Текст книги "Стража последнего рубежа"

Автор книги: Сергей Волков

Непонятные эти слова, сказанные незнакомым голосом, вдруг что-то в нем всколыхнули, растревожили забытые уже чувства и желания. Пришла уверенность: «Все это – не навсегда. Меня ищут. Надо бороться. Надо бежать отсюда».

Но как бежать, как бороться, если вокруг – чудовища, жестокие, злобные полузвери, если женщина-птица смотрит на него черными глазами и хлыст ее змеится по полу, готовый взвиться в воздух и ударить?

Олег никогда не умел хитрить. Друзья его, уличенные в каких-нибудь детских шалостях, запросто придумывали оправдания, он же всегда оставался крайним, и бабушка, сокрушенно всплескивая руками, называла внука «простофилей», а мама частенько говорила: «Ну что ж ты так, Олежка? Хитрее надо быть. Все на тебе ездят». Отец, наоборот, хвалил сына: «Мужчине юлить ни к чему. Напортачил – ответь. Тогда тебя будут уважать».

В общем-то, когда Олег подрос, так и вышло. В школе все знали – если Олег Марьин сказал, значит, так и есть. «Ему бы лет на двадцать раньше родиться – большим бы человеком стал, – обронила как-то на родительском собрании классная руководительница. – Но теперь… У нас ведь сейчас как: не обманешь – не продашь. Трудно ему будет».

Не сказать, чтобы Олег сильно страдал от своей честности. Но, с другой стороны, он видел, как одноклассники делают свой маленький бизнес, обманывая друг друга напропалую. Купить вещь за одни деньги и продать за большие – это и вовсе не считалось обманом. «Законы рынка!» – смеялся Толик Аникушин, самый модный и оборотистый парень из их класса. Олег только пожимал плечами. Ему казалось, что все это «купипродайство» недалеко ушло от обычного жульничества. Впрочем, он не упрекал своих сверстников. Правильно сказано в одном модном фильме: «Не мы такие – жизнь такая». Едва ли не ежедневно по новостям рассказывали про чиновников из высоких кабинетов, которые открыто воровали миллионы, чего уж тут требовать от Аникушина с его смешным гешефтом в несколько сотен рублей?

Но вот теперь, оказавшись в безвыходной ситуации, став фактически рабом уродливых тварей, Олег вдруг понял – нужно схитрить. Только так он сможет изменить нынешнюю свою жизнь, а точнее – нежизнь…

План созрел сам собой. Главным богатством и смыслом жизни обитателей норы были светлячки. Так Олег называл странные штуковины, что приносили твари из ночных отлучек и отдавали своей госпоже. Что они такое, для чего нужны – он не знал и не понимал. Горевшие тусклым, но теплым светом светлячки разной формы женщина-птица хранила в сундуке. Время от времени она отпирала его и пересчитывала накопления, а остальные внимательно следили за процессом.

Но не все существа отдавали светлячков женщине-птице. Самый злобный и жестокий монстр, носивший на шишковатом черепе старую шляпу, а за голенищем сапога плеть, прятал часть добычи за пазухой. Олег, единственный из всех обитателей норы, видел желтоватый свет, пробивавшийся сквозь тряпье. Видел – и понимал, что, если хозяйка подземелья узнает о спрятанных светлячках, все изменится и для твари в шляпе, и для него самого…

Глава девятая

Матуха вернулась под утро с красными от недосыпа глазами, но веселая. Махоня уже поднялся, разжег очаг и занялся утренней стряпней, когда Вошица ввалилась в логовище, потряхивая кожаным кошелем. В кошеле звенело. Ватажники как по команде подняли головы.

– Здрава будь, свет-матуха! – дребезжащим спросонья голоском поприветствовал Вошицу Кукан. – Никак с прибытком? Зернью забавлялись, поди?

– Ой, с прибытком, Куканюшка, с ним, родимым! – Матуха жутковато засмеялась, скидывая на пол засаленную бархатную душегрею. – До петухов кости кидали. Продулась Протыра, все спустила, немычь лапотная. Счас засыплю отпоры в закрома да вам, телепням, по три штуки накину. Помните мою доброту!

– Благодарствуем! – на разные голоса откликнулись ватажники. Давло не удержался, добавил:

– Проголодалась, небось, заботница? Эй, Махоня, оборачивайся шибче, не то прибью…

Хрюканье торопня перебил гневный визг матухи. Застыв над распахнутым сундуком, Вошица голосила, воздев руки к закопченному потолку.

