355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Шломо Вульф » Водолазия » Текст книги (страница 1)
Водолазия
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 02:12

Текст книги "Водолазия"


Автор книги: Шломо Вульф



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Вульф Шломо
Водолазия

Шломо Вульф

Водолазия

* 1. *

1.

"Тень метнется от палатки кто-то вскрикнет в тишине и душа уходит в пятки на проклятой целине..." – пелось в песне моей комсомольской молодости. В конце концов, кто-то же создавал все, на чем только и стояла великая держава для безбедного существования всяких феликсов, их эллочек и прочей швали из твоего романа "Убежище". И не им приклеивать мне ярлык чуть ли не фашиста какого-то. Мой отец, старший сержант Святослав Водолазов погиб, между прочим, на куполе рейхстага – последняя с нашей стороны жертва штурма Берлина.

– Я ничего не сочинял, Дима. Таня написала свои воспоминания, я их оформил для печати. Феликс обиделся и написал свои. Я и их добавил. Тут Элла взорвалась – оклеветали!... Теперь вот ты. Расскажи, я добавлю твою версию. Так что там было на целине с чеченами? Танины выдумки?

– Я их действительно загасил, но не от моей звериной сущности и фашистского нрава, а в ответ на их горячий нам привет в кустанайской степи. Не я их выселял сюда с Северного Кавказа, но и не им объявлять эти черные земли новой Чечней. Мы жили в своей стране, по своим законам, а они вообразили, что могут везде наводить свои порядки вместо советской власти. Но раз уж мы приехали на целину по воле народа, то с чего бы смирились с тем, что нас будут тут безнаказанно резать ни за что? Нашли, наконец, волчилы позорные, на кого кинжалы точить! Десять лет прожили здесь после ссылки без поножовщины. Ведь своего убьешь – попадешь под неписанный закон о кровной мести, всю семью обиженный клан изведет. Вот и чахло первое в их славной национальной истории поколенье без свежей крови. А тут мы, как подарок их бандитской судьбы! Хулиганье, конечно, несусветное, у некоторых на родине учет в милиции. Трудные подростки, но не наследственные же разбойники! К тому же поселились мы не за частоколом или за крепостной стеной с которой Максим Максимыч выглядывал из-под ладони дозор лихого всадника и серцееда Жоры Печорина, а в продуваемых ветром палатках. С пугливыми городскими девочками-поварихами. С тракторами вместо танков. Да еще с дурными руководителями, имевшими дилетантские инструкции от главного волюнтариста.

Климат был премерзкий – жара и суховей днем, чуть не мороз и роса ночью. Жрач-ку привозили от случая к случаю и то густо, то пусто. Земля пыль да колючки. Тут сроду ничего путного не росло. Целина, одним словом. С которой мы дали слово собрать "казахстанский миллиард" пудов зерна, ежели кто еще помнит, что это за пуд такой. Я лично уже нет. С этого-то лунного пейзажа!

С чечней впридачу!

Мы еще не все из грузовиков спрыгнули, а ихние сопляки уже носятся вокруг на местных низкорослых конях, орут что-то и нагло лыбятся из-под мохнатых шапок. Сами нарываются на неприятности, проезжая по нашим рюкзакам и чемоданам. Я, в принципе, человек славянский, спокойный, но, как любой русский, до поры до времени. Когда один абрек, я сам видел, своим стременем Маринку нарочно с ног сбил, я его догнал, взял за жопу и зашвырнул на соседнего всадника. Мой удер-жался в седле сменщика, зато тот еба... ладно, ладно, договорились! долбанулся об эту... ладно, в общем, каменную землю своей коричневой рожей так, что его с воплями унесли к чеченскому селу. "Ты!! Ты – покойник! – заорал мне взрослый бандюга, наезжая крупом своей лошади. – Тебе до утра не дожить!" Я посто-ронился, пропустил его мимо себя, а кобылу схватил за хвост, намотал мошну на кулак и так рванул, что она прямо на... ладно, я привыкну, чуть не на меня, короче, села. А когда я отпустил, взбрыкнула в воздухе всеми четырьмя подковами и унеслась в степь. Через несколько секунд – на дальнем холме. Уже без джигита.

