они, и Колбейн, и Ивар, хотели было ответить ей. Но тут старая Оса, дочь Магнуса, положив руки на стол, насилу поднялась со скамьи. Она стояла – высокая, тонкая, сгорбленная – и щурилась, глядя на мужчин своими старыми, красными, слезящимися глазами.
– Что вы собираетесь сделать с этим ребенком? – угрожающе спросила она, положив костлявую, жилистую руку на затылок Ингунн. – Сдается мне, вы желаете ей худа. Ивар, сын мой, неужто ты будешь на побегушках у этого пащенка, отродья Боргхильд? Изведут они детей Стейнфинна, вижу я: неужто вы пойдете к ним в подручники, Магнхильд и Ивар? Боюсь тогда – вас у меня осталось слишком много, хотя вас всего-то двое!
– Полно, матушка! – взмолился Ивар, сын Туре.
– Бабушка! – Ингунн прильнула к старухе, укрылась полою ее мехового плаща. – Да, да, бабушка, помогите мне!
Старуха обняла ее.
– А теперь идем! – шепнула она. – Идем со мною, дитятко мое, идем!
Ингунн поднялась и помогла бабушке выйти из-за стола. Держа одной рукой клюку, нашаривавшую дорогу, а другой опираясь на плечо внучки, Оса, дочь Магнуса, сошла, спотыкаясь, вниз, к двери. Она беспрестанно бормотала себе под нос:
– Стать подручниками отродья этой Боргхильд… Дети мои… Видно, я зажилась на свете… сдается мне!
– Да нет же, нет, матушка… – Ивар пошел за Осой следом, взял у матери клюку и подставил ей свое плечо для опоры. – Я все время твердил: лучше бы замириться с Улавом, да… А нынче, когда о нем вовсе ни слуху ни духу, то…
Они подошли к двери дома, где жила Оса. Ивар сказал племяннице:
– Знай же, я тебе не желаю зла. Но, думается, для тебя самой было бы лучше… коли бы ты вышла замуж и стала сама себе госпожа. Это куда лучше, чем ходить тут да чахнуть…
Ингунн осторожно оттолкнула его, а сама почти перенесла бабушку через порог и заперла за собой дверь, оставив Ивара во дворе.
Она раздела и уложила старуху и, преклонив колени у ее кровати, прочитала вместе с ней вечернюю молитву. Оса теперь вовсе обмякла после непривычного усилия. Ингунн же, прежде чем лечь спать, прибрала в горнице. Она стояла в одной рубахе и только было собралась юркнуть в постель, как кто-то тихонько постучался. Ингунн подошла к двери и отодвинула засов – она увидела какого-то мужчину, стоявшего на снегу и казавшегося огромным против усеянного звездами неба. Не успел он открыть рот, как она уже догадалась: это тот, кого ей прочат в мужья. И почувствовала вдруг какое-то странное праздничное расположение духа, а вместе с тем чуть-чуть испугалась. И все же – хоть что-то да случилось у них в усадьбе!
Это был, как она и думала, Гудмунн, сын Йона. Он спросил:
– Ты уже легла? Дозволь мне потолковать с тобой немного нынче вечером! Вижу я, время не терпит!
– Ну тогда войди. Не можем же мы стоять здесь на морозе…
– Ложись, – сказал он, когда, войдя в горницу, увидел, как легко она одета. – Может, ты дозволишь мне прилечь здесь с краю, у стойки кровати, тогда нам сподручней будет толковать.
Сперва они лежали, перебрасываясь малозначительными словами о погоде и о Хоконе, сыне Гаута, который наверняка задумал поселиться во Фреттастейне, и тогда Хафтуру придется воротиться домой к отцу. Ингунн понравился голос Гудмунна и его спокойное, учтивое обхождение. И потом – она ничего не могла с собой поделать: ей хорошо было, мирно и уютно лежать в темноте и болтать с ним. Ведь так давно никто не изъявлял желания быть с нею, никто не хотел потолковать с нею ради нее самой. И хотя ей должно бы сказать ему: его сватовство бесполезно, Ингунн как будто выросла в собственных глазах. Ведь человек столь доброго роду, как Гудмунн, обратил на нее свой взор, меж тем как кровные родичи ни во что ее не ставили.
– Да, есть одно дело, о котором я хотел бы спросить тебя, – под конец сказал гость. – Ты это правду говорила нынче вечером?
