Текст книги "За старшего"

Автор книги: Шамиль Идиатуллин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Какая Ленка? – подумав секунду, спросил Костик.

Длинный на заднем плане засмеялся и отвернулся. Щекастый тоже, кажется, развеселился.

– Вот ты славный. Дама, с которой ты ушел, ее Елена звали. И где она?

Костик сказал с искренней и оттого особенно, даже для Гульшат, возмутительной досадой:

– Да что мне Ленка ваша, откуда я знаю! Ушла и ушла.

– С тобой? – легко уточнил щекастый.

– Глупости какие.

– Базар фильтруй, чмо лиловое, – звучно повторил длинный.

– О господи, – сказал Костик капризно. – Не со мной она ушла. Вышла за мной и попросила ее до остановки проводить. Я говорю – не могу, мол, и потом, у вас же свои провожатые, крутые такие. А то получится, что они решат адекватно ответить и на других девушек нападать начнут. Знаете, что такое адекватно?

Щекастый вздохнул и почти нежно поводил костяшками пальцев по куртке Костика, стоявшего к нему вполоборота, – будто это было брайлевское пособие по общению с придурками. Костик брезгливо дернул плечом и продолжил:

– Ну чего вы тогда девушку держите? Пусть идет. Она, что ли, виновата, что от вас барышня сбежала?

Щекастый с сердцем сказал:

– Чего лепишь, а? – и отвел плечо.

Но длинный тронул его за рукав и ласково сказал:

– Гульшат, ты иди. Иди-иди, спасибо.

Гульшат еще соображала, идти или лучше бежать, а Костик уже подцепил ее под руку и попытался сделать шаг в сторону.

– Э, стоп, – сказал щекастый, уцепив его за локоть. – Ты, братёк, задержись. Айда договорим, интересно же.

– Было бы с кем, – довольно явственно буркнул Костик, освобождая руку Гульшат.

Она поспешно вышла из-под арки, и сюрреалистичная беседа под сводом стала раскатистой и малоразборчивой. Подальше от этих клоунов, подумала она, но почему-то остановилась и оглянулась.

Чтобы увидеть, как Костик брезгливо, кончиками пальцев, тюкает щекастого в грудь, говоря что-то скошенным ртом, щекастый смотрит на него, подняв брови, а длинный, изогнувшись, неудобно, но сильно бьет Костика кулаком в лицо.

Гульшат замерла, вскинув руки ко рту, выше живота взвыл холодный фен.

Голова Костика мотнулась, он нелепо плюхнулся на грязную корку льда.

Щекастый нагнулся и так же брезгливо, кончиками пальцев, пихнул Костика в лоб. Костик задрал голову и что-то сказал, кажется, про Гульшат. Щекастый развел руками, обернувшись к Гульшат с изумленным лицом, как за поддержкой, а длинный, кажется, собрался Костика пнуть.

Гульшат завизжала.

Она не помнила, использовала ли слова или надсадно голосила на две ноты. Стояла и визжала неизвестно сколько – но долго. Умолкла, когда горло заныло от надрыва и, наверное, мороза, за черными окнами вокруг арки вспыхнули люстры, а щекастый с длинным, поначалу что-то говорившие и показывавшие в ее сторону, переглянулись и ушли в синий зев. Плюнув на ходу.

Гульшат не обратила внимания на это, как и на гулко растекающиеся под аркой обидные слова. Она брякнулась на колени рядом с несчастным дураком Костиком и бормотала какую-то чушь, стараясь поднять его из мелкого сугроба, надутого вдоль бордюра.

Сугроб был с темным пятном. Гульшат ужаснулась, но кровь была всего лишь из носа. Правда, сочилась, не переставая, почти до Гульшаткиного подъезда. Гульшат потащила Костика домой – а куда его еще было девать, раненого, придурочного и вряд ли способного пройти сквозь арку, поблизости от которой непременно ждут гопы. Вряд ли визг отбросил их далеко и надолго. Костик отнекивался, застенчиво утираясь бумажными платочками, запасенными словно именно на такой случай.

