Текст книги "Шлюпка"

Автор книги: Шарлотта Роган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Генри

О существовании Генри я узнала из раздела светской хроники «Нью-Йорк таймс», где появилась его фотография («сын тех-то», «работает там-то», «обручен с такой-то» – и так далее и тому подобное), затесавшаяся между подробностями великосветского приема по случаю его помолвки и внушительным родословным древом невесты. Эта информация меня заинтриговала, тем более что в тот период место гувернантки, подобное тому, что нашла для себя моя сестра Миранда, казалось пределом моих угасающих мечтаний. С юных лет я усвоила: меня ждет блестящее будущее, а путь мой – от родника детства по быстрым ручейкам и рекам способностей в широкую, благодатную дельту и наконец в безбрежный океан возможностей. Сейчас эта метафора звучит зловеще, но в ту пору она казалась вполне оправданной, да к тому же впереди маячил солнечный, радужный берег замужества, на котором, как мне внушали, я буду жить долго и счастливо. Когда на моих родителей свалились все злоключения, Миранда встречалась с неким молодым доктором, но их взаимопонимание не выдержало годичного испытания бедами, которые привели к смерти нашего отца. Миранду вероломство эскулапа не сломило, а лишь на время обескуражило. Трезво оценив свои шансы, она заручилась рекомендациями и посоветовала мне никогда не вверять свою судьбу мужчине.

– Неужели ты пойдешь работать на чужих людей? – ахнула я, ни на минуту не веря в разумность такого выбора.

– Зато буду сама себе хозяйкой, – объявила Миранда.

– На самом деле ты будешь служанкой, – возразила я, но Миранда из принципа (впрочем, принцип, как видно, был притянут за уши несколько позже, для оправдания единственного решения, которое пришло ей в голову) не отступилась: она укатила в Чикаго, предоставив мне искать дешевое жилье для нас с мамой, и мы по совету нашего поверенного сняли мансарду в доме его знакомых; б ольшую часть мебели распродали, а свои вещи сложили в коробки; я считала, что это временно, и, распаковав лишь самое необходимое, составила коробки штабелями в углу свободной комнаты.

Помолвка Генри не представляла серьезной преграды. По мне, она была даже плюсом – откуда бы я вообще о нем узнала, если бы не восторги «Нью-Йорк таймс»? В том же номере газеты – в него были завернуты хрустальные бокалы, чудом избежавшие продажи, – мне на глаза попалась статья под заголовком «Оживление на лондонском рынке», где речь шла о золоте и краткосрочных облигациях, а среди прочего упоминалась и та самая финансовая компания, в которой, как я только что узнала, подвизался Генри. Бокалы тут же были забыты: я стала поспешно искать дату выхода газеты и обнаружила, что это сведения трехмесячной давности.

Уже во время нашей третьей встречи Генри изложил мне свою теорию о том, что каждому человеку написана на роду только одна великая любовь, и если он, встретив ее, пройдет мимо, то будет расплачиваться всю жизнь. Я возразила, мол, не всякий рождается на свет в том же месте и в то же время, что и его великая любовь; зачастую – а может, даже в основном – люди либо опережают, либо пропускают свой золотой век. Мне тогда вспомнилась наша мама: она явно была создана для встречи с доблестным рыцарем, но их разделяли столетия и континенты. Кстати, вскоре после того разговора Генри не пришел на свидание; чего только я не передумала, но по всему выходило, что он встречался с невестой.

– Как мне было тревожно! – воскликнула я на следующий день, бросаясь к нему в объятия. – У тебя, наверное, появились очень важные дела, иначе ты бы непременно пришел.

– Это правда, – мрачно сказал он, а потом весь вечер задумчиво молчал и не реагировал на мои слова, будто оглох.

Он сообщил, что на некоторое время уедет из города, а по возвращении сразу зайдет, но возник у меня на пороге уже через три дня – осунувшийся, в растерзанных чувствах. Я несказанно обрадовалась его появлению. Место гувернантки начинало обрастать именами и датами, и мне явственно виделось, как ручейки моих способностей поворачивают вспять, к затхлому болоту наемного труда.