– Покража! Крыса в хате! Ратуйте, незнати, лихо пришло!

Ватажники повскакали с мест и окружили матуху. В ячеях сундука поблескивали ключи, и было их заметно меньше, чем в прошлый раз.

– От же ж как… – потрясенно пробормотал Горох, ухватив себя обеими руками за вислые усы. Кукан и Два Вершка обменялись тревожными взглядами. Давло замер с открытой пастью, на нижней губе повисла ниточка темной слюны.

– Кто?! Кто, злыдни?! – Выставив скрюченные пальцы с вылезшими когтями, Вошица обернулась к ватажникам: – Лучше добром говорите, отпоры верните! Коли сама дознаюсь – у-у-у! Али гостей без меня привечали? Давло!

– Н-не было г-гостей, свет-матуха… – в ужасе жмуря маленькие глазки, прохрюкал торопень.

– Стало быть, тут крыса затихарилась промеж вас! – Вошица с грохотом опустила крышку сундука, кинулась к незнатям и принялась тормошить, обшаривать их, рвать когтями лопотину. Горох, попавшийся матухе первым, только охал, когда на пол летело всякое добро, припасенное им на черный день, – гребенка, битое зеркальце, тряпица, желудь, медный браслет, огрызок карандаша…

– Нету! Ничего нету! – горестно вцепилась в свои смоляные космы матуха, повернулась к остальным: – Кукан! Скидавай кафтан!

– Окстись, свет-матуха. – Заводник выставил вперед ладони, загораживаясь от Вошицы. – Не брал я отпоры ватажные, черным светом, чур-чурой, кровью своей клянусь!

– А вот мы поглядим, поглядим! – Матуха оскалила острые зубы, метнулась к Кукану и схватила заводника за грудки. Затрещала материя, что-то закричал Два Вершка, но его голос заглушил нежный перезвон – на пол, под лапы Вошице, посыпались ключи.

– Крыса! – потрясенно вымолвил Горох, и усы его встали дыбом. Давло сморщил рыло, обнажив клыки. Два Вершка закрыл лицо руками. Махоня кучкой мусора замер у очага, чуть живой. В логовище воцарилась зловещая тишина.

– В Ныеву падь, – мертвым голосом произнесла матуха, и сказанное ударило ватажников, словно плетью. Кукан рухнул на колени. Шляпа слетела с головы заводника и укатилась за сундук. Стали видны редкие свалявшиеся волоски и короткие рожки над острыми ушами.

– Матуха! Братья-ватажники! Не виноват я! – Кукан зарыдал, размазывая слезы по коричневому морщинистому лицу. – Не брал я запоров артельных!

– Не брал?! Не брал, да?! – Давло заскакал вокруг заводника, тыча пальцем в груду ключей на полу. – А это что? Откуда?

Кукан судорожно всхлипнул, быстро глянул на росстаника. Два Вершка так и стоял в стороне, спрятав лицо в ладонях.

– То… мои запоры. Каюсь, тайком копил, жабий я сын. С каждого находа чет в мошну откладывал… Не казните, отработаю! Свет-матуха, заступница милосердая! Не губи!

– Слово сказано, – прошелестела матуха, глядя невидящими глазами в пол. – В Ныеву падь! Чтоб никому боле неповадно было!

– А-а-а-а! – завыл Кукан, упав ничком. Ватажники обступили его, подняли и перенесли на топчан.

– Ройте здесь! – Матуха ткнула когтем в пол на том месте, где только что лежал заводник. – Хорошенько ройте, на сажень!

Сопя и отдуваясь, незнати принялись скрести пол, процарапывая в камне глубокие борозды. На топчане тихонько скулил Кукан.

– Эй, Махоня! – рявкнула матуха. – Чего расселся?

Шипуляк заковылял к ватажникам и принялся помогать им, отгребая каменную крошку. Вскоре, процарапав когтями камень, незнати дошли до земли, и посреди логовища стала расти груда сырой, остро пахнущей глины. Матуха подошла к краю, заглянула.

– Довольно. Два Вершка, Горох! Несите.

