Текст книги "Нюрнбергский процесс"

Автор книги: Сергей Нечаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Далее Густав Марк Гилберт называет реакции Рудольфа Гесса реакциями «типично истероидного типа».

За несколько дней до начала процесса Гесса обследовала комиссия американских психиатров в составе доктора Нолана Льюиса из Колумбийского университета, доктора Дональда Кэмерона из Макгильского университета и полковника Пола Шредера из Чикаго. Доктор Гилберт исполнял в этой комиссии роль переводчика и потом написал: «Большое количество заданных Гессу вопросов свидетельствовало о том, что о симуляции амнезии не может быть речи, хотя психиатры пришли к заключению, что в юридическом смысле Гесс вменяем».

А вот свидетельство М. Ю. Рагинского:

«Большинство обвиняемых пыталось создать впечатление, будто бы они ничего не решали, ни о чем не были осведомлены, ни за что не несли ответственности. Все, по их словам, решал Гитлер, все исходило от него и во всем был виновен только он.

Отрицали порой очевидные факты. Так, заместитель Йодля генерал Вальтер Варлимонт при допросе его советским следователем дал подробные показания о подготовке агрессии против Советского Союза и активном участии в разработке планов нападения Йодля и Кейтеля. Варлимонт рассказал о совещании офицеров штаба, которое Йодль провел в Рейхенхалле и во время которого сообщил, что Гитлер уже осенью 1940 года намеревался начать войну против СССР, но из-за неподготовленности в оккупированной Польше дорог, связи и аэродромов решил перенести срок нападения на весну 1941 года. В связи с этим 9 августа 1940 года был издан специальный приказ под кодовым названием „Ауфбау-Ост“. Однако Йодль на допросе категорически заявил, что об этом приказе он ничего не знает. Когда же в свою очередь Кейтеля на допросе спросили, что ему известно о совещании в Рейхенхалле, он ответил: „Мне ничего не известно об этом совещании. Я впервые о нем услышал, уже будучи в заключении“.

Так же нагло лгали Йодль и Кейтель».

Кроме того, у подсудимых нашлись возражения по поводу позиции обвинения в целом: они утверждали, что правительство нацистской Германии в годы войны вело себя так же, как и правительства союзных держав, и что бывшие руководители Третьего Рейха предстали перед судом исключительно потому, что их страна потерпела поражение в войне.

Тот же М. Ю. Рагинский рассказывает:

«Первые месяцы после поимки военные преступники жили довольно вольготно: они содержались под стражей в отелях, свободно общались не только друг с другом, но и со своими знакомыми, давали интервью, позировали фотографам. Они рассчитывали на скорое освобождение даже после того, как их перевели в Нюрнбергскую тюрьму, где с ними обращались уже как со всеми арестантами.

Особенно радужные надежды питал Дёниц, которому пообещал свое покровительство сам Уинстон Черчилль. Поэтому при допросе его 6 ноября 1945 года советским следователем он вел себя вызывающе. О планах нападения на Советский Союз он якобы не знал и, конечно, в их разработке никакого участия не принимал; весной 1941 года ему стало известно в общих чертах о существовании такого плана, но от кого, он не помнит и т. д. Словом, разыгрывал „незнайку“. А когда Дёница ознакомили с инструкцией германского верховного главнокомандования об управлении оккупированными областями и некоторыми другими приказами, обрекавшими на голод и смерть сотни тысяч советских людей, преемник Гитлера развязно заявил: „Я не желаю об этом говорить“. А ведь преступный адмирал непосредственно участвовал в блокаде Ленинграда, где голод стал наемным убийцей гитлеровцев.

Ближайший советник Гитлера Вальтер Функ притворялся при допросе простачком: „Майн кампф“ не читал; в нацистскую партию вступил „скорее с позиции политико-экономической, нежели с идеологической“. Будучи министром экономики в гитлеровском правительстве, он, оказывается, не имел никакого отношения к вопросам использования рабочей силы…

Так же вызывающе вел себя и гросс-адмирал Редер, который на допросе, в частности, утверждал, что главнокомандующий военно-морскими силами вообще будто бы не имел отношения к подготовке мероприятий по плану „Барбаросса“. Допрошенный по этому поводу Йодль уличил Редера во лжи и показал, что Редер получил приказ от 18 декабря 1940 года о подготовке мероприятий по плану „Барбаросса“ и представил свои предложения об операциях на море.

Всячески изворачивался, желая спасти свою шкуру, кровавый палач Кальтенбруннер, шеф главного имперского управления безопасности (РСХА). Когда ему предложили точно назвать должность, которую он занимал, преступник ответил: „Наименование моей должности было неправильным. Это является источником постоянных недоразумений при всех моих допросах. Меня называют шефом главного имперского управления безопасности, а это неправильно, я никогда им не был. Правильное наименование моей должности – начальник внутригерманской разведывательной службы“.

Ложь – плохой помощник. Преступники были разоблачены и наказаны».