– Я тебе солгал! – вырвалось у Генри, когда я, кутаясь в шаль, вышла за ним на улицу, чтобы поговорить наедине, если такое возможно в убогом квартале, где с недавних пор ютились мы с матерью.

Игравшие во дворе чумазые детишки наперебой стали клянчить у Генри милостыню, но Генри, всегда веселый и щедрый, их не замечал.

– Значит, на то были причины, – ответила я, но от такого моего великодушия и снисхождения к обману он еще сильнее помрачнел и осунулся.

Рухнув на колени прямо в грязь, он объявил, что не сдвинется с места, пока я не соглашусь выйти за него замуж.

Я потянула его за рукав и объявила: «Уже согласна!» – но он, как видно в ожидании чего-то другого, остался стоять передо мной на коленях, и тогда я во весь голос выкрикнула: «Генри! Что с тобой?» Мне с перепугу подумалось, что у него нашли какую-то болезнь, возможно даже смертельную, и теперь, обманным путем выманив у меня согласие, он собирался с духом, чтобы открыть мне правду.

В конце концов, не придумав ничего лучше, я и сама упала на колени, а любопытные дети, осмелевшие при виде двух истуканов, ходили кругами, поднимая пыль, и сгорали от желания вытянуть у Генри мелочь, которая, как им было известно, всегда водилась у него в карманах, но их удерживала на почтительном расстоянии сила наших чувств – и еще неожиданность: они никогда не видели, чтобы взрослые такое вытворяли.

Глаза у Генри потемнели; для сравнения скажу, что такой цвет приобретает море, когда над ним сгущаются тучи, но это мне пришло в голову много позже. А тогда, скованная ужасом, я безуспешно пыталась сообразить, что же заставило моего возлюбленного, светского льва, бухнуться на колени там, где под ногами не плодородная почва, взлелеянная самой природой, а месиво из конского навоза, сточных вод, мелкого сора и протухших объедков, которыми брезговали даже голодные дети.

И тут горящий взгляд Генри будто обжег меня первобытным огнем: ведь это я была той силой, что поставила его на колени прямо в грязь.

Страх прошел, но я не сразу придумала, как бы получше распорядиться своей властью, и, подавшись к нему, возвестила:

– Я нашла свою истинную любовь. – Сжав его горячие руки своими холодными ладонями, я заверила, что готова простить ему любую вынужденную ложь, вот как сейчас. – Но пустого обмана не переживу.

Я пыталась вызвать у него улыбку, однако Генри хранил самый несчастный вид. Он выглядел таким изможденным, таким трогательным, что в нем невозможно было угадать хваткого банкира, каким я его рисовала в своем воображении.

– Я солгал тебе два раза, – признался Генри. – Никуда я не уезжал, но это еще полбеды. Ужас в том, что я обручен и еще не разорвал помолвку. Я собирался, но как раз…

Естественно, я знала, что он обручен, но, когда об этом шепнули его бескровные губы, я испытала потрясение, будто впервые услышала.

– Как же ты можешь просить… – начала я. – Как же я могу….

Меня парализовала неразрешимая загадка: кто здесь субъект, а кто – объект. Кто совершил низость – он или я? Раз уж он признался, не раскрыть ли и мне свои карты? Я была к этому близка. Так и хотелось упасть ничком в грязь и молить о прощении, потому что до меня вдруг дошло: как бы ни импонировало мне его положение в обществе, сам Генри привлекал меня куда больше, и я даже не задумывалась, остался бы он сам собой или нет, лишившись своего завидного статуса, хотя такая мысль у меня промелькнула – не в силу моего эгоизма, а просто потому, что обо мне можно было бы спросить то же самое: отними у меня хоть одно из тех качеств, которые привлекали Генри, останусь ли я для него все той же Грейс?