Ватажники опустили Кукана в яму. Заводник лежал теперь молча, с закрытыми глазами, и только слезы текли по сморщенным щекам. Давло деловито скрутил из картона длинную трубку, вставил Кукану в рот.

– Прощай, брат-незнать! – прошептал Два Вершка на ухо другу. Кукан на секунду открыл глаза, посмотрел на росстаника – и тот отвернулся.

Глина посыпалась в яму, заваливая заводника. Давло рылом сталкивал тяжелые комья, Горох подсыпал по краям, Махоня ладонями сгребал с пола остатки. Лишь Два Вершка стоял в стороне, все так же отвернув голову. Его никто не тревожил.

Когда на полу вырос земляной холмик с торчащей из него трубкой, ватажники разошлись, отирая испачканные руки. Стало тихо, только сиплое дыхание Кукана, доносившееся из трубки, эхом отдавалось в стенах логовища – «И-их-и-и! И-их-и-и! И-их-и-и!»

– Ныю – ныево! – торжественно произнесла матуха, шагнула вперед и потянула трубку вверх.

– И-их-и-и! – просипел под землей Кукан в последний раз – и наступила мертвая тишина. Все замерли, представляя, как бьется сейчас, сдавленный со всех сторон холодной глиной, заводник, как пытается он глотнуть воздуха, как мокрая земля забивает распяленный беззвучным криком рот. Смерть его, ужасная смерть от удушья, не будет скорой, но она еще не конец, ибо помимо тела тварного имеет каждый незнать тело другое – серую тень, бесплотный дух. Но едва затихнет жизнь, едва застынет кровь в жилах заводника, как рассеется земля, расползутся пласты камня, раздвинутся глыбы и рухнет Кукан прямо в раскаленное пекло Ныевой пади.

И не станет его совсем. Вернее – уже не стало…

…До глубокой ночи сидели ватажники вкруг могилы и тянули низкими голосами поминальную песнь по казненному. В полночь матуха поднялась с пола, ссыпала ключи, найденные у Кукана, в кошель и махнула рукой:

– Наш дом – дорога!

Незнати, прихватив сундук и кое-какой скарб, покинули омертвевшее логовище, и никто не знал, что пропавшие отпоры так и остались лежать в холодном очаге, под слоем золы и пепла.

…Стояла необычайно морозная для Москвы ночь. Ясное ночное небо светилось бы мириадами звезд, но в огромном городе их льдистый свет забивали огни фонарей, вывесок и рекламных щитов. Однако ж в узком и темном дворе, где остановилась поредевшая ватага, царила чернильная мгла и прямоугольник темно-синего неба над головами незнатей мерцал множеством крохотных серебряных искорок.

– Ой, горемыки мы беспутные, – простонал Горох, качая головой. – Куды ж нам теперя, лабибудам бесприютным, податься?

– Цыц! – сердито прикрикнула на него матуха. – Еще выть станешь – усы оборву! Все цыц!

Наступила тишина, лишь из подворотни докатывался шум проезжающих по улице машин. Незнати сидели в снегу, смотрели на звезды и ждали. Наконец Вошица пошевелилась и поманила костлявым пальцем шипуляка:

– Иди-ка сюда, заблудень!

Тот подошел, привычно сжался, ожидая удара. Вместо этого матуха ласково огладила взъерошенные патлы шипуляка и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Рыбихе я его продам. За сотню отпоров. Они да Куканова доляна – и конец неволе нашей!

– Ай да матуха! – восторженно взвизгнул Давло. – Ай да голова!

Следом за торопнем загомонили и Два Вершка с Горохом:

– Ладно придумано, матуха! В самое яблочко!

– Ты бы, Два Вершка, пасть-то захлопнул да нишкнул, – оборвала крики Вошица. – Недосуг мне пытать тебя, но сдается – в сламе с Куканом ты был, а?

– Ни сном ни духом! – истово выдохнул Два Вершка, когтем цепанул передние зубы, чиркнул себя по горлу. – Ныевой падью клянусь!

– Ой, не клянись, не клянись, худа не оберешься! – погрозила матуха росстанику и тут же оборвала себя: – Время дорого, мил-ватажники. Заря скоро. Сундук на вас оставить боле нельзя, а посему вместе к Рыбихе пойдем. Путь не дальний, да и поклажа нелегка. Ну, взяли!