После этого эпического подвига стоило мне только обернуться на их эскадрон, как вся черножопая конница в облаке пыли умчалась к своим домам, там спешилась и бросилась врасыпную. И все это с таким визгом, что наши девчонки невольно в ответ заверещали.

И – пошло, поехало. На каждый косой взгляд, не говоря о пере, – в рожу. Причем не только у наших палаток, а и в их сельмаге. Не я один попал на целину с опытом и с кастетом. Все знали свое уличное дело. Шпана послевоенная – комсомольцы пятидесятых. Так и сложилась у нас единственно возможная с подобной публи-кой дружба народов. От греха подальше, старейшины поспешили простить мне обоих пострадавших,. Даже на шашлык пригласили. Но, когда я сказал, что без водки не закусываю, а водку один не пью, приглашение с повестки дня сняли.

Дружба, однако, дружбой, а работали мы в поле одни, без чечни. Дома, от пущей сознательности, начали возводить только когда засеяли озимые. Это о нас писал поэт, как косички у девушек к раскладушке примерзали. Зато уже к весне поселок стоял! А через пять лет, когда комсомол начал очередную кампанию "учиться, учиться и учиться", я жил в построенной собственными руками именной одноко-мнатной квартире. И не один, а с одной симпатягой из прикарпатских красоток с полной пазухой чего надо. Работала она в нашем магазине и была первая певунья в поселке. Как заведет вечером "Выйди, коханая" – все останавливались.

И вот как-то нет ее с работы и нет. Я тоже припозднился тогда со своего трактора, а на дворе уже ночь, такая черная, какая только на целине бывает. Сердце упало. Взял я что под руку попалось, лом двухметровый, и бегом к фонарю над крыль-цом сельмага. А там грохот, в окнах тени мечутся, по которым я сразу определил – абреки! Я за дверь. Заперта на крючок. Сам мастерил – надежный. Я ломом ше-вельнул – дверь вместе с фрамугой упала внутрь – первая жертва. А ты не воруй, говорю, а сам смотрю, жива ли еще моя Галка. Нигде не видно. Только касса на полу валяется, и двое ползают по полу – выручку собирают. Для лома – самая подходящая поза, ежели по хребту. Загнулись благополучно – в гробу не ра-зогнешь. Еще трое с ножами к дверям прорываются. Мимо меня-то! Чурки дур-ные... Сами себе руки-ноги ломают – у меня ломик в руках что пропеллер.

Короче, ткнул я между рог последнего, что еще дрыгал конечностями, чтобы не мешал Гале голос подать, и зову.

Откликается, но глухо как-то. Я туда, сюда. Не понял, откуда пищит. Я в кладовки – нету. В погреб – пусто, только все разлито и разбросано. А она уж издали пищит свое "Мить!" "Ты где?" – ору. Ну, негде ей быть, а пищит. Не иначе с того света. И точно, наверху зашебуршило. Я к лестнице, а она сломанная напополам, ло-миком задел. Щепки вокруг, хоть печку растапливай. "Галь, ты на чердаке, что ли?" "Ага..." "Так сигай сюда, я поймаю." "Не можу, Мить. Привязанная. Поганые ссильничали..."

Я с крыльца долой, к соседнему дому, лестницу схватил и обратно.

Да... Сцена, надо вам сказать была та еще. Уже нас трое было, и то еле, с ножом, отвязали бедную. Сыромятные ремешки, да промокшие от ее пота страшная сила.

А у крыльца уже чеченская толпа, вой и проклятья. Как очередного страдальца вынесут – новые стенания. Милиция, конечно, тут как тут. И никто не верит, что я один с ними разобрался. Они все оказались с несколькими судимостями, а я – без единой.

Посадили, конечно. Но тут такое поднялось по всей округе! Комсомольцы наши тоже не твари дрожащие. Свои права имели. Уже через три дня меня отпустили, а потом вызвали в обком комсомола, грамоту ЦК вручили, к ордену представили и спрашивают: "Учиться хочешь? Есть у нас путевка ЦК комсомола, лучшему из лучших. В Ленинград." "А на кого учиться?" "Кораблестроителем будешь."

2.