И бесконечно извинялся за все на свете. За слабый нос, за гопов и за то, что бросил ее в «Солнышке». Прости, говорил, просто эту дуру быстренько выводить пришлось, ее спасать надо было, они ее мучить собирались, всерьез.

Гульшат в этом усомнилась. Не похожи были гопы на садистов. Ее-то не измучили. Да и лахудра меньше всего напоминала невинную жертву. Потаскуху она напоминала, это да.

Ну да Костику-то откуда знать, лось неученый. Ну, пусть и не знает.

На подступах к подъезду Гульшат убедилась, что кровотечение иссякло, и принялась осматривать и ощупывать Костика на предмет других повреждений, попутно кроя его довольно страшными словами. И слишком поздно обнаружилось, что Костик одновременно ощупывает и осыпает словами ее – вернее, не ощупывает, а безошибочно и ласково находит нужные точки под слоями зимней одежды, и слова у него не страшные, а взводящие, а губы мягкие и жгучие. И откуда что взялось. Интересный терапевтический эффект бывает у мордобоя, подумала Гульшат, хихикнув. И тут же хихикнула по другому поводу, и подавила стыд в связи с тем, что в ее обстоятельствах и в этой ситуации обжимается натурально с первым встречным и, кажется, ведет его домой. Определенно ведет, с определенными намерениями, от которых не откажется. И гори оно все огнем до самого утра – и я первая.

Сгорело, да не так.

У самого подъезда Костик решительно тормознул и в паузах, пока оба переводили дух, что-то объяснил про пятнадцать минут. Какие пятнадцать, куда бежать, какой чай, не поняла Гульшат, потом поняла и попыталась возмутиться такой самоуверенностью и предусмотрительностью. Костик эти повороты ловко обошел, поцеловал ее совсем беспощадно и мягко подтолкнул к двери подъезда.

А когда, начала она, и он сказал, что ты и раздеться не успеешь.

А консьержка, начала она, и он сказал, что разберется.

А номер-то квартиры, начала она, и он сказал, что найдет и так, но все-таки выслушал и номер квартиры, и номер телефона, кивнул, улыбнулся и ушел.

Гульшат успела раздеться, замерзнуть, снова одеться и выпить чаю. Она долго бродила по квартире, стискивая телефон и вспоминая, не ошиблась ли при диктовке номера. Немножко порепетировала звонок в полицию – но каждый прогон обрывался на второй же реплике, потому что Гульшат совершенно не представляла себе ответов на неизбежные вопросы про фамилию, место работы и причины заявления. Да и отучили ее последние месяцы от так и не сформировавшейся привычки искать помощи у полиции.

Гульшат влезла в сапоги с пуховиком и вышла из подъезда, миновав бессовестно похрапывающую консьержку.

В округе было три круглосуточных аптеки. Ни в одной Костика не видели. В арке его не было, у закрытых дверей «Солнышка» тоже. Других мест, способных привлечь Костика, Гульшат не знала, поэтому бродила по дворам и улицам наугад, вглядываясь в тени от мусорных баков и в фары проносившихся мимо машин.

Окончательно замерзнув, она решительно пошла домой, по пути завернула в ближайшую аптеку, долго рассматривала витрину с разноцветными коробочками, в ответ на утомленный вопрос молодой аптекарши купила диазепам, пришла домой и закинула его в навесной шкафчик с приправами. Выпила еще чаю и легла спать. Через полчаса ворочания вышла на кухню и села у окна, выходящего на дорожку к подъезду. У окна и уснула.

Этим сериал с участием Гульшат и кончился. Костика она больше не увидела. Его почти никто не увидел.

Кроме создателей сериала.

ГЛАВА 5

Чулманск.

Константин Яковлев

Заниматься такими вещами Костя не любил. А что делать, если нормальные вещи заняты.

Вводная от босса истекала ароматами запредельного идиотизма. Следовало найти в Чулманске следы первой акции и зачистить их – так сказать, бесследно. Следы – бесследно, а чего вы не смеетесь. Это у босса был такой юмор, смешной ему одному. Кроме него никто филфаков не кончал, хотя кончать старались по-всякому. Вопрос был не в юморе, а в том, что акцию проводили одни и сто лет назад. А пойти туда – найти то поручалось Косте, невиноватому и постороннему. Справедливость делится не по справедливости.