– Да, правду.
– Тогда мне лучше потолковать с тобой начистоту, – сказал Гудмунн. – Мой отец и мать желают, чтоб я женился нынче же. Вот мы и надумали посвататься к тебе и просить твоей руки у Ивара, сына Туре.
Ингунн молчала; Гудмунн продолжал:
– Но ежели я попрошу отца подыскать мне невесту где-нибудь в другом месте, он, верно, согласится. Ежели только ты и вправду думаешь то, что говорила нынче вечером.
Не получив ответа, он сказал:
– Ты ведь понимаешь, коли мы сперва обратимся к Ивару или к Колбейну, они нам не откажут. Но раз тебе это не по душе, я все улажу, и тебе не станут больше досаждать.
Ингунн ответила:
– Не возьму я в толк, Гудмунн, как это тебе и твоим родичам пришло в голову выбрать такую, как я, ведь ты достоин более честной женитьбы. Ты, верно, знаешь все, что про меня болтают.
– Да, но человеку не след быть не в меру строгим или жестокосердым – к тому ж твои родичи желают, чтобы ты получила такую же долю наследства, как твои сестра и братья, коли у нас с тобой сладится, а я вижу – ты хороша собой… Да, ты красива…
Ингунн ответила не сразу. Как хорошо было лежать вот так и беседовать со славным юношей, ощущать тепло его близости, чувствовать его живое дыхание на своей щеке в темноте. Одиночество и холод так долго отгораживали ее от мира… Она очень дружелюбно сказала:
– Ты ведь знаешь, о чем я думаю: я не могу дозволить выдать меня замуж за кого бы то ни было, кроме того, кому принадлежу. Иначе я, не сомневайся, за счастье бы почла то, что ты хочешь взять меня в жены!
– Да, – молвил Гудмунн. – Не правда ли, Ингунн, мы бы поладили друг с другом?
– Да уж разумеется. Только злая троллиха не могла бы с тобой ужиться. Но я-то не свободна… Ясно тебе…
– Куда уж ясней, – вздохнул Гудмунн. – Ладно, я позабочусь, чтобы тебя больше не мучили из-за меня. А я бы с охотой на тебе женился. Ну, да, верно, женюсь на другой.
Они полежали еще немного и поболтали о том, о сем, но под конец Гудмунн сказал – ему, мол, пора идти, а Ингунн с ним согласилась. Она проводила его до дверей, чтобы запереть за ним, и они попрощались, пожав друг другу руки. Ингунн снова легла и, прежде чем совсем уснуть, почувствовала себя на диво согретой, до самой глубины души, и повеселевшей. Нынче ночью ей будет спаться так хорошо…
Во время великого поста Ингунн дозволили поехать верхом в город исповедаться брату Вегарду – он был ее духовником с того дня, как ее конфирмовали восьми лет от роду, и до тех самых пор, когда Арнвид увез ее с собой в Миклебе.
Нелегко ей было рассказать монаху все начистоту о своих тяготах. Никогда не доводилось ей исповедоваться иначе, как упомянув лишь тот или иной грех; она-де бездумно молилась, неучтиво отвечала родителям, досадовала на Туру или на прислужниц, брала что-то без спросу, говорила неправду – и еще это последнее… с Улавом. Теперь же она понимала: ей придется более всего говорить о своих думах, а ей и самой было нелегко уловить их и облечь в слова. Особливо то, чего она страшилась: ее запугают или угрозами заставят нарушить клятву, которую она дала Улаву, сыну Аудуна, пред лицом бога.