В монологах романа "Убежище", который и заставил меня разыскать тебя, как его составителя, Дима Водолазов выглядит неким тупым чудовищем. Выше вы прочитали, как я проявил "свою яркую индивидуальность в экстремальной ситуа-ции", коль скоро от меня требуют того же высокого стиля, к какому вас приучили авторы монологов.

А теперь пару слов правды о себе вне всяких антисемитских закидонов, интересу-ющих прежде всего израильского и прочего русскоязычного читателя, который особо мил потому, что платит за книжки твердой валютой.

Так вот, я вырос в маленьком городишке Эмске. Трамвай впервые в жизни увидел в семнадцать лет, да и то из окна автобуса – по дороге на целину нас в Москве с вокзала на вокзал перевозили.

Но Эмск был вовсе не тьмутараканью какой. Свой драмтеатр, который мы с мамой посещали минимум раз в месяц. Ни одной премьеры и гастролей не пропустили. В читальном зале городской библиотеки я в очередь прочел всю доступную в те годы классику. Учился сам, без репетиторов. И даже уроки у меня никто не проверял – мама пахала на спичечной фабрике с утра до вечера, потом по магазинам или на рынок, потом еду мне и себе готовила – не до контроля. После войны, когда я был одетым в рванье пацаном, в Эмске стояли только что выведенные из Германии войска. Тысячи парней с ущемленной амбицией: только развоевались, только размечтались о победах и наградах война кончилась. Вот и дрались они без конца между собой. Заведутся, бывало, кто на самом деле войну выиграл – моряки или артиллеристы, и пошло! Бляхи у одних, кастеты у других. Только кровь брызгами на придорожную пыль. Мы всегда были на стороне моряков. Уж больно наряд-ными они были – якоря на ленточках, гюйсы с хлорке обесцвеченные, брюки-клеш и удивительная солидарность в драках. Плюс лучшие девушки в ярких ситцевых платьях. Так и запомнилось: на самой тонкой талии непременно загорелая рука с татуировкой. Впрочем, мы восхищались всеми. И летчиками из "Небесного тихохода", и артиллеристами из "В шесть часов вечера после войны". И Ваней Солнцевым из "Сына полка".

В классе у нас тоже были мои ровесники-воспитоны в полной военной форме, которой я бредил. Как же мы им завидовали! А те все были сиротами и, в свою очередь, завидовали даже мне, что хоть мама в живых осталась. Был у нас и юнга Северного флота с двумя медалями. Тут вообще...

Когда они все в одно лето сгинули – по суворовским и нахимовким училищам – у одного в Эмске остался дядя, а потому суворовец каникулы проводил со мной. В младших классах мне еще снились его лампасы и алые погоны, а потом я его же остро жалел. Это уже, когда мне стало ясно, что суворовское – тот же детдом, да еще в шинели – какой там праздник жизни!.. Помню, я ему как-то рассказывал то, что, в принципе, написано в школьном учебнике экономической географии – об Америке по сравнению со Страной Советов. Производство стали, машин, зерна и прочее. Без, естественно, мяса там и тут на душу населения. Кто тогда вообще знал, что такое мясо каждый день? А о долларе читали только у Михалкова: "А ну, посторонись. Советский рубль идет!"

"Так нам до них срать и срать!.. – пораженно прошептал он. – А я-то думал..."

По каким же учебникам сдавали экзамены они?

Школу я закончил с пятью четверками, остальные пятерки. Математика лучше всех в классе. И сразу же, в числе первых, поехал добровольцем на целину. Чем до сих пор горжусь, между прочим!