…Посреди Гончарной улицы уже года три как возник, властно растолкав старинные особнячки своим сверкающим стеклом и металлом рылом, многоэтажный офисный центр. Шамиль Таскаев, дежурный охранник второго этажа, выйдя на балкончик покурить, заметил, как в снежных вихрях мчатся по-над тротуаром вдоль огромного сталинского жилого дома две пары не то собак, не то кошек, а за ними, точно тоже на живых лапах, бежит небольшой сундучок с выпуклой крышкой. От неожиданности охранник выронил сигарету, несколько секунд оторопело смотрел вслед невозможной процессии, потом громко выматерился и бросился в дежурку к телефону – звонить старшему смены и проситься в немедленный отпуск.

– Здесь она обитает, – задыхаясь, прохрипела Вошица, останавливаясь возле подъезда высоченного многоэтажного дома. Давло, Горох и Два Вершка бухнули сундук в снег и сами попадали поодаль – кто где. Сил на разговоры у незнатей не осталось.

Матуха, задрав голову, отыскала среди десятков темных окон нужное, быстро сплела заклинание и метнула его в приоткрытую форточку. Махоня проводил оставившую в морозном воздухе дымный след сплетку долгим тоскливым взглядом.

– Ну, ватажнички, подождем, – сказала Вошица и уселась на сундуке, спрятав голову в перьях.

Ждать пришлось недолго. В окне на третьем этаже зажегся свет, заколыхались занавески, мелькнуло бледным пятном женское лицо.

– Рыбиха – она личениха али как? – спросил Давло. Дюжий торопень устал меньше других, и его распирало от любопытства.

– Али как, – коротко отозвалась матуха. – Чаровница она. Ведьмачка по-нашенски. Понял?

– Ага, – кивнул Давло, расплываясь в улыбке. Всякий раз, когда ему удавалось переговорить с матухой, торопень радовался, считая, что Вошица тем самым выделяет его среди остальных ватажников и непременно оставит при себе, когда Кощ получит выкуп и отпустит незнатей на волю.

Запищал кодовый замок, и тяжелая подъездная дверь распахнулась. Высокая женщина, кутавшаяся в пушистую шубу, нетерпеливо махнула ватажникам рукой…

Пожилой консьерж, убаюканный умелым словом, спал, уронив голову на стол. Пустой подъезд наполнился шорохами и сопением – незнати следом за ведьмачкой поднимались на третий этаж. На обитой толстой кожей двери квартиры висела бронзовая табличка: «Хельга Фиш, магистр естественных наук. Живая энергетика, экстрасенсорика, темпорология».

В просторной, едва освещенной хрустальным бра прихожей хозяйка квартиры скинула шубу и предстала перед незнатями в коротком тугом кожаном платье с глубоким декольте – грозная и властная женщина, чей жизненный путь едва перевалил за третий десяток.

– Здрава будь, Хельга свет Иоганновна! – поклонилась ей матуха, и следом за своей атаманшей склонились и все ватажники.

– И вам не хворать, – сухо кивнула увенчанной тяжелыми черными косами головой ведьмачка. – Зачем пожаловали? Если без дела – рассержусь. Не вовремя вы меня потревожили, от работы оторвали.

– С делом, матушка, с делом! – зачастила Вошица, торопливо выталкивая вперед шипуляка. – Ты купец, у нас товар. Не возьмешь ли? Отдам недорого, сто отпоров всего. Он даром что дикий да немой, но в разуме и по хозяйству управляется складно. Бери – не пожалеешь!

Опустившись на корточки, отчего вся прихожая наполнилась пугающим скрипом кожи, ведьмачка внимательно оглядела Махоню, пару раз жестом попросив матуху повернуть шипуляка то одним, то другим боком.

– Дикий да немой? – наконец проговорила она и облизнула накрашенные губы. – Это хорошо. Но за дикого сто ключей – многовато будет, не находишь?

– Что ты, матушка моя! – всплеснула руками Вошица. – Это ж я тебе по дешевке отдаю, считай – даром почти. Вона Ставень давеча трех дикушек на торге брал, так по сто двадцать за нос выложил. А три – почти что гуртом. Кабы не горе горькое, ни за что б я Махоню нашего не отдала в чужие-то рученьки…

– Ладно, ладно! – чуть повысив голос, махнула полной рукой, украшенной золотым браслетом, ведьмачка. – Ждите здесь. Я скоро.