Костя полдня шарахался по Чулманску, звонил, пробивал, потихоньку раскачивал, но в основном слушал. Ничего особенного он не услышал: сплетни да оханья, и даже не слишком громкие. Стрельба в Боровицком стала событием года, если не десятилетия, и была изжевана, высосана, высушена и снова изжевана всеми-всеми жителями Чулманска в двенадцать оборотов. Но время лечит не только огнестрельные раны. Так что к прибытию Кости город эту страшную боль изжил и превратил в гоголь-моголь, пенистый и не позволяющий зацепиться ни за крошку. Девка изображала труп, с каждым днем все убедительней. Дедок всерьез настроился молча переехать из предзака в лагерь. Бесследно.

Костя плюнул на стандартные методы, прицепился к следаку Артему, оказавшемуся все-таки дознавателем, и ходил за ним еще полдня – чтобы, вернувшись с торопливого перекусона, обнаружить, что объекта нет. И машины его полумертвой нет, ни у конторы, ни у дома. Называется, пожрать сбегал.

Костя потомился, замкнул несколько точек, в которые пытливый Артемка ныкался накануне, да без толку. Позвонил ему в кабинет, сочинив длинную убедительную историю про себя и про свой интерес. История не пригодилась – какой-то сопляк, тоже, поди, дознаватель на таратайке, сообщил, что Артем Александрович уехал в командировку, куда, не скажем, когда вернется, тоже, – перезвоните на следующей неделе. Даже что передать не спросил, щенок.

Это могло значить что угодно: человек уехал в отпуск, человек ушел в запой, человек занялся другим поручением начальства – Костя понимал, что поручения как раз сейчас должны были на человека сыпаться как из мусоропровода высотки, причем столь же приятного характера. И самым правильным было бы сесть неподалеку с глинтвейном и журнальчиком What Hi-Fiда дождаться возвращения, определенности и смысла. Но босс требовал результат. А боссу попробуй откажи.

Ему даже девка та не отказала. Артемова в смысле. Где уж нам уж.

Девку как раз было не жалко, а вот тетку жалко. Красивая, говорят, была тетка, толковая и честная. Не повелась даже на безотказного Мишку, который старался так, что, Славка говорит, отпиныватъся от мимоходных баб приходилось. А тетка не повелась. Ну и земля ей пухом. Кости там не было, он ничего не видел, не знает, его дело – легкая послеремонтная затирка. Затрем.

Заодно посмотрим, далеко ли яблочко от яблони падает.

Если какие косяки и торчат, то в первую очередь со стороны Неушевых. В количестве двух.

Старшее яблочко было дурным и бесполезным. В смысле, Айгуль эта, хоть и взрослая уже баба, может, еще и помиловидней сестренки, – кто бы, кстати, объяснил, зачем эта нерусь обзывает дочек заведомо неженскими именами. Но Айгуль горела на работе, что та Жанна, потом дожаривалась в пламени любви к собственной дочери, щекастой пацанке с совсем уж нечеловеческим именем, – а остатки себя палила в ходе психиатрических визитов к младшей сестренке. Смысла следить за этим гриль-бильярдом не было, К тому же Айгуль вряд ли могла за что-то зацепиться – во время операции она с дочкой шлялась по каталонским пляжам.

Костя, дождавшись, пока девчонка с няней упрутся на прогулку, осмотрел квартиру и ничего интересного не нашел: панельная трешка, простенькая, как замки в двери, с хорошим, хоть и давним ремонтом. Чистенькая во всех смыслах. В плане следов тоже.

В рамках квадратно-гнездового подхода Костя немножко попас Айгуль, но быстро утомился. В основном физически – удивительно шустрая баба, медленно ходить не умела, да и водила, как Шумахер с парой удаленных хромосом, – быстро, аккуратно, но непредсказуемо.