Брат Вегард сказал, что она поступила праведно, отказавшись выйти замуж за другого, раз не получила достоверной вести о смерти Улава. Монах осудил куда строже ее и Улава самоволие, нежели епископ, но и он сказал: они связаны друг с другом до конца дней своих. А ныне ей должно молить бога спасти ее от греховных помыслов – лишить себя жизни. Это смертный грех, не менее тяжкий, нежели тот, что она свершила бы, ежели бы дозволила принудить себя вступить в супружество, не став вдовой. И он строго-настрого наказал ей не думать слишком много, как она делает, судя по ее словам, о жизни с Улавом и о детях, которых родит от него. Подобные мысли могут лишь ослабить ее волю, разжечь вожделение и вражду к родичам… А она, верно, уже поняла, что это они с Улавом сами навлекли на себя беду своими нежными ласками и непослушанием тем, кого бог поставил над ними в младые годы. Ныне было бы куда лучше приложить все силы, дабы овладеть добродетелью терпения, сносить свою судьбу, как кару любящего отца, жить в молитвах, в сострадании к ближним и служении им, в любви и послушании к родичам. Дотоле, разумеется, покуда они не потребуют, чтоб она, покорившись им, навлекла бы на себя новый грех. Под конец брат Вегард сказал: он полагает, для нее было бы лучше всего вступить в женский монастырь и жить там смиренной вдовицей в ожидании вести о возвращении Улава на родину и о том, что он возьмет ее к себе, коли богу будет угодно ниспослать им такое счастье. Ну, а если она достоверно узнает, что его нет в живых, то сможет тогда выбирать по своему желанию: вернуться ли обратно в мир или же приять постриг, посвятив себя молитвам о спасении души Улава и родителей. А также всех душ людей, сбившихся с пути истинного из-за самоуправства своего и чрезмерной приверженности к власти и радостям земным. Монах сказал: он, мол, сам может потолковать о том с ее родичами и проводить ее в монастырь, ежели у нее будет таковое желание.
Но Ингунн испугалась того, что стоит ей только переступить порог монастыря, как выбраться оттуда будет нелегко… Хотя брат Вегард заверил ее: покуда Улав жив, она не может приять постриг без его согласия. Тут Ингунн сказала, что бабушка ее стара, слаба и нуждается в ней. Брат Вегард согласился: доколе Осе, дочери Магнуса, есть в ней необходимость, Ингунн должна остаться с бабушкой.
Когда Ингунн после пасхи вернулась в Берг, Хокон и Тура уже уехали со всеми своими спутниками; так уж вышло, что им определили жить во Фреттастейне. После их отъезда в усадьбе стало вовсе тихо. Время в доме у старых женщин тянулось медленно, один день походил на другой, точно так же Ингунн могла бы жить в монастыре.
Она не смогла долго выдержать – и вскоре снова начала вести свою измышленную жизнь с мужем и детьми в заветной усадьбе, которая звалась Хествикен. Но порой в ней пробуждались чувства, вызванные к жизни сватовством Гудмунна, сына Йона, – страх, но и своего рода удовлетворение. Стало быть, не так уж низко она пала, раз столь родовитый и богатый юноша мог еще надумать посвататься к ней. И она мечтала о прекрасных и могущественных мужах, которые станут домогаться ее руки и за которых дядья угрозами будут вынуждать ее выйти замуж; она же выкажет смелость и твердую волю, и никакие муки и унижения не вынудят ее отказаться от верности Улаву, сыну Аудуна.
2
В Берге один день был похож на другой. Время летело, и Ингунн не могла понять, куда оно уходит. Но когда она видела, сколько событий происходило в жизни других людей, как все росло и пускало побеги, ей становилось страшно – неужто с той поры прошло столько времени!
Тура приехала к ним в долину из Фреттастейна и привезла с собой обоих своих детей. Стейнфинн носился по усадьбе ровно очумелый – он был рослый не по летам, а было ему уже два с половиной года. Его маленькая сестренка могла подползти к скамье, ухватиться за нее ручонками и встать. Тура во что бы то ни стало хотела увезти с собой во Фреттастейн Ингунн. Ингунн-де так хорошо умеет ходить за детьми! А поскольку Тура ко дню святого Улава [7777
День святого Улава – 29 июля, день смерти короля Улава Святого (1016-1030).
[Закрыть]] ждала третьего, то и почитала за благо, чтобы сестра переехала к ней и помогала растить всех ее детишек. Но Ингунн сказала, что бабушке без нее никак не обойтись. А сама подумала: Фреттастейн она больше не желает видеть – разве только если сможет приехать туда с Улавом. Она не знала, где он теперь. Один-единственный раз получила она о нем весточку прошлым летом, когда в Берге гостил Арнвид. Асбьерн Толстомясый, священник, вернулся в Норвегию по весне – он сопровождал епископа Турфинна в изгнание, был с ним в граде Риме и находился при нем, когда тот преставился во Фландрии. На пути домой Асбьерн разыскал Улава в Дании; в ту пору Улав был у своего дяди с материнской стороны, ему там жилось хорошо. Асбьерн же стал после приходским священником где-то в Треннелаге. Во время поездки по Эстердалу он наведался ненадолго к Арнвиду в Миклебе и передал ему привет от их друга.