Поднявшись, она, покачивая обтянутыми блестящей кожей бедрами, удалилась в недра огромной квартиры. Незнати радостно переглянулись – дело выгорело!

Им не пришлось ждать долго. Ведьмачка вернулась с увесистым бархатным мешочком и старинным лорнетом в руках.

– Здесь девяносто ключей, – не терпящим возражений тоном сказал она, – десяток я удержала за спешность и позднее время.

– Что ж ты, матушка-а… – жалобно начала было матуха, но, столкнувшись с суровым взглядом хозяйки квартиры, осеклась и вывалила зазвеневшие ключи прямо на пол.

– Не веришь мне? Считать будешь? – изогнула бровь ведьмачка.

– Да уж буду, – проворчала Вошица, зло блеснув глазами, и забубнила, перекладывая ключи: – Один, второй, третий…

– Ну считай, считай. А я пока на ауру его погляжу. – Подняв лорнет, женщина уставилась через поблескивающие стекла на Махоню.

– Двадцать третий, двадцать четвертый… – бормотала матуха.

– Это же… Полуверок! – вдруг взвизгнула ведьмачка. Ее красивое лицо исказила гримаса страха. И в тот же миг острый золотой луч располосовал полумрак прихожей и звонко залился где-то колокольчик.

– Полуверок у золотухи на поиске! – Женщина повернулась к незнатям, зашипела разъяренной кошкой: – Подстава! Дознатчики скоро тут будут, но вас, иудино семя, я покарать успею!

– Матушка моя… – запричитала Вошица, отступая к двери. – Не губи, без понятия мы. Это все Алконостиха, кость ей в горло, старой чувыре! Она нам шипуляка подсунула, стерва косая!

– Игнис сопитус кларус эксадресцере! – громовым голосом выкрикнула ведьмачка, встряхивая руками. С пальцев ее потекли капли темного пламени, мгновенно разгораясь в яркие огненные шары.

– Кольчугу! – рявкнула матуха, вжавшись спиной в сундук.

Ватажники, обступив свою атаманшу, торопливо бормотали заклятия, грязными пальцами вывязывая невидимые петли защитных чар. По-прежнему надрывался колокольчик, а золотой луч блистал так ярко, что из глаз Вошицы потекли слезы. Махоня застыл между ведьмачкой и незнатями, словно каменный.

– Тактус фулминис! – грянуло в прихожей, и огненный вихрь ударил по ватажникам, но те уже успели поставить на его пути незримый заслон, и пламя расплескалось окрест, опалив мех на висевшей тут же, на вешалке, шубе.

– Уходим! – выкрикнул Два Вершка, первым хватая тяжелый сундук. Давло уже распахивал дверь, Горох кинулся помогать росстанику. Матуха, хищно вытянув шею, схватила Махоню за волосы, дернула.

– Не торопись, любезная! – ледяным голосом произнесла ведьмачка, каблуком высокого сапога наступив на полу армяка шипуляка.

– Сгинь, тварюга поганая! – истошно завопила Вошица и рванула Махоню к себе. Армяк затрещал, шипуляк вскрикнул от боли.

– Гелатус! – перекрывая звон колокольчика, рявкнула ведьмачка.

Лютый холод пал на незнатей. Матуха, мгновенно покрывшаяся корочкой льда, выпустила Махоню и бросилась к распахнутой двери, за которой из темноты подъезда сверкали глаза ватажников.

– Я найду тебя! – пообещала ведьмачка вслед Вошице и пинком захлопнула дверь. За ее спиной в коридоре появился лысый нагой мужчина со скованными наручниками руками, которыми он прикрывал промежность.

– Госпожа, что случилось? – тонким голосом спросил он, удивленно озираясь.

– Марш в комнату, негодный раб! – не оборачиваясь, бросила ведьмачка.

Мужчину как ветром сдуло. Подхватив шипуляка, хозяйка квартиры ловким движением свободной руки свернула луч, пробормотала несколько слов – колокольчик умолк, и в прихожей стало темно и тихо.

– А ты, друг любезный, посидишь пока под замком, – сказала ведьмачка Махоне и сунула его внутрь старинных часов, висевших над зеркалом. Едва она успела вынуть из замочной скважины ключ, как поверхность зеркала пошла волнами и сквозь жемчужную муть проступило женское лицо.