Что? Да не был я никаким особым антисемитом. Если точнее, не больше других. В классе у нас были двое выскочек – и оба евреи. Их никто не любил. И они сами без конца ссорились и дрались друг с другом. Девчонка одна была по имени Броня. Прелесть какая евреечка. Рыженькая и кудрявая. Ее все любили. И еще была одна – Фирочка. Вылитая Лия Ахеджакова. А мозга! Софья Ковалевская номер два. Мы с ней на контрольных соревновались, кто раньше листик сдаст. Пижоны те нам с Фирой в подметки не годились, что не мешало им пренебрежительно говорить со мной и обо мне. Даже когда узнали, что я собираюсь на целину. А Броня тут же загорелась поехать вместе со мной. Проходила комиссию в райкоме комсомола, но не поехала. То ли родители не пустили, то ли сама передумала. Но в общем и в це-лом я не был юдофобом. Ну не любил я евреев. Даже не могу объяснить, но это отторжение не у меня одного. Что я могу с этим поделать? Это на подсозна-тельном уровне. Зов, так сказать, предков. Одни это скрывают, подавляют в себе, другие, напротив, культивируют, а я вообще всегда всем чувствам давал свободу. А что? Мне и чечня противна. И все прочие чурки. Вы даже приятнее. Умные и духовно к нам, русским, ближе. На целине? Были. И из лучших. Кстати, от тюрьмы после того чеченского погрома меня спас именно ваш, Изя. Он и организовал наших в мою защиту. Сам чуть потом не сел за групповщину. Да помню я, помню все! Сам же сказал об этом Изе. Хороший ты, говорю, мужик, хоть и еврей. Настоящий комсомолец. А в моих устах это для него ого как много значило...

3.

Когда я в кирзе и брезентовой куртке пришел на вокзал и нашел свой вагон, то сначала даже не решался проводнице билет отдать. Литер от комсомола у меня оказался в купейный до Ленинграда. Иду по ковру в коридоре, ищу свое место, а перед глазами все плывет. Мне такая роскошь в поездах сроду не снилась. На целину мы ехали в общих вагонах, друг на друге. Весело, но и только.

Отодвигаю дверь в купе, а там сидит капитан первого ранга в золотых погонах и с таким же золотым крабом на мичманке. Посмотрел на меня удивленно: что, мол, за быдло тут шляется, кто его пустил в приличный вагон? А я ему билет в нос: вот мое место. Твое, кап-раз, между прочим, верхнее, а мое, быдла-то, нижнее, будьте перпендикуляно-параллельны подвинуться, как говаривал наш учитель математики по кличке Лобик. Небожитель-сосед краснеет и бледнеет – с таким ехать. А поезд-то уже идет и как идет! Без малейшего толчка, не то, что наш комсомольский эше-лон – то сутками стоял, то дергался как припадочный. Тут входит уже знакомая со мною-феноменом проводница. Спокойно прячет в свой планшет наши билеты. На равных, понял? Понял. Уже улыбается. Плащ снимает, на плечики вешает. Я свою куртку тоже снимаю. Плечики нам ни к чему – я ее на верхнюю полку кидаю. А сам в костюме у лучшей в нашем поселке портнихи пошитом из лучшего сукна, а на сукне, между прочим, новенький орден Красной звезды, знай наших! У кап-раз глаза на лбу. В его деле за такой орден надо знаете как гоняться по океанам друг за другом! Да и мне за пять лет ударно-каторжного труда тоже одни грамоты давали, а тут шевельнул пару раз ломиком туда-сюда, уронил пару рецидивистов, спас социмущество и нечужую себе комсомолочку – и Вася...

Переглянулись мы с ним и достаем. Он коньяк из чемоданчика, я водку из рюкзака. И минут через двадцать, когда друг другу о себе уже все рассказали, отразились в зеркале, как близнецы-братья – в расстегнутых рубашках, морды красные, глаза веселые. Новые пассажиры, что на следующих станциях заглядывали, тут же к проводнице – просить другие места.

"Ты даже не представляешь, Дима, – говорит мне друг Шура (это он для това-рищей офицеров, да и то для равных по званию, Александр Евгеньевич, а мне – собутыльник), – как тебе повезло, что ты в Корабелку поступаешь! Самый прес-тижный в стране вуз. Стоит на Галерном острове. Профессура мирового уровня. Традиции. Получишь самую уважаемую на флоте гражданскую профессию! С то-бой будут учиться потомственные корабелы-аристократы. Учись у них политесу, так сказать. Сам в училище так себя вел. Я ведь деревенский. Подражал городским в каждой мелочи. Делай как он, делай лучше его. Эту твою кирзу и брезент, даже костюм, которым ты так гордишься, тут же меняй на лучший питерский наряд в магазинах и ателье, где одеваются они. Деньги-то есть?"