Костя после короткого размышления машиной в Чулманске решил не обзаводиться. Пешие реже залетают. Поначалу он слегка психовал, что туда не успеет, а того упустит. Ерунда это – такси было полно, стоили они копейки, подъезжали через две минуты после звонка и к тому же были оборудованы антирадарами, так что таксисты как раз порхали без залетов, хоть и в спотыкающемся режиме: разогнался, матернулся под писк, тормознул – и снова разгон. Автоинспекторов в Чулманске встречалось чуть, зато камеры с радарами торчали, натурально, из каждого светофора и фонаря – а светить даже временную машину, да еще оставлять ее фотки на память Косте совершенно не улыбалось.

Айгуль правил особо не нарушала и, что существеннее, почти не отклонялась от безошибочного треугольника «дом – работа – сестра». Костя решил изучить последний угол.

Гульшат жила в непростом доме с огороженной стоянкой, забором, консьержками, камерами и незаселенными в большинстве квартирами – такой микроаналог московских престижных апартаментов, раскупаемых не для жизни, а для вложения наворованных денег. Неушева, впрочем, жила за двоих, усердно – из дома носу не совала. Наружка в этих условиях имела разве что религиозный смысл, как столпничество или медитация, плохо сочетавшиеся с местным климатом. Камасутра – штука приятная и полезная в большинстве отношений, Кама-с-утра-до-вечера-зимой – наоборот.

Костя все-таки попрактиковался, трескуче плюнул, крабом вернулся в снятую квартиру, спас побелевшие пальцы, проверил, не разошлась ли дырка в боку, накатил стакан, почти ничего не почувствовав, и понял, что настало время внедрежа.

С утра он обошел несколько магазинчиков спецодежды и секонд-хенда, к обеду довел до кондиции наиболее убедительные сочетания, подумав, остановился на варианте «сантехник» с резервом «врач скорой помощи», утрамбовал оба комплекта в усердно обшарпанный ящик для инструментов, под поддончик с фонариком, парой ключей и отверток, и пошел в гости. Ежась, быстро переоделся на верхней площадке ближайшего к непростому дому подъезда длиннющей девятиэтажки, вывернул куртку серой стороной наружу, натянул шапку поглубже и внедрился во двор со стороны стоянки.

Вступительные тезисы Костя приготовил заранее, как и мятую бумажку, коряво исписанную фамилиями, адресами и номерами квартир. Ничего не пригодилось. Консьержка, нестарая еще тетка в бабушкином наряде, сама забурчала из-за стекла:

– Опять, что ли, к Гавриловым? Как на работу уже, в самом деле.

– А ремонт надо нормально делать, – назидательно сказал Костя. – Понимаешь, ставят пластиковые трубы и коллекторы китайские – их и разъедает. Экономят, блин. У самих квартира стоит, как в Москве почти, а они…

Консьержка, как и ожидалось, разговор подхватила. Будь Костя домушником, он расцеловал бы тетку взасос, потом усыпил бы ее самым гуманным способом из подвернувшихся и обнес бы все достойные этого квартиры в строгом соответствии с консьержкиными чеканными рекомендациями. Костя вором не был и интересовался единственной квартирой, вернее, ее обитательницей. Получив сытную порцию данных, он увел разговор чуть в сторону, чтобы не запомнилось, рассеянно достал сигарету – и схлопотал от стражницы заряд здоровья, трудно совместимый со счастьем.

Оно и надо было.

Костя хмыкнул, убрал сигарету в пачку, а пачку в карман, и пошел вверх.

Визит сантехника можно было и обосновать: заливание квартиры – штука несложная, хоть и хлопотная, особенно в таком доме, с одной стороны, расфуфыренном, с другой – тихом и пустом. Но насколько Костя понял вводную босса, подтвержденную теткой на входе, девка пошла не в мать с отцом и объехать ее можно на драном венике.

Сначала он решил осмотреться. Сам не понял, почему.