Арнвид привез в Берг Стейнара, чтобы порадовать Ингунн. Но мальчик стал совсем большой, и она не могла уже играть с ним, как прежде. Отец сказал Стейнару, что Ингунн однажды спасла его, когда он чуть не сгорел заживо. Но, казалось, это не произвело большого впечатления на ребенка.
Ингунн взяла его однажды покататься на лодке и порыбачить в заливе. Но они так и простояли на веслах возле причала… Она не в силах была сдвинуть с места тяжелую лодку, а Стейнару никогда прежде не доводилось бывать на воде. Но все же они немного позабавились, хотя рыбы наловили немного.
Гудмунн, сын Йона, давным-давно женился, и жена родила ему сына. Иногда он наезжал в Берг и брал там на время лодку, когда ему надо было переправиться к своему деду на другой берег фьорда.
И только она изо дня в день расхаживала здесь одна с двумя старухами, а ей в ту пору уже минуло двадцать зим. «Чахнуть», – сказал тогда дядюшка Ивар… Она смутно сознавала, что никогда еще не была так красива, как сейчас. Жизнь взаперти выбелила ее щеки, но кожа у нее была нежная, будто цветок. И она не была больше тоненькая, а стала ядреная, держалась уже не так скованно и не сутулилась. Она научилась ходить красиво и носила свое статное тело с каким-то свойственным лишь ей мягким, спокойным очарованием. Когда она иной раз все же появлялась на людях, то чувствовала, что многие мужчины на нее заглядываются; она это замечала, однако же никогда не отвечала на их взгляды, а всегда двигалась тихо, скромно опустив глаза и с кроткою печалью на лице.
Однажды вечером, когда в Берге было несколько чужих мужчин, приехавших по торговым делам к фру Магнхильд, один из них ввалился к Ингунн уже после того, как она легла спать. Он был изрядно пьян. Ингунн удалось выдворить его, старая Оса даже не заметила, что кто-то вошел. Мужчина почти протрезвел, когда крадучись выбирался из горницы, точно побитая собака, под ее молчаливым, исполненным леденяще-холодного гнева взглядом.
Но, выставив парня за дверь, она вдруг обмякла – теперь, когда беда миновала, она вся дрожала и стучала зубами от испуга. Но более всего испугало ее то, что… у нее у самой стало так чудно на сердце, хотя ему она не дала ничего заметить, в этом она была уверена. Защищаясь от него холодно и собрав все свои силы, слишком взволнованная и сердитая для того, чтобы бояться, она в самой глубине души почувствовала словно бы какое-то искушение уступить… Она так устала, так устала… Ей вдруг показалось, будто она защищалась от подобных домогательств годами. Она так устала ждать… Улаву должно быть здесь – ныне ему должно быть здесь! В ту ночь она не сомкнула глаз; потрясенная и несчастная, она лежала, плакала и стенала, скорчившись под меховым одеялом. Казалось, такой жизни больше ей не выдержать!.. Но на другой день, когда этот человек пришел попросить прошения, она приняла его бессвязные речи с молчаливым, спокойным достоинством, глядя ему прямо в лицо. Но взор ее больших темных глаз был полон скорбного презрения, и человек этот скорее выполз на четвереньках, нежели вышел из горницы.
Улав – она ничего теперь не знала о нем. И все чаще и чаще лежала и плакала далеко за полночь, мучимая беспокойством, и тоской, и каким-то тупым страхом: сколько еще может так продолжаться!.. Обеими руками прижимала она его нож к груди. Клинок был все таким же блестящим. И это было единственным, что вселяло надежду.
Было воскресенье где-то в конце лета. Из Берга на богослужение в церковь отправилась одна лишь Ингунн с несколькими челядинцами. Она ехала верхом; когда они возвращались домой, рядом с ней шел старик Грим и вел Блаккена. Они вступили на тун, и старик только было собрался помочь ей спешиться, как вдруг она увидала молодого светловолосого мужчину, который, согнувшись под притолокой, выходил из дома Магнхильд. Казалось, прошло какое-то странно долгое и томительное мгновение, прежде чем она узнала этого человека, – то был Улав.