– Здравствуй, Ольга Ивановна, – негромко произнесла тетя Клава, шагая через зеркальную грань в квартиру ведьмачки. – Давненько мы с тобой не видались…

Глава десятая

Это был самый безрадостный Новый год в жизни Сони Разумовской. Ее никуда не пригласили – морионцы в буквальном смысле отвернулись от девушки, старые школьные друзья разъехались кто куда. Пришлось впервые за последние шесть или семь лет встречать праздники дома, с родителями. Мать и отец, когда Соня сообщила об этом, обменялись удивленно-встревоженными взглядами, но ничего не сказали. Они видели, что с их ненаглядной дочуркой в последние недели что-то происходит, но благоразумно решили не вмешиваться.

Накануне и Борман, и Глеб Островной несколько раз пробовали допытаться у Сони, что же ей все-таки известно об Олеге. В конце концов она едва не сдалась и готова была уже рассказать им о тете Клаве и всех тех удивительных вещах, свидетелем которых она стала в дворницкой, но стоило ей открыть рот, как язык отказался повиноваться. Промычав что-то невразумительное, Соня в итоге убежала из клуба и больше там не появлялась.

Дважды ей звонил отец Олега, интересовался, нет ли новостей от сына. Соне показалось, что оба раза он был нетрезв. Она лепетала в трубку какие-то слова, бросала телефон и зарывалась головой в подушки, чтобы никого не видеть и не слышать. Декабрьские дни, прожитые Соней, казались ей бесцветными, серыми, словно бы их нарисовал свинцовым карандашом на грязной бумаге какой-то находящийся на грани суицида художник.

Новый год, елка, подарки, кухонная суета, «Голубой огонек», Динка Сопович, забежавшая «всего на одну минуточку, там меня машина ждет, мы на дачу к Робертику едем, представляешь?» – все промелькнуло мимо в метельной круговерти, талой водой утекло меж пальцев. Немного встряхнула Соню поздравительная открытка от тети Клавы, обнаруженная предновогодним вечером в почтовом ящике вышедшим прогулять спаниеля Играйку отцом.

«Поздравляю с наступающими праздниками Нового года и светлого Рождества Христова! – твердым, округлым почерком начертала на яркой почтовой карточке с колокольчиками дворничиха. – Желаю тебе крепкой веры и ангельского терпения. В будущем году все будет хорошо! Клавдия Васильевна Проскурина».

«Она не написала слово «пусть» перед «в будущем году», – машинально отметила Соня, прочтя открытку. – Значит, она уверена, что действительно все будет хорошо. Что ж, колдунье лучше знать».

В гости к родителям пришли друзья – семейная чета Чупрыниных, громкоголосая тетя Таня и весельчак дядя Вова Илованский. Запеченный гусь, салаты, шампанское, свечи и даже исполненная под гитару Илованским дурашливая песенка, специально сочиненная к празднику, не прибавили Соне ни йоты настроения. Когда в телевизоре куранты пробили двенадцать раз, она молча со всеми чокнулась, выцедила шампанское и, поборов желание грохнуть хрустальный фужер об пол, ушла в свою комнату, а за ее спиной на бис завывал дядя Вова:

 
Заправлены салаты, очищена селедка,
Налеплены пельмени, готов «наполеон».
Давайте же, ребята, возьмем бутылку водки,
Нальем для аппетита, закусим и споем.
Я верю, друзья, старый год завершен,
А Новый спешит с самой дальней звезды!
На снежных тропинках к ночным магазинам
Останутся наши следы…
 

Грохотали за окнами петарды, ночное небо над Москвой расцветало огненными цветами фейерверков. Собравшаяся на бульваре толпа встречала каждую вспышку радостными криками. За дверью громогласно похохатывала тетя Таня, бубнил телевизор и звенела гитара.

Соня уселась за стол перед компьютером и, чтобы не слышать всей этой новогодней феерии, натянула на голову наушники. Ткнув курсором в папку «My music», девушка выбрала любимую «Мельницу», на которую «подсадила» в прошлом году весь «Морион», и нажала кнопку плеера, загадав: «Какая песня выпадет, такой год и будет!» Выпал «Горец».