Лестничная площадка была чистой и просторной, хоть гробы дуплетом разворачивай. Две металлические двери: одна общая, попроще и на пару звонков, вторая побогаче – та, что нужна. Ишь, единоличница. С другой стороны, Неушевой и блокироваться не с кем было – разве что с лифтом. Тоже вариант, но не для этой несмеяны в горошек, хранившей кислое выражение на большинстве фоток в соцсетях. Для этой-то без вариантов: сидеть в соплях и ждать, пока прискачет принц в спецовке и устроит внедреж той степени, какую принцесса заслужит.

Костя опустил поднятую к звонку руку и попытался понять, что не так. Осмотрелся, закрыл глаза, открыл, для сравнения поднялся на этаж выше, вернулся, подышал и понял. Не так было с запахом. На лестничной площадке пованивало сладковатой химией типа ацетона. Может, соседка краску с сынишкиных штанов оттирала. Впрочем, какая уж зимой краска на штанах, это весенняя забава. Но было еще что-то под ацетоном, неуловимо знакомое и душное. Костя почему-то вспомнил Лизку, кошку, которая жила у него пятнадцать лет, и даже присел – не то от неожиданности, не то еще почему.

Пахло от двери Неушевой, от нижней доли.

Костя присмотрелся, потрогал, косо посветил фонариком.

Было там неровное пятно, почти незаметное – будто провели смоченной растворителем тряпочкой, замывая что-то. Грязь с царапин, например, – кстати, довольно кошачьего вида. Стоял кошак, точил ни с того ни с сего когти о дверь, декоративную пленку вон до металла продрал. Его прогнали, царапины затерли, а Костя, дурак, изучает. Других дел у него нет.

Костя встал, задумчиво поднял руку к звонку – и тут дверь защелкала замком.

Теперь Костя метнулся вниз по лестнице. Перехват на пороге – вполне рабочая завязка, но вариантов его развития шиш да маленько, и все радикальные. Особенно с учетом того, что клиент – девушка, да еще в депрессняке, да еще, не исключен такой вариант, открывающая дверь первый раз за месяц – у сестры-то, поди, свой ключ. Принцесса могла заорать, могла послать подальше под предлогом того, что торопится, – и, даже впустив сантехника, вряд ли позволила бы осмотреться и выведать. Пусть выходит – а там решим, что лучше: ее пасти или квартиру изучать.

Первый вариант выбрался сам собой, пока принцесса набивала код сигнализации и воевала с замками, которые проверила два раза. Не на пять минут отходила – и не в равновесном состоянии. А еще и сигнализация. Костя вызвал лифт и беззвучно побежал вниз. У первого этажа он перешел на спокойный шаг, прислушался: лифт еще гремел дверями, значит, Неушева не пошла пешком, стало быть, время было, – и миновал консьержку, отсалютовав ей пачкой сигарет.

Такси возле подъезда не было – уже проще. Ножками отправится. Машины у нее вроде не было, скромные мы, зареванные младшенькие дочки местных олигархов.

Переоделся Костя на площадке второго этажа, не добегая до стартовой позиции. Увидят, так и плевать. Не увидели. Зато сам Костя между припадками дрожи в окошко поглядывал – и засек, куда девка направилась. По тому же принципу – «увидят – так плевать» – запихнул ящик с инструментом и одеждой глубоко под лестницу на первом этаже и последовал за объектом.

Объект и впрямь ушел недалеко – просторными дворами к торговому центру на ближайшем размашистом перекрестке. Впрочем, в Чулманске все перекрестки были размашистыми, улицы широченными, проспекты бесконечными, а ветры пронзительными. Аэродинамическая труба, а не город. И никакие пробки эту трубу не укупоривали. Торговых комплексов было что автобусных остановок, но даже возле самых крупных моллов движение не замирало, словно улицы проектировались не в брежневские 70-е, а вот прямо сейчас, с учетом вздутого автопарка и примата торговли над всеми прочими человеческими проявлениями.