На самом деле задумалась я о другом: если ему что-то и было от меня нужно, так это мой внутренний стержень. Достаточно вспомнить, в какой яме оказалась наша семья после развода родителей, когда ни отец, ни мать не стали бороться ни за самих себя, ни за домашний очаг, ни за детей. Из-за этого пострадали мы все. Родители, проявив эгоизм, умыли руки; я бы ни за что так не поступила по отношению к Генри, да и к себе тоже.

Я сказала Генри, что никогда его не разлюблю, но о свадьбе заговаривать не буду до лучших времен, чтобы он не подумал, будто я хочу воспользоваться его болезнью или иными обстоятельствами, которые так его подкосили; на прощанье мы поцеловались, я пообещала во всем его поддерживать, точно так же, как он, вне всякого сомнения, в трудный час поддержит меня, и отправила его домой. «Решение остается за тобой, – сказала я. – Можешь на меня рассчитывать, но давить я не стану». Меня затрясло от усилия, которого потребовали эти слова; притом что я не могла позволить себе, даже в такой напряженный момент, отбросить практические соображения, мне было не все равно, что творилось в истерзанном уме Генри.

После его ухода я поднялась к себе в чердачную каморку и набросала ответ своему возможному работодателю, сообщив, что на следующей неделе готова приехать в Балтимор. Расписание поездов я не изучила, не продумала и другие обстоятельства, но ведь главное – принять решение; меня подстегивали мысли о сестре, которая прислуживала кому-то в Чикаго, и поочередные сомнения в возможности и невозможности задуманного. Надписав конверт, я кое-как помолилась и вложила письмо между последними страницами фолианта Библии, который даже мама теперь не перелистывала; думаю, там оно лежит и сейчас.

Генри появился уже на следующий день, больше похожий на себя. При виде его я заколебалась, боясь обмануться, но при этом не хотела, чтобы он сорвался с крючка наших взаимных обещаний. В то же время меня охватил холодок страха оттого, что я могла неправильно истолковать ситуацию: не исключено, что Генри подталкивало ко мне брожение ума и общее смятение, которое испытывают мужчины на распутье. Нельзя было сбрасывать со счетов и такие возможности, как недуг или нервное расстройство, а потому я оставила при себе крутившиеся на языке вопросы, понимая, что единственный способ докопаться до истины – это дать Генри выговориться.

Я заранее надела блеклое платье и подвела глаза, чтобы они выделялись на моем пепельно-бледном лице. Не скажу, что это был маскарад или камуфляж – просто форма общения. Мне хотелось внушить Генри, что расставание с ним выше моих сил. Но при этом надо было ему показать, что я, лишенная себялюбия и настырности, внесу неоценимый вклад в его личную жизнь и карьеру.

– Должен принести тебе извинение, и не одно, – чопорно заговорил Генри с едва уловимым лихорадочным блеском в глазах. – Я поступил скверно; больше такое не повторится.

Он помедлил, и я испугалась, что это конец всему и что он намерен оставить в силе предстоящее бракосочетание, объявленное на измятой странице «Нью-Йорк таймс». До роковой даты оставалось менее четырех недель. Он перебесился и возвращается к невесте, а я сяду на поезд и отправлюсь в Балтимор, скорбя над утраченными грезами… Но Генри открыто смотрел мне в глаза, и то, что я увидела в его взгляде, растопило сковавший мне сердце холодок: я опять позволила себе помечтать. Я позволила себе надежду.

Мне хотелось броситься к нему и вытрясти из него неохотные слова, чтобы хоть как-то прояснить свою судьбу. Но я замерла как статуя, и, хотя нас разделяло добрых три фута, меня обожгло жаром его тела.

– Гореть мне в аду за то, что поступаю так с Фелисити, – выговорил Генри, – но женюсь я на тебе.