Проблемы синхронного перевода

В своей книге «Нюрнберг: перед судом истории» М. Ю. Рагинский уделил большое внимание и переводчикам. О них он написал так:

«Кстати, о наших судебных переводчиках. Система синхронного перевода для них была в новинку, с микрофоном они работали впервые. Требовались огромное внимание, быстрая реакция, исключительная точность – ведь в судебном разбирательстве значение придается буквально каждому слову. Молодость помогла им вынести столь значительную нагрузку. Добрым словом хочется вспомнить Лизу Стенину, Инну Кулаковскую, Евгения Гофмана, Тамару Соловьеву, Татьяну Рузскую, Тамару Назарову, Машу Соболеву, Таню Ступникову, Нелли Топуридзе, Лену Войтову, Зою Буш, Нину Еселеву, Тамару Прут, Галину Цыганкову, Ольгу Свидовскую, Таню Гиляревскую, Сергея Дорофеева».

И в самом деле, это была очень серьезная проблема, ведь никакой теоретической базы для отбора и подготовки переводчиков тогда просто не существовало. Но всем было очевидно, что для международного суда, где было задействовано несколько иностранных языков, необходим эффективный и быстрый вид перевода. Устав Международного военного трибунала закреплял право обвиняемых на перевод всего процесса.

В качестве технического оборудования для синхронного перевода была предоставлена аппаратура компании «IBM» с системой «Hush-a-Phone». Ею был оснащен зал судебных заседаний Дворца юстиции Нюрнберга.

Однако главной проблемой оказался поиск качественных переводчиков. Ответственность за лингвистическое обеспечение несли американцы. План Госдепа предусматривал комплектацию из 6 синхронистов, 12 человек для письменного перевода и 9 стенографистов. Франция и СССР должны были представить специалистов с французским и русским языками. Великобритания и США разделили ответственность за английский и немецкий.

Что касается английского, то многие мигранты, которые уехали в Америку до и во время войны и владели иностранными языками, узнав о готовящемся процессе, сами выходили на связь и предлагали свои услуги по переводу.

Тест на знание языка проводился в Пентагоне. От кандидатов требовалось сделать перевод газетной статьи с английского на немецкий. Для проверки пригодности кандидатов также просили назвать по десять деревьев, автозапчастей и каких-то сельскохозяйственных понятий на двух языках. В результате из 69 кандидатов выбрали 10–15.

Ответственность за отбор переводчиков в Европе возложили на Альфреда Стира – сотрудника Госдепа. Он должен был собрать лингвистическую команду к ноябрю 1945 года. Будущих синхронистов в основном находили в Швейцарии (это были выпускники Женевской школы переводчиков), Бельгии, Нидерландах и других странах, где граждане свободно говорят на нескольких языках.

^{Переводчики в зале суда. 29 марта 1946 года}

Интересен тот факт, что в группу было зачислено несколько работников Парижской телефонной станции – потому что они обладали опытом общения на нескольких языках и быстрой реакцией при переводе.

«Русскую группу» набрали в Великобритании, Франции и Германии. Специалисты из Советского Союза составляли самую малочисленную часть этой группы. Однако именно ими было внедрено профессиональное новшество – работа переводчиков-синхронистов в парах.

При синхронном переводе даже самый опытный переводчик непременно отстает от оратора. Переводя конец только что произнесенной фразы, он уже слушает и запоминает начало следующей. Если при этом в речи дается длинный перечень имен, названий, цифр, возникают дополнительные трудности. И вот здесь-то у наших переводчиков всегда приходили на выручку товарищи по смене. Они обычно записывали все цифры и названия на листе бумаги, лежавшем перед тем, кто вел перевод, и тот, дойдя до нужного места, читал эти записи, не напрягая излишне память. Это не только гарантировало от ошибок, но и обеспечивало полную связность перевода. Справедливости ради не могу не заметить, что такая форма товарищеской взаимопомощи вскоре получила распространение и среди переводчиков других делегаций.

АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса

За месяц до начала процесса проблема квалифицированных кадров все еще стояла довольно остро, группы до конца еще не были укомплектованы. Французская и британская делегации обещали доставить своих людей к 7 или 8 ноября. Но в ходе тестирования выяснилось, что система отбора переводчиков не совсем эффективна, так как абсолютное большинство присланных кандидатов, даже хорошо знающих языки, не подходило для работы синхронистами.

На втором этапе отбора успешно прошедшие испытания кандидаты отсылались в Нюрнберг на собеседование к старшему переводчику американской делегации Рихарду Вольфгангу Зонненфельдту. Проверку проводили на чердаке Дворца юстиции, где временно установили систему для синхронного перевода.

Тест представлял собой имитацию предстоящего процесса. Специалисты должны были в кабине синхронного перевода транслировать на родной и выбранный ими иностранный языки. Кандидаты также сами изображали судей, обвинителей и адвокатов, зачитывали различные документы или импровизировали свободную речь. Кроме того, менялся темп разговора – от медленного до быстрого и наоборот.

Стоит заметить, что те, кто проводил отбор лингвистов, сами синхронному переводу не обучались. Поэтому многие критерии, очевидные сегодня, тогда вырабатывались интуитивно.

Всего протестировано было 400 человек, из них выбрали только 36. В итоге самые лучшие результаты показали кандидаты в возрасте от 35 до 45 лет, значительное время пожившие в двух странах.

Интересно, что мужские голоса считались более приятными для восприятия, чем женские.

Генеральная репетиция заседаний с участием синхронистов проходила с 5 по 19 ноября 1945 года с целью проверки работы