Торгово-развлекательный комплекс «Солнечный» был не самым крупным, как и запрятанная в его недрах кафешка «Солнышко». Кафешка была хитро поделена – на японский, итальянский и татарский залы, зону курящих-некурящих, сидящих у стоек, за столиками и в кабинках. Плюс еще пара градаций, которых Костя уже не уловил. Цены тоже были хитрыми почти по-московски – но к таким провинциальным вывертам Костя привык еще в первых командировках. Он выбрал себе угол в татарском секторе, темный и позволяющий наблюдать за входом и японскими окнами, между которыми плюхнулась Гульшат. Попробовать местную кухню Костя собирался давно, но все как-то не срасталось – татарские закусочные почему-то все время оказывались на полквартала дальше, чем русские, итальянские или безродные клоны бутербродных сетей. На сей раз тоже не срослось. Не успев перелистнуть супы, Костя отложил меню, подхватил куртку, напомнил себе: милый сосунок из Москвы, веселый, но душевный, – и пошел унимать рыданья.

Рыданья были беззвучными, но истовыми – до неприличности. Хороший шанс, и Костя его размотал. Девушка посылала и отворачивалась. А Костя не Мишка, он только учится. Зато делает это старательно, не жалея терпения и душевности.

Стандартный заход сработал на диво – самый банальный, зато с выходом на кошачью тему, устоять против которой способна лишь тетенька с генными нарушениями. Особенно в масть зашла история про любимую кошку, которая коньки уже кидала, а теперь вот мама позвонила и говорит: оклемалась и уже мышей ищет. История была почти из жизни, хотя Лизка так и не оклемалась. Но все равно спасибо ей.

Две минуты, клянусь, подумал Костя, стараясь не останавливаться, но и не выпадать из застенчивого образа. За две минуты превратить распухшее рыданье в пригожую девицу с блестящими, пусть и промеж красных век, глазами – это ж с моей стороны подвиг, чудо и голос свыше. Уйду в психиатры, или как их там, которые богачей на подушки кладут, и буду зашибать деньги трепетом языка и наживанием честного геморроя в теплом кабинете.

Все закрутилось годным образом и чуть не сорвалось явлением грозной старшей сестры. Она надвинулась просто ух какая, и Костя, кротко пережидая туземное наречие, всерьез намеревался отвалить, чтобы все не испортить, а подвалить уже потом. А то и не подваливать: мазы нет. Понятно уже, что у деток на полянках следов остаться не могло. Костя сумел пересидеть критический момент, а потом перетерпеть ощущение страшной потери времени – и ой как не зря. Во-первых, Айгуль утихла, к тому же глаз не глаз, но некоторую часть организма на застенчивого гостя положила. Во-вторых, Гульшат сообщила про наследство.

Костя не вдавался в подробности операции, не интересовался ее обоснованием и последствиями. Это даже босса не касалось. Остальным вовсе лезть не стоило. Крепче спишь, все такое.

Сообщение Гульшат не крышу сносило, оно яму от фундамента не оставляло. С одной стороны, новость значила, что контроль ОМГ над «Потребтехникой» является штукой вздорной, временной и незаконной – потому что есть полноценная хозяйка, которая может вступить в права хоть сейчас. А с другой стороны, любая заинтересованная мозга, уцепившись за расклад, в один заход установила бы, что версия, объясняющая убийство Фираи Неушевой корыстными интересами ее недовольного супруга, летит с моста в пропасть, как паровоз в кино про партизан. Версия ведь строилась на том, что Неушев переписал завод на жену, потом решил вернуть – но как раз в это время жена с ним расцапалась на теме личных измен, и вот, слово за слово, мужчина и сорвамшись. А если акции жена переписала на дочку, то и смысла порешать жену нет никакого. Художественный свист на тему «Неушев мог даже не знать о перепасах в своей семье, не то что дирижировать ими» возможен в дневной телепередаче, а не в материалах уголовного дела.

И получалось, что операция была напрасной.

Организаторы и исполнители не виноваты – но кто в этом будет разбираться. Задача не считается выполненной, если решение не устраивает заказчика. А заказчик, которого не устраивает решение, – это серьезно. Это серьезней, чем мотивированные следаки, нарушение конвенции или подстава под инновачечников, про которых Костя много слышал, но не сталкивался, к счастью, ни разу.