Он объяснил, что рубить сплеча нельзя, поскольку их семьи связывала давняя дружба. Я не возражала, чтобы он до поры до времени помалкивал о моем существовании, – это даже придавало особую прелесть нашим тайным встречам. Про невесту я не расспрашивала, но, думаю, было вполне простительно – а может, совершенно непростительно – предполагать, что она стала заложницей каких-то надежд и в конце концов порадуется свободе не меньше, чем Генри, вне зависимости от того, кто из двоих поймет это первым. Когда я высказала свои соображения вслух, Генри по-детски обрадовался, как будто к нему пришла любимая тетушка, пряча за спиной подарок. Ни он, ни я не верили в мою гипотезу, но она позволила Генри усомниться в мотивах Фелисити ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг.

Часть III

День девятый

Утром Лизетта заметила какой-то предмет, качавшийся у правого борта. Оказалось, это чепец Ребекки, и я зажмурилась, чтобы, чего доброго, не увидеть в воде саму Ребекку Фрост.

Мэри-Энн в голос расплакалась. Она тоненько всхлипывала, и от ее стонов могло бы разорваться сердце, если бы моя жалость не осталась далеко в прошлом, уступив место четкому осознанию того преимущества, что шлюпка стала на двух человек легче. И вообще, слезами горю не поможешь. На меня накатило такое раздражение, что я уже готова была ее придушить. Миссис Грант, сидевшая через два ряда впереди, пробралась назад, втиснулась между нами и обняла Мэри-Энн. Та хлюпала больше часа – почти две смены откачки воды, а потом затихла и уснула на неподвижном плече миссис Грант, но моей досады от этого не убавилось. Зачем потакать слабостям? Может, другим тоже хотелось привалиться к миссис Грант, только я ее побаивалась и никогда бы не решилась напроситься. У нее к каждому был свой подход, но меня она ни разу не приветила.

Попытаюсь быть объективной. Задним числом могу признаться, что Мэри-Энн задевала во мне какие-то струнки. Она была хрупкой и миловидной. На тонком пальце болтался никчемный золотой ободок с бриллиантом. Сине-фиолетовые ниточки вен на запястье напоминали изящную каллиграфию на белом пергаменте. В иных обстоятельствах мы могли бы стать подругами, но тогда, в шлюпке, я не испытывала к ней сочувствия. Она не умела быть сильной, жизнестойкой, полезной тем, кто стремился выжить.

Мне кажется, та же мысль посещала Ханну и миссис Грант: позже я увидела, как они, склонив друг к дружке головы, с мрачным видом сидели у борта и время от времени косились в сторону Мэри-Энн. О чем у них шла речь – понятия не имею. Лгать не стану, скажу только, что до моего слуха долетело «самых слабых» и «стратегия». Не просите меня это истолковать. Даже сейчас, имея массу времени для раздумий, я не поручусь за их намерения.

Это был первый день без еды. У нас не осталось ни одной галеты, ни одного обрезка рыбы, а когда Харди раздавал питьевую воду, каждый получил по крошечному глотку. Миссис Маккейн во всеуслышание поинтересовалась, не закончилась ли у нас вода, и мистер Харди ответил: нет, не закончилась. Кроме того, он заверил нас, что течи в шлюпке нет, а под банками вода прибывает только потому, что перехлестывает через борт. Я и рада была бы поверить, но не могла. В который раз я заподозрила, что он просто хочет предотвратить панику, но ложь во спасение меня не устраивала. С Генри, кстати, у нас вышла размолвка один-единственный раз: когда он мне внушил, что его родители про меня знают. Еще до замужества я ему сказала: «Разумеется, ты волен сообщать родителям ровно столько, сколько посчитаешь нужным», но, когда у меня на пальце уже было кольцо, мне захотелось узнать истинное положение дел, и тут мы повздорили. В шлюпке у меня возникло сходное желание: точно узнать, что к чему и каковы дальнейшие планы, хотя мистер Харди, скорее всего, не лучше меня мог оценить ситуацию и наши виды на будущее. Он лишь строил догадки, вот и все, но в этом он меня превосходил. Тем не менее мы все считали его виноватым, как будто он знал правду, но скрывал – то ли по собственной прихоти, то ли в наказание за наши грехи.