 
Мой горец – парень удалой,
Широкоплеч, высок, силен;
Но не вернется он домой —
Он на изгнанье осужден.
Как мне его вернуть?
О, как его вернуть?
Я все бы горы отдала,
Чтоб горца вновь домой вернуть!
Соседи мирно спят в домах,
А я брожу в тиши ночной;
Сажусь и плачу я впотьмах
О том, что нет его со мной.
Ах, знаю, знаю я, кого
Повесить надо на сосне,
Чтоб горца – друга моего —
Вернуть горам, лесам и мне!
 

Эта в общем-то не особо затейливая песенка на стихи Роберта Бернса обычно не трогала Соню. Но сейчас, вслушавшись, она вдруг расплакалась и тут же разозлилась на себя за эти слезы. Не дослушав, девушка в сердцах принялась тыкать стрелочкой курсора в крестик окна плеера, чтобы закрыть его, но промахнулась и попала на ярлык папки «Фото. Морион», размещенной на десктопе. Иконки файлов пестрой россыпью развернулись перед Соней, и, поддавшись какому-то наитию, она зажмурилась и нажала наугад.

Разлепив мокрые ресницы, Соня вскрикнула – с экрана на нее смотрел улыбающийся Олег Марьин, а в наушниках Хелависа заканчивала песню:

 
Как мне его вернуть?
О, как его вернуть?
Клянусь, я все бы отдала,
Чтоб горца вновь домой вернуть!
 

…Новогодняя ночь катилась к финалу. Город затихал, лишь на окраинах, в спальных районах, да возле студенческих общаг время от времени взлетали в еще по-ночному темное небо редкие огненные стрелы салютов. Самые молодые и стойкие заканчивали праздничную вахту, остальные уже спали, и многоэтажные дома высились темными айсбергами, подсвеченными мертвенным светом уличных фонарей.

Известный на всю Сретенку алкаш Серега, зябко переминаясь с ноги на ногу, дежурил у подъезда, дожидаясь какой-нибудь припозднившейся веселой и сердобольной компании, чтобы поздравить людей с Новым годом и получить от щедрот халявную порцию спиртного. Он встрепенулся, когда у «красного» дома мягко затормозил большой черный «майбах», приземистый, вальяжный, похожий на холеного персидского кота. Серега рванулся было к машине, но тут едва слышно открылась передняя дверца и из машины выбралась пожилая женщина в пуховом платке, оранжевом дворницком жилете и валенках с галошами. С удивлением узнав в женщине дворничиху из соседнего двора, суровую тетю Клаву, Серега вздохнул и рысцой двинулся прочь – попытать счастья у ночного ларька.

…Соня проснулась от тихого, но настойчивого стука в окно. Комната тонула во мраке. Машинально глянув на светящийся экранчик часов – 5:32, девушка соскочила с кровати. Пол оказался неожиданно холодным, и, поджимая пальцы, Соня босиком проковыляла к окну, отдернула занавеску, вгляделась в полумрак…

Ночью шел снег, и теперь все вокруг было покрыто пушистым белым покрывалом. Чуть в стороне тихонько ворчала двигателем черная машина, а прямо под окном Соня увидела тетю Клаву, у ног которой жалась маленькая лохматая собачонка. Дворничиха поманила Соню – мол, выходи.

Вскарабкавшись на широкий подоконник и едва не свалив горшок с мамиными цикламенами, девушка распахнула форточку и негромко спросила:

– Что случилось?

– Олег нашелся, – просто ответила тетя Клава. – Выходи, девонька, разговор есть.

– У нас спят все! – цепляясь за холодную раму, сказала Соня.

– Время не терпит, Сонюшка. Поспеши, голуба. Ждем. – И тетя Клава пошла к машине, из-за руля которой выбралась высокая красивая женщина, вся в черном.

Закусив губу, Соня спрыгнула с подоконника, не зажигая света, натянула джинсы, свитер, осторожно открыла дверь в коридор и прислушалась. В квартире царила сонная тишина. Родители в спальне, тетя Таня в зале, Играйка на коврике в прихожей – все спали.

Прокравшись на цыпочках к двери, Соня сунула ноги в сапожки, накинула отцов пуховик и отомкнула замок. Притворив входную дверь, она сбежала по ступенькам и выскочила из подъезда.

Женщины ждали ее возле машины. Высокая курила, изящно держа в отставленной руке дамскую трубку с длинным мундштуком. Тетя Клава, нагнувшись, гладила ластившуюся у ее ног собачку.