Я кивнул. И не зря кивнул. Чего-чего. а уж денег я на целине все-таки заработал. Впридачу к энтузиазму. И уже впитывал, учился. Вот он встает, сигареты достать, а встает не так, как вскочил бы я, а с особым морским достоинством. И я так же за моими. Он ломтики от колбаски отрезает ножиком в правой руке, а в рот отправ-ляет вилкой в левой. Мне бы, как обычно, откусить от палки шмат и Вася, а я нет – кособочусь, но отрезаю. Мимо рта, но вилкой в левой руке. Он заметил, но не смеется, а молча поправляет мои пальцы на вилке. Стало удобнее. На ночь он в пижаму переодевается. Не то, что я – в семейных трусах и в майке не первой све-жести, а носки так вообще – только на водку менять... Когда он от газовой атаки поморщился, я окно опустил и в ночь эту гадость выкинул. Он кивнул и протянул мне новенькие носки в обалделой упаковке. И только усом брезгливо мотнул, ког-да я полез за деньгами. Еще ему понравилось, что я ему нижнюю койку уступил. Ценит уважение младших по возрасту и чину. Так мы с ним вдвоем и ехали. Чаевничали, пьянствовали, в вагоне-ресторане обедали, на станциях, к изумлению чистой публики, вдвоем в буфете пиво пили. Нам все честь отдают, приятно... Один дурак-матрос в станционном клозете где-то уже около Питера с перепугу, что встретил нос к носу кап-раз честь ему отдал как раз, когда тот у писсуара ждал вдохновения. Мой Шурка спокойно там перекладывает из правой в левую и подает матросу руку – рад, мол вам пожать. С тем и идите себе за пирожками.

"Ты на свое "вне конкурса" не больно надейся, – торопился он, когда за окном поплыл та-а-акой город, что меня даже понос пронял. – Как только в общагу аби-туриенскую поселишься, примкни к школярам, которые готовятся, и решай с ни-ми. Тот сборник конкурсных задач, что ты мне показал, штука хорошая. Но у экза-менаторов есть разные приемчики, которые вчерашние школьники и те, что зани-мались с репетиторами, знают. Лучше бы тебе, конечно, с ленинградцами гото-виться, да где тебе их встретить? Но и с периферии толковых десятиклассников много приедет. Одно слово – Корабелка. По городу не шастай – успеешь налю-боваться, если поступишь. А не пройдешь тем более времени будет навалом. Не пей вообще. Ты в этом плане парень крепкий, но мозги должны быть чистыми до самого поступления. Вот получишь студенческий билет и зачетку – напейся до зеленых соплей. Но – в компании. Никаких вытрезвителей. Девочек тоже оставь на потом. На такого витязя они сами будут вешаться со всех сторон. Только успевай стряхивать. Но не сейчас. До самого решения приемной комиссии – лениградская блокада. Все понял, Дим?" "Спасибо, Шура. Ты мне теперь как брат. На зимних каникулах я к тебе в Полярное приеду." "Все. Дай я тебя поцелую. На Галерный, – скомандовал он таксисту, закрывая за мной дверцу. – В Кораблестроительный. Запомни его, водила – Ломоносова везешь!" "Бери выше, – смеюсь, – Водолазова!" А сам только башкой верчу. Надо же – какая кругом красотища-то! Я и в кино таких городов не видел. Трамвай прошел. А потом синий автобус с усами на кры-ше троллейбус! Наяву-то. Кони скачут бронзовые по обе стороны проспекта, а за ними река в гранитных берегах – вся дворцами застроена! Шофер только по-смеивается на меня глядя. У него каждый третий в таком полуобморочном состо-янии отъезжает от вокзала. После собора в полнеба свернули в такую роскошную улицу, что лучше, я был уверен, не бывает. А тут – та-акая площадь, а на ней... Ладно, что я вам тут рассказываю? Все видели Исаакиевский собор... Потом понес-лись по набережным. Надо же, в одном городе столько рек!..

4.

Высадил он меня у строгого желтого здания с белыми колоннами, на фронтоне которого золотом было написано: Ленинградский кораблестроительный институт!

Для Димы Водолазова с целины... По путевке комсомола.