Мне, как ни странно, понравилось вычерпывать воду. От этого я чувствовала себя полезной, а может, мною двигала чисто женская тяга к наведению порядка. Хоть какое-то занятие – все лучше, чем глазеть на зловеще-черное, пустое море. Орудуя черпаком, я изучала дно шлюпки: высматривала течь, но так и не нашла. Иногда я представляла, что делаю уборку в нашем с Генри несуществующем особняке, который в моем воображении уподоблялся Зимнему дворцу. Перед моим мысленным взором возникала залитая солнцем гостиная, а на самом видном месте – бабушкино канапе в стиле Людовика Пятнадцатого, которое непременно досталось бы мне в качестве приданого, но было – не от хорошей жизни – продано при переезде. Генри любил голубой цвет, поэтому стены я рисовала нежно-голубыми: достаточно голубыми, чтобы сделать приятное Генри, но не бесчувственно-холодными. Генри меня предупреждал, что от его матери, порицавшей наш неравный брак, мы, по всей вероятности, не получим ничего, но я не сомневалась, что рано или поздно добьюсь ее благосклонности.

Аня Робсон браться за черпак отказалась. Ее – единственную – освободили от всех работ. Прижимая к груди малыша Чарли, она сидела с ним на средней скамье, похожая на неподвижную ось гироскопа. Она боялась замочить юбку, которая, пропитавшись соленой водой, не высыхала по нескольку дней. Висевший в воздухе холод усугубляли страх и ветер, мокрая одежда липла к саднящей от соли коже, а как было измерить леденящее кровь ощущение, что мы по какой-то непонятной причине должны сами вершить свою судьбу?

Миссис Грант настаивала, чтобы мы попытались снова поднять парус, но всем уже стало ясно, что под ветром шлюпка будет крениться и зачерпывать бортами воду. Поэтому такой план никто не принял всерьез, но я понимала, что миссис Грант просто ищет какое-то занятие, чтобы не сидеть сложа руки. Ее предложение встретили долгим, угрюмым молчанием, которое в конце концов нарушил мистер Нильссон:

– Тогда надо грести.

Мистер Харди выдавил подобие хриплого смешка и сказал, что мы даже течение перегрести не сумеем, на что мистер Нильссон ответил: «Я не предлагаю идти на веслах до Нью-Йорка, хотя это ближе. Я предлагаю грести обратно, к берегам Англии». И он рассказал, как несколько лет назад двое норвежцев на открытом гоночном скифе пересекли Атлантический океан.

– То специально подготовленные люди! – воскликнул полковник; и в самом деле, из восьми человек, на которых рассчитывал мистер Харди, только Нильссон с полковником знали, как подступиться к веслам.

– Причем на пике спортивной формы, – добавил священник.

– Тогда, вероятно, остается только дрейфовать в сторону гибели, – сказал мистер Нильссон, и по зрелом размышлении Харди с ним согласился.

– Может, нам еще встретится какой-нибудь пароход, – сказал он, вселив в меня надежду, но тут же добавил: – А может, и не встретится.

Он пояснил, что «Императрицу Александру», скорее всего, отнесло далеко от судоходных путей, а океанских судов стало меньше по причине военных действий – потому-то нас до сих пор и не спасли.

Полковник на пару с мистером Нильссоном взялся обучать нас гребле, но многие женщины, а с ними и старичок, Майкл Тернер, оказались слишком слабы или просто не способны к этому делу. Взявшись за весла, мы приободрились: шлюпка, подгоняемая ветром, разрезала воду, а до этого мы лишь боролись с превосходящей мощью стихии, чтобы удержать равновесие. Но даже те, кто вызвался грести, быстро выдыхались. Через десять минут весло полковника выскользнуло из уключины и упало в воду; нам пришлось тратить драгоценные силы, чтобы его выловить. Полковник, мистер Нильссон и миссис Грант смогли продержаться отведенный час, но большинство сбивалось с ритма после первых же гребков. Хотя мистер Харди нарезал из одеяла специальные обмотки, ладони у нас покрылись мозолями, и я, передав весло мистеру Престону, опустила руку за борт, понадеявшись ее охладить. Но я не учла, что соль разъедает ссадины, и тут же выдернула руку из воды; с того момента, как «Императрицу Александру» поглотили волны, я ни разу не была так близка к слезам.