Он шел ей навстречу, и Ингунн почудилось в первый миг, что все стало каким-то на редкость серым и тусклым. Да, все; так бывает, когда лежишь, уткнувшись лицом в траву, на склоне в жаркий, палящий летний день, а потом открываешь глаза и оглядываешься вокруг: солнечный свет и весь мир словно бы выцвели, все краски стали бледнее, чем ожидаешь…
Улав всегда представлялся ей куда более рослым, крупным и статным. И много красивее, – она помнила его белоснежную кожу и белокурые волосы, как нечто сверкающее.
Он подошел к Ингунн, снял ее с седла и поставил на землю. Они поздоровались за руку и пошли рядышком вниз к дому; никто не вымолвил ни слова.
Из дверей теперь вышел Ивар, сын Туре; широко улыбаясь, он поздоровался с Ингунн.
– Ну, теперь ты, уж верно, рада гостю, которого я на сей раз привез в усадьбу?
Лицо Ингунн вспыхнуло – даже шея у нее густо покраснела, на губах заиграла улыбка, глаза засияли.
– Вы приехали вместе? – Она переводила взгляд с дяди на Улава. Тогда улыбнулся и он – хорошо знакомой ей тихой улыбкой, озарившей все его лицо; бледные красивые губы мягко дрогнули, хотя оставались сомкнутыми. Он чуть опустил веки, и взгляд его под длинными шелковисто-белыми ресницами засверкал голубизной и радостью…
– Наконец-то ты воротился домой! – радостно сказала она.
– Да, я подумал – надо же когда-нибудь заглянуть в родные края, – ответил он, по-прежнему улыбаясь.
Она сидела на пороге, сложив на коленях руки, и глядя снизу вверх на Улава, который стоял и беседовал с Иваром. В душе ее все удивительно быстро улеглось. Счастье – это когда тебя осеняет покой, полный покой.
Ивар хотел что-то показать Улаву – мужчины стали подниматься вверх по склону. Ингунн сидела и все больше и больше узнавала его – по походке; она не видела ни одного человека, который ступал бы так красиво, держал себя с таким спокойным очарованием. Он был не очень высок, теперь она вспомнила; она сама была чуточку выше его… Но он был на редкость красиво сложен, в меру широкоплеч, узок в поясе, телом крепок и жилист, хотя, вместе с тем, так статен и прям. Руки и ноги у него были хрупки и невелики.
Лицо Улава осунулось, а кожа обветрилась и огрубела. И волосы чуть потемнели – они не были уже такими сверкающими белокуро-золотистыми, а скорее пепельными. Но чем дольше она глядела на него, тем больше узнавала. Когда они расставались, на его красоте лежал еще словно бы налет детской нежности. Ныне он был взрослый, на редкость красивый мужчина.
Погруженная в свое великое счастье, сидела Ингунн за вечерней трапезой и с радостным удивлением замечала, что и Ивар, и Магнхильд приветливы с Улавом. Улав прибыл на родину неделю назад – в Осло.
– Сдается мне, тебе бы следовало сперва заглянуть домой, в свою усадьбу, – сказал Ивар. – Ныне, верно, это не опасно, раз ты дружинник ярла [7878
Ярл – высший представитель знати, второе лицо после короля; нередко (при больном, слабом или несовершеннолетнем короле) – фактический правитель государства.
[Закрыть]].
– Ясное дело, я мог на это отважиться. Но я для себя надумал, что не вернусь в Хествикен до тех пор, пока не получу законное право на свою отчину. Частенько думал я о том, – улыбнулся он, – когда же наконец я налажу все дела на юге и увезу Ингунн к себе домой.
Из беседы за трапезой Ингунн поняла, что Улав еще не получил охранной грамоты и права на свое имение в Норвегии. Но ни Ивар, ни он сам вроде бы не считали это дело ныне столь важным. А причиной тому был ярл Алф, сын Эрлинга из Турнберга, могущественнейший ныне муж в стране. Улав встретил его в Дании и поступил к нему на службу. Ярл обещал ему помочь откупиться, и как раз с его дозволения Улав и прибыл на родину, чтобы найти человека, который мог бы от его имени вести переговоры о замирении с родичами Эйнара. Тут-то Улаву и пришло в голову, что стоит, пожалуй, попытать счастья, – и он тотчас же поскакал к Ивару, сыну Туре, в Галтестад. И они быстро поладили.
– Да ведь я знал тебя еще малолетком, – сказал Ивар. – И ты мне всегда был по душе. Хотя я, ясное дело, пришел в бешенство, когда ты самовольно взял себе невесту, которую разумнее было…
– Уж разумнее и быть не могло. – Улав тоже улыбнулся.
Ингунн застенчиво спросила:
– Так ты еще не навсегда воротился домой, Улав?
– В Норвегии я, верно, останусь… Но здесь, на севере, я долго быть не смогу. В день святого Варфоломея мне должно явиться к ярлу в Валдинсхолм.
Ингунн знать не знала, где это такой Валдинсхолм, но звучало это слово так, будто это где-то в дальней стороне…
Улав заметно выучился учтивому обхождению с людьми. Из угрюмого и молчаливого захолустного мальчишки он превратился в любезного и красноречивого молодого вельможу. Улав говорил живо и метко, когда вступал в беседу, но он охотно слушал старших и вел речь, лишь когда отвечал на вопросы Ивара и Магнхильд. Редко обращался он к Ингунн и вовсе не пытался поговорить с ней с глазу на глаз.
Он рассказывал о лихолетье, наступившем ныне в Дании, – там теперь очень неспокойно, знатные хевдинги весьма недовольны своим королем. [7979
Он рассказывал о лихолетье, наступившем ныне в Дании…знатные хевдинги весьма недовольны своим королем. – Имеются в виду распри между королем Эриком Клиппингом и датской знатью.
[Закрыть]] Хотя у них куда больше свобод и прав в той стране, нежели здесь, дома, но, может, поэтому у них появилось желание еще шире разинуть рот. Его родной дядя Барним, сын Эйрика, делал все, что его душе угодно, и в великом, и в малом, как казалось Улаву. И он никогда не слыхал, чтобы рыцарь толковал о каких-либо законах, которые, верно, должны же быть и в той стране.
– Ну, а наследства после родичей твоей матери тебе не досталось? – спросил Ивар. – Ты, верно, мог бы его потребовать?
– Дядя говорит – нет, – чуть насмешливо улыбнувшись, сказал Улав. – И это скорее всего правда. Первым, что растолковал мне дядя, когда я заявился к нему в Хевдинггорд, было то, что бабушка моя, прежде чем выйти вторично замуж за Бьерна, сына Андерса, произвела со своими детьми раздел имущества, оставшегося после господина Эйрика. А матушка моя утратила все права на наследство своих родичей в Дании, когда уехала оттуда и вышла замуж в Норвегии, не испросив их дозволения, – то было второе, что он мне сказал. Третье же было то, что король объявил родного брата моей матушки, Стига, сына Бьерна, вне закона. Ныне Стиг умер, сыны же его обретаются в заморье, а поместье Видбьерг король забрал в свои руки. Теперь герцог Валдемар [8080
Герцог Валдемар (ум. 1312) – внук датского короля Абеля, лишенный титула герцога, который король Эрик Клиппинг вынужден был вернуть ему в 1283 году.
[Закрыть]] взял на себя дело сынов Стига, и ежели он сможет воротить им поместье, то и мне, сказывал дядюшка Барним, должно будет предъявить свои права. Может статься, и мне перепадет лакомый кусочек! – Он засмеялся. – Да, дядя сказывал мне это после того, как мы с ним познакомились поближе, – мы все время были с ним добрые друзья, он давал мне вполне пристойное содержание и был очень щедр. Он только не хотел, чтобы я предъявлял какие-либо требования по праву…
Улав говорил с улыбкой, но Ингунн видела: в чертах и в выражении его лица проглядывает что-то чужое. Печать одиночества, которая всегда лежала на его лице, проступила еще более заметно, но в нем появилась и некоторая жесткость, чего прежде не было. Она почувствовала душой: его не ожидали ни богатство, ни радости, когда он, нищий и опальный, явился искать убежища у своих могущественных датских родичей.
– …Но вообще-то, должен сказать: Барним, сын Эйрика, обошелся со мной хорошо. И все же я стал счастливейшим из смертных в тот день, когда встретился с господином Алфом… Когда на рукояти меча я дал клятву верности, присягая ему, мне показалось, будто я вернулся домой.