За дверью сразу приемная комиссия. Вежливые, деловые. На орден смотрят, улы-баются. Тут же полно солдат, матросов – конкуренты мои, вне конкурса. Один, смотрю, в тропической форме, то есть в желтой панамке и ворот нараспашку. И сам выглядит туземцем каким-то от нерусской кучерявости и загара. И – я глазам не поверил. Надо же! С моим орденом... Мы, конечно друг к другу. А он пред-ставляется так небрежно "Ноль Зильберглейт. Закавказский военный округ." Ну и что! Еврей так еврей. Зато парень геройский. Я тоже: "Дмитрий Водолазов. Целина." "А боевой орден за что?" – во беспардонная нация! "За бандитов." "О, – хохочет он на весь вестибюль, скалит желтые лошадиные зубы. – И я за бандитов! Я за мусульманских, а ты?" "И я за них." "Ссыльные?" Догадливые вы ребята, не отнимешь.

Ноль оказался ленинградцем, а потому меня тут же передал с рук на руки морячку с голубыми погонами – Леша Горобец, морская авиация Балтфлота. Белобрысый, от любого слова краснеющий хохол – сплошное обаяние. С меня ростом, только пополнее. Я ему тоже понравился. Он сказал, что как раз едет в общежитие, но ждет одну девчонку-ленинградку, с которой договорился готовиться к экзаменам. Я рассказал об инструктаже моего Шурика Леша покраснел и сказал, что у всех такие советы. В своем соку не подготовишься.

"А зачем им конкурентов натаскивать? – удивился я. – Конкурс же сумасшедший." "Они идут другим списком. Им другие конкуренты. Да и вообще Томка Сличенко – моя землячка с Белой Церкви. Своя дивчина." "Вон та?" спрашиваю, а у самого аж дух захватило, как утром от Невского проспекта. Вот какие, оказывается, де-вочки в Ленинграде водятся... Уж на что у нас на целине весь цвет комсомола представлен, а такие и близко не заглядывали. Вот это да!.. "Нет, – смеется Леша и запросто, как обычной подружке, подает ей руку: – Здравствуй, Таня. Знакомься. Это – Дима Водолазов. Герой Союза и мой друг. С целины. Ты не смущайся, Митя. Таня всех сначала в шок вводит. А внутри она совсем не опасная. Правда?" "Пра-вда, – смеется она, как живая, и руку мне протягивает. – Татьяна Смирнова. Сред-няя школа такая-то. Балтийский вокзал." А у меня все внутри как сжалось от восторга, так и не отпускает, даже ручку ее не посмел пожать. Надо же, какая девочка! С Балтийского вокзала...

"А вот и Тамара наша, – как сквозь брезент слышу я голос нового друга. – Очнись и знакомься." "Мама! – ахает тоже очень милая девчонка, но на фоне Тани никто. – Герой! А почему у вас звезда такая большая и красная? Я думала, что она золотая и маленькая." "Я не Герой Союза... – едва произношу я. – Это Леша пошутил. Я – кавалер Ордена Красной звезды. За один эпизод на целине." "Так вы – целинник! – ахает Таня и тут же берет меня под руку. – Я так мечтала туда поехать! Расскажите, а? Мальчики, ведь вы в Автово, в общагу? Я с вами. А устроитесь, сразу едем в Стрельну, там будем загорать и готовиться к письменной математике, ладно?" "Н-нет, – краснеет Леша. – У нас с Димой на весь период экзаменов – блокада. Никаких водки, загаров и девочек. Он и с одетой тобой чуть в обморок не грохнулся, как я, когда тебя впервые увидел, а уж на пляже и таблицу умножения забудет. Если хотите нам помочь, то только в нашей комнате в общежитии. И не жмись к нему, Таня. Пожалей Диму. Ему еще жить и жить." "К-какие мы нежные! – отпускает она меня. Не замечает, что у меня от ее звонкого смеха просто ноги подкашиваются. – Пожалуйста. Хоть в противогазах, правда, Тома?" "Нет, возражает та и сама берет меня под руку. но это со-овсем другое дело... Тут земное создание. Таких я сам завожу без стартера. – Никаких противогазов. Математика высушит мозги от любых амурных закидонов. А вот и трамвай!"