К вечеру стадо понятно, что грести нам не под силу. Мистер Нильссон и миссис Грант последними вытащили весла из воды и тщательно закрепили под планширом. Лицо миссис Грант не выражало никаких эмоций, а Нильссон удрученно склонил голову и ничего не ответил, когда мистер Хоффман, ткнув его в плечо, сказал:

– Мысль тем не менее правильная. Завтра опять попробуем.

Тут и миссис Грант пошла на уступку: если, мол, на веслах до Европы не дойдем, тогда уж придется под парусом, но Хоффман только пожал плечами. Излишне было напоминать, что шлюпка перегружена, и, невзирая на ободряющие слова миссис Грант, к концу дня все скисли.

Ночь

Мы отчаянно мерзли. Глядя на других, я с ужасом замечала ввалившиеся глаза и щеки. Эти перемены происходили постепенно, однако сейчас, в угасающем свете, я увидела еще и растрескавшиеся губы, и остекленевшие, невидящие глаза, и выпирающие из-под обвисшей одежды кости. У мистера Хоффмана на лбу засохла полоска крови – его ударило веслом, – но он ее не замечал. Мои черты, надо думать, исказились не меньше, но я виделась себе точно такой же, как в то последнее утро перед отплытием, когда на глазах у Генри достала зеркальце и поправила волосы. Охота рассказывать истории у всех пропала; время от времени раздавался чей-нибудь вздох да еще лающий кашель миссис Кук, который начался накануне и постоянно усиливался; я понимала, что каждый погрузился в свои воспоминания, чтобы только отвлечься от наших бедствий.

От меня не укрылось, что по мере приближения «Императрицы Александры» к Нью-Йорку Генри все больше нервничал. Они с мистером Камберлендом постоянно искали встречи; я решила, что это связано с банковскими делами, потому что в их разговорах часто упоминались «наши особые обязательства». Накануне Генри всю ночь пил и беседовал с каким-то человеком, которого встречал у родственников и на светских приемах. Глядя на отражение в зеркальной стене, я подумала, что нервозность Генри вызвана переутомлением. И только позже, когда он взял меня за руку и отвел в укромный закуток палубы, открытый солнцу, но защищенный от ветра, я поняла причину его беспокойства. «Я тут пытался набросать сообщение родителям», – сказал он, чем вызвал у меня любопытство, а затем и подозрение, что он до сих пор не известил их о нашем браке.

Вначале я разозлилась, поскольку речь об этом заходила не раз и он уверял меня, что все уладил. Но интуиция мне подсказала, что медовый месяц не время для склок. Нам бы сейчас смеяться по пустякам (над миссис Форестер, у которой вечно глаза на мокром месте, над мистером Камберлендом, который не мог стряхнуть напряжение и освоиться в новой для себя роли крупного банкира), или наслаждаться долгим молчанием глаза в глаза, или узнавать друг о друге разные важные подробности, осмысливать их и еще больше проникаться взаимным доверием. Я начала было говорить, что считала вопрос решенным, но Генри прижал палец к губам, потому что рядом возникла оживленная парочка, вышедшая на палубу подышать воздухом.

Вновь оставшись со мной наедине, Генри сообщил:

– Пришла радиограмма от моей матери: она приедет в порт… вместе с Фелисити.

– Как же так? – вскричала я и с холодеющим сердцем поняла, что кроется за этими словами. – Выходит, она надеется, что Фелисити сможет тебя вернуть! – Голос у меня дрогнул, не то от возмущения, не то от расстройства: если у его матери возник такой бредовый план, значит, она не догадывалась, что ее сын женат.

Мы стояли, глядя на безграничный океан: в одной стороне – Европа, где я была так счастлива, в другой – Нью-Йорк, где меня ожидало нечто невообразимое.

– Ты слишком долго тянул, – бросила я. – Это нечестно по отношению к Фелисити и твоей матери; это нечестно по отношению ко мне.

Генри выглядел провинившимся школяром, но возразить не мог. Он пообещал исправить положение сразу после обеда, но я сказала, что обед подождет, а радиограмму следует отправить немедленно. Мы сообща придумали подходящий текст, Генри проводил меня в нашу каюту люкс и тут же выскочил за дверь – я, правда, не поняла, с решимостью или с облегчением. Когда он вернулся, мы заторопились в ресторан, чтобы получить хороший столик, и за обедом не касались наболевшей темы. «Вопрос решен», – только и сказал потом Генри; мне хотелось расспросить подробнее, но тут кто-то хлопнул его по плечу.

Это был мистер Камберленд, у которого, видимо, появилась неотложная информация. Генри, судя по всему, был только рад и спросил, найду ли я дорогу в каюту. Вопрос меня удивил: мы ведь провели на борту пять суток. «Конечно найду», – ответила я, не узрев в его словах того смысла, который вижу сейчас.

Сдается мне, они свидетельствовали о крайнем волнении, но причиной тому вполне могли быть неурядицы в бизнесе, которые требовали внимания и занимали все его мысли. «Вопрос решен», – сказал Генри, но теперь, наблюдая за лунными бликами на воде и потуже затягивая от колючего ветра спасательный жилет, я подумала, что могла ослышаться. Нужно было вспомнить, что говорил, обращаясь к Генри, мистер Камберленд, когда они удалялись. Что-то насчет радиорубки: мол, произошел сбой, дело зависло, надо обсудить. Генри ответил: «Я только что оттуда – там все было в порядке». Потом он оглянулся на меня через плечо и кивнул, прежде чем они завернули за угол, подальше от моих ушей. Возле трапа, ведущего к нашей каюте, у меня затрепетало сердце, потому что слова Генри, если я правильно расслышала, вроде бы подтверждали, что он наконец-то известил свою мать – и очень вовремя, потому что к вечеру «Императрица Александра» затонула. Но теперь, уже в спасательной шлюпке, мне пришло в голову, что реплика Генри была адресована не мистеру Камберленду, а мне. Затем я начала мучительно восстанавливать в памяти точные слова мистера Камберленда: если я не ошибалась, их важность выходила далеко за рамки извещения родных о нашей свадьбе. А означали они вот что: судовая радиостанция в момент кораблекрушения, по всей вероятности, была неисправна и, следовательно, не могла передать сигнал бедствия. Но раз так, наше положение оказывалось куда более катастрофическим, чем внушал нам мистер Харди.

Всю ночь я просидела с закрытыми глазами, коченея от страха и холода. Изредка опускала израненные руки в воду на дне шлюпки с единственной целью – чтобы ссадины защипало от соли, чтобы испытать хоть какое-то ощущение, отличное от сковавшего меня ужаса. Мэри-Энн примостилась рядом, положив голову мне на колени, и я осторожно сменила позу – не только чтобы размять затекшее тело, но и чтобы ее разбудить, если сон у нее был чутким. Она глубоко вздохнула, но не шелохнулась.

– Мэри-Энн, – шепнула я ей на ухо, – ты не спишь?

– Что такое? – Она толком не расслышала, но, стряхнув сон, забеспокоилась. – Что случилось?

А у меня уже пропало желание с ней делиться, и я только сказала:

– Ничего особенного. Спи.

Я старалась думать о Генри и о нашей поездке в Лондон, причем только хорошее, но безуспешно; задремать удалось лишь перед рассветом.