– Здрасте, – кивнула красавице с трубкой Соня и повернулась к дворничихе: – С Новым годом, теть Клав! Где Олег?

Старушка подняла осунувшееся, печальное лицо и развела руками:

– Да вот же он, Сонюшка. Вот он…

И в неярком свете дворового фонаря увидела Соня Разумовская, что казавшееся ей собакой существо на самом деле маленький человечек, косматый, с кривыми ножками и заросшим шерстью лицом. С этого лица глянули на нее большие тоскливые глаза, в которых застыли слезы; руки с крохотными грязными пальчиками протянулись к девушке, норовя вцепиться в полу пуховика, а кособокий рот промычал что-то нечленораздельное.

– Мамочки… – прошептала Соня и без чувств упала в пушистый новогодний снег.

* * *

Петр, налегая обеими руками, крутил колодезный ворот. Мокрая цепь наматывалась на деревянный барабан. Еще с десяток оборотов – и появится мятое ведро, полное темной студеной воды. Петр спешил. Павел уже проснулся и теперь, наверное, слоняется по холодной комнате в поисках старшего брата.

Перелив воду в тридцатилитровый бидон, утвержденный на скрипучей тарантайке, Петр двинулся по тропинке к дому, чья засыпанная снегом крыша возвышалась над сугробами. Сейчас надо будет успокоить Павла, затопить печь, поставить кашу, вскипятить чайник. Простой, выверенный многими днями жизни утренний ритуал. Здесь, в забытой Богом и людьми деревеньке Разлогово, он обретает особый, многозначительный смысл. Если ты носишь воду, разжигаешь дрова, готовишь еду – стало быть, ты есть, ты существуешь. Иного способа доказать свое бытие вселенскому мирозданию попросту нет.

Павел, как всегда, с радостной улыбкой, выглядевшей нелепо на небритом, опухшем со сна лице тридцатипятилетнего мужика, в одном исподнем встречал брата на покосившемся крыльце. Судьба уготовила ему пожизненную роль деревенского дурачка, того, кто вызывает бабью жалость, брезгливую снисходительность мужчин и страх малых детей. Судьба промахнулась. Нет теперь зимой в Разлогове ни старого, ни малого. Все население деревни – лишь они, братья Возжаевы, старуха Иваниха, что живет за давно закрытым зданием магазина, да «пан спортсмен» – чудаковатый дачник лет шестидесяти, не покидающий свой обитый вагонкой дом ни зимой, ни летом.

– Иди оденься! – прикрикнул на брата Петр, взгромождая бидон на потемневшую от времени лавку в сенях. – Да рожу умой, смотреть страшно. Сколько раз говорил: человек гигиеной силен. Запустишь себя – все, считай, в зверька превратишься, в животное.

– Животное, животное! – радостно прогукал Павел, однако послушно побрел в дом.

Брата он слушался и боялся. Петр вернулся в родное село шесть лет назад, как раз поспев к похоронам матери. Был он тогда худым – в чем душа держалась? – и злым на весь белый свет. Еще бы, ни за что отсидел Петр девять лет в далекой сибирской колонии строгого режима. Срок он получил сразу после армии, ввязавшись по пьяному делу в драку на танцах. В клубе поселка Завалишино, что в двух десятках километров от Разлогова, танцы случались каждую субботу, и собирались на них парни и девчонки со всех окрестных деревень. Драки там были делом нередким, но Петру «повезло» – он ввязался в разборку между пацанами из соседнего Карасева и дагестанцами, что после развала Союза массово заселили Завалишино. Приезжих было меньше, но держались они дружно и всегда были охочи до драки. Бились на задах клуба, у дровяников. Карасевским сильно досталось, кто-то из них, забежав в клуб, кликнул на подмогу «всех русских пацанов». Петр не утерпел, бросил в середине танца Люську Решетникову, на которую имел уже виды, и ломанулся из клуба. Кавказцы, видя, что дело оборачивается для них безоговорочным разгромом, схватились за ножи. В итоге порезали пятерых местных, причем двоих – насмерть. Но следователь оказался родом из Махачкалы и так повел расследование, что убийцы получили совсем маленькие срока, а то и условное наказание, как превысившие рамки необходимой самообороны, а вот карасевские парни и Петр огребли на всю катушку, кто пятерик, кто восемь лет – за «разжигание межнациональной розни».