И получалось, что Костин выезд напрасным не был. Тут уж не до мелких следов. Если Гульшат Неушева очухается и заявит права на завод, уже не следы проявятся, а ударная волна, как от хорошего наземного взрыва. Всё сметет.

А она заявит права. Теперь-то, когда старшая сестра развякалась, – уж по-любому.

Может, уже заявила. Терлееву, например. Она же наверняка с ним общалась – и, может, следачок эти обстоятельства и сорвался проверять. Рыщет сейчас по нотариусам, а то и начальству докладывает. Начальство, в свою очередь, доложит по вертикали, не сможет в такой ситуации не доложить. И копец всему.

Времени для связи с боссом и получения новых вводных не оставалось. Надо было перекраивать задачу самостоятельно. Да что тут перекраивать – практически само все в лапки падало.

Пока девицы сотрясали угол и остатки роллов задорными семейными криками, Костя смастерил сразу два плана, кривоватых, но реализуемых быстро, с минимумом затрат и без подозрений в неслучайности. Первый вариант был особенно хорош и подготовлен развитием событий. Через два столика сидела занятная компания: два перезрелых гопа окраинного даже для Чулманска вида оглаживали со всех сторон шмару-любительницу. Шмара изображала восторг, но грезила чем-то большим – в качественном отношении. Кавалера ей явно хотелось с машиной, баблом или хотя бы красивого. Гопы, скорее всего, тоже желали большего, но в сугубо количественном отношении – еще одну шмару, а лучше не одну.

Гульшат Неушева на роль шмары не годилась даже в самом изрыданном состоянии, но гопы этого, во-первых, могли не просечь, во-вторых, при соответствующей подготовке могли попытаться, а в-третьих, от сочетания первого и второго факторов, да еще в расстроенном состоянии могли натворить глупостей. Что от них и требовалось.

Костя перехватил взгляд шмары. Дальше все шло как по писаному, даже Айгуль звонким прощанием не помешала. Шмара ловко отслоилась от гопов и с шубкой наперевес приняла низкий старт у второго выхода. Костя пропал из поля зрения Гульшат, быстренько вывел шмару из поля зрения гопов, напоследок сквозь щелочку подглядев, что гопы двинулись на Неушеву, а та на нерве от них чесанула. Всё как надо.

Костя отдал всего себя шмаре, очаровал ее как мог, оттащил в ближайший подъезд и очаровал еще сильнее, почти без слов уже. Опасение, что шмара фейковая, а по жизни профессиональная проститутка или там клофелинщица, жгло недолго. Нетушки. Честная шмара.

Костя утащил ее из подъезда обратно в «Солнечный», в бесцветное кафе с верблюдом на двери, где искать никак не будут, наврал на пять фур, велел ждать и готовиться. А сам побежал следить за развитием печальных событий.

Событиям категорически не хватило печали. Так славно все стартовало – да гопы, в отличие от шмары, оказались фейковыми. Костя верил в них до последнего. Зря.

Когда конфликт исчерпался, не начавшись, да еще к месту событий подгреб левый мужик, пришлось устроить явление народу с последующим обострением обстановки. Ход был нечистым – раз решил все сделать чужими руками, высовываться не следовало. Но условия диктовали.

Фигню диктовали, к сожалению. Костя усердно обострял, совал Неушеву гопам в пасть и чуть ли не в штаны – а эти тюти моргали да переглядывались нерешительно. Осталось идти на верный и выносить под удар морду, любимую и неповторимую. Ладно удар оказался хоть и поставленным, но не смертельным. Да и сам Костя не разучился подставляться так, чтобы страшным был только звук. Верный не помог. Гопы оказались не хищниками, которые от запаха крови дуреют и кидаются, а слизняками, которые ойкают и расползаются.

Удар по морде, спасибо ему хотя бы за это, дал старт плану Б. Это нормально, человеческий организм в парном режиме так и работает. И вот по этому плану Костя с Гульшат помчались, как в шелковых пижамах по атласной простыне. Сейчас проверим, действительно ли атласная, подумал Костя и судорожно выдрал себя из чрезмерной увлеченности процессом. В парном режиме нельзя было вваливаться под консьержкины глаза. И нельзя было открывать дверь в квартиру, не приготовившись по полной.

Костя понимал, что подготовка выглядела чрезмерной. Не бывает девушек без таблеток. А эта девушка третий месяц не выходила из депрессии, принимавшей самые различные формы. На каждую из этих форм приходился отряд отважных медикаментов. Таблетки не бриллианты, но с девушками дружат массовей. В любой девушкиной квартире найдется необходимое для достойных проводов. Но лучше не рисковать.

И сделать так, чтобы аптекарь не запомнил, а таблетки не насторожили следствие излишней свежестью. Сделаем.

Чувства отключил, быстро. Вот так. Это объект. Симпатичный, считающий себя несчастным, но объект. Помеха на славном пути и дочь врагов России. Можно проще: бессмысленная девка в бессмысленной депрессии. В депрессии девки выкидывают самые разные номера. В том числе смертельные.

Как было сказано, не любил Костя заниматься такими вещами – но тут уже не до любви. Вернее, как раз до нее, не после. После никак нельзя – экспертиза установит, начнет искать партнера и обстоятельства его появления и исчезновения.

На фиг. Все будет тихо и целомудренно.

Костя, глядя обещающе, как Мишка учил, сказал, не парясь, его же формулу: «Чай без церемоний пить – отчаяться», выслушал встречный лепет, мягко подтолкнул, посмотрел нужным взглядом вслед – женщины такие вещи спиной, так скажем, чувствуют, – и пошел искать аптеку. Сквозь снег и ветер, которым точно дверцу открыли. А как потом сквозь консьержку пройти незамеченным, уж придумаем.

Пару ближних аптек Костя отмел: могут проверить, а аптекарша вдруг вспомнит позднего покупателя. Еще одна оказалась закрытой, несмотря на подмигивающую вывеску «24».

У следующей кучковались явные наркоши. Значит, аптекарь стучит ментам. Не надо нам такого.

Костя вышел на широченный темный проспект Химиков, посмотрел, щурясь от снежной крупы, по сторонам и не увидел ни аптек, ни магазинов. Цепочка высоток с почти не горящими окнами по обе стороны, и далеко справа – придавленный черным небом сноп огней. По карте, которую Костя вызубрил накануне, там был пафосный кинотеатр. Поход до него – минус пятнадцать минут. Примерно столько же – минус пятнадцать, в смысле, – было на термометре. Весело, если и сила ветра такая же, подумал Костя и понял, что отстудил мозги, раз мягкое с кислым складывает. Обойдемся без драгшопинга: коли у объекта своих таблеток не найдется, то поясок или лезвие сыщутся наверняка. Костя поежился и пошел обратно – по длинной дуге.

И выбрел на зеленый крест, тускло подсвечивавший крайний подъезд стандартной панельной девятиэтажки. Забавно, что крест, и забавно, что в жилом доме – с учетом поголовья нехристей и торговых павильонов оба декоративных решения выглядели спорно. Но нам-то пофиг, если местных это не смущает.

Несмущенные стояли в нескольких шагах от освещенного пятачка в количестве двух штук. Чулманск никогда не спит. Парочка что-то терла, почти сросшись головами. А, в телефоне ищет. Новый вариант вместо блондинистой шмары, не иначе. Ведь это те самые застенчивые гопы. Смешно, подумал Костя. Бог все-таки не фраер.

Костя, подумав, решил, что пусть чуханы сами выберут, и пошел к крыльцу, неспешно поскрипывая нападавшим снегом. Чуханы выбрали. Мордастый покосился на Костю, поднял голову и с искренней радостью сказал:

– Гля, кто пришел. За добавкой, сынок?

– Да не, ребят, какая добавка, я наоборот, – рассудительно начал Костя, приближаясь, и ударил на подшаге и выдохе.

Мордастого в челюсть, еще шаг, длинному ногой в голень, когда тот согнулся – кулаком в висок. Два шага к мордастому, не шевелится – все равно мыском в нос, на память. Дыф-хлоп. Потекло.