Эротические преимущества давки в ленинградских трамваях уже описал в своих монологах Феликс, применительно к той же Тане. Поскольку она оказалась со мной лицом к лицу, проспекта Стачек я не заметил, как и знаменитого Кировского завода, хотя она исправно все показывала по дороге. Чуть не час ехали, а я видел только ее ясные голубые глаза. И покрывался гусиной кожей, когда золотистые во-лосы касались моего лица. В жизни не было у меня такого счастливого часа... Леша всю дорогу приглядывался к нам и на конечной остановке что-то прошептал Тане на ухо. Та стала поспешно прощаться. Махнула мне рукой с другой стороны трамвайных путей и исчезла вместе с вагонами. Словно привиделась.

"Или институт, – строго сказал Леша, – или Таня. Середины для тебя нет. И для многих других." "А для тебя?" – едва перевел я дух. "Во-первых, я женат. А, во-вторых, для меня в женщине внешность не главное. Поэтому я никогда не теряю головы. Таня – отличная девчонка, но не в период судьбоносных событий. Забудь ее в пользу бинома Ньютона и логарифмических уравнений. Ты хоть знаешь, что это такое?"

Я знал. И еще как знал! Нас Лобик так натаскал, что я сам всяким Таням с Балтий-ского вокзала мог бы уроки давать. Только Леша Горобец прав – лучше пока без ее глазок поверх учебника. Всему свое время. Я молча пожал ему руку, и поспешил за ожидавшей уже на ступенях Тамарой.

Общежитие было огромное, на несколько тысяч студентов. Пока все это было для абитуры от Камчатки до Калининграда. Меня определили в комнату-восьмиместку – одни сержанты и старшины. Те уже знали Тому и встретили ее, как любимую учительницу.

И началась для нас страда... Это слово мне было знакомо лучше, чем любому из них, да и из вас, а потому я вцепился в математику, как в рукоятки своего трактора. Полмесяца в нашей комнате был сухой закон. Даже курить выходили к коридор. Никаких воспоминаний и амуров. Только математика и физика. Задачи и ответы на записанные одноклассниками Тамары каверзные дополнительные вопросы – по опыту прошлых экзаменов. Логика тут была простая. Человек от природы ленив, так? Преподаватель, принимающий экзамены, – человек. Эрго – он не придумывает каждый год новые каверзы. Более того, срисовывает их с вопросиков своих коллег из политеха и военмеха. А раз так, то при должной системе можно знать ответ, скажем, на такой вопрос: сколько дверных ручек в Корабелке. Вдвое больше, чем дверей – чего проще, правда? Или еще: чего сторона графина с водой, которая обращена к солнцу, холодная, а та, что от лучей, горячая? А вы его повернули...

5.

Первый экзамен – письменная математика. В Актовом зале. Огромном, как плаз Адмиралтейского завода, что за окнами. С такими же стальными стропилами вместо потолка. Нас усадили по двое. За разговоры и подглядывание хоть под стол, хоть в листок соседу – пошел вон. Как говорится, шаг влево, шаг вправо... Я попал рядом с высоким холеным брюнетом. Таких красавчиков я сроду не видел. Прямо для Тани, невольно подумал я, наблюдая, как он идет ко мне походкой царствующего монарха. На меня, вместе с моим орденом – нуль внимания. Не теряя ни минуты времени, не глядя по сторонам, он тут же начал писать на черновике, морща высокий белый лоб. Отодвинул первую задачу, перенес решение на чистовик и взялся за вторую.

Делай, как они, делай лучше их. Я в точности повторил его действия. И мы пошли с ним ноздря в ноздрю. Вокруг тишина, напряжение повыше, чем на Кустанайской ЛЭПа, только шаги преподавателей, что конвоируют нас между рядами.

Где-то на третьей из пяти задач вдруг произошло движение в зале. По проходу к экзаменационному столу шествует блондинка с листками в руках. "Что, уже сдае-тесь? – услышал я голос экзаменатора. – Подумайте. Время еще есть." "Не сдаюсь, а сдаю," – слишком громко, словно вызывающе, прозвучало в тишине. "Как? Все?" "А что тут решать?" "Как ваша фамилия?" "Смирнова. Татьяна."

Почти сразу за ней, прошла туда же стройная брюнеточка с высокой прической. Я услышал только "Элла Коганская", увидел, как ей дружески улыбаются сразу два экзаменатора, а тут поднялся с листками и мой сосед. "Феликс Дашковский," – сказал он почти так же громко, как Таня.

Я не привык, чтобы меня оставляли в хвосте, но заставил себя не торопиться. Еще неизвестно, что они там понаписали. Не время рисковать и выставляться. Тем более, что без этого Феликса мне стало спокойнее. Башкой можно вертеть. Я раз-ложил свои листики по всему столу. Перешел на свой стиль. Забыл, как учил Лобик, все, что написал в черновике, чтобы потом заново решить ту же задачу – и сравнить. Если тот же ответ, то на чистовик. Система! И – никаких мыслей о красотке с Балтийского вокзала... Никаких. Или институт, или красотки. Блокада!

Уже при разборе полетов в общаге я нашел у себя ошибку. Все, подумал я. Тут не шутят. А жаль! Я так настроился учиться...

Но в списке отчисленных не другой день меня не оказалось. То ли ошибку не заметили, то ли простили. В конце концов, непортачил я только в одной задаче. Могли и четверку поставить, а?

Через три дня учебы на износ, на устной математике меня сначала ждало горькое разочарование – по письменной тройка. Надо же! За одну неверную задачу! А все эти Смирнова, Коганская, Дашковский и прочие школяры, для которых и четверка – адью, сидят себе, как ни в чем не бывало. Не ошиблись... Вот это подготовочка!

Ладно, пришла пора и мне показать им водолазию! Дело в том, что Лобик у нас был, как потом бы его назвали, злостным диссидентом. Учебник Киселева напрочь не признавал. Каждую теорему доказывал по-своему и стократ проще. Я тут же все это применил, к изумлению столичного экзаменатора. Даже победительница четы-рех Всесоюзных конкурсов школьных работ по математике Элла Коганская таких построений не знала. Пока я у доски выпендривался, она сидела надутая и красная, словно я нанес ей личное оскорбление. Во, коза безрогая, пижонетта столичная. Сюда бы еще Фирочку из нашего класса – ты бы от зависти вообще лопнула! А ленинградский наставник этой лауреатихи покорно все себе с доски переписал, а мне влепил пятерку и даже пожал руку двумя руками. И Таня просияла мне из-за своей парты, словно это ее похвалили. Я вылетел из аудитории, обнял по очереди всех своих знакомых, ожидающих входа, а довольно откровенного поздравительного поцелуя Тамары даже не заметил. После таниной-то радости за меня!..

Вышел я из здания на Лоцманскую улицу, потянулся от души и до того мне выпить захотелось!.. Вам, моим преимущественно еврейским читателям этого генетически не понять. Я словно увидел вход в гастроном на углу канала Грибоедова, стеллаж за стойкой, а на нем – еще не пустую стеклотару. Рядом же. И деньги в кармане, а? Сейчас бы бутылочку "Московской" с горла и закусь – хоть рыбной котлеткой из кулинарии, а? Заслужил же? За здоровье Лобика, а? Ноги сами понесли меня было на нужный угол, но тут навстречу – Леша. Посмотрел он мне в глаза, покраснел как рак, затолкал обратно в вестибюль, прижал к стене и говорит: "Пятерка, Дима? Угадал? После трояка по письменной? Я те дам гастроном! Я те еще Таню в трам-вае не простил. Ждать!! Вот тут! Выйдешь на волю только со мной. Понял?" "Так точно, – смеюсь. Понял. Банкет отменяется до самого зачисления в студенты. Вместе с вами, товарищ старшина. До зеленых соплей..."

А Леша уже поздравлял спускающегося по ступеням Дашковского. Тот ослепил нас голливудской улыбкой, удостоил и меня крепким мужским рукопожатием, взмахнул потрясающими ресницами, обволакивая бархатным взглядом. Создала же природа такого красавчика, подумал я. И снова решил, что равна такому совершен-ству только Таня Смирнова. А от этой мысли такая меня тоска взяла, что видение "Московской", как приза за победу, сменилось видом ее же – по другому поводу. Уведет, решил я. Овладеет. Вместо меня... Я двинулся было на вожделенный угол нарушать приказ товарища старшины флота Леши, но тут Даш-ковский заспешил по лестнице вверх, а к нему в объяться со смехом упала Элла Коганская. Он обнял ее за талию и увлек на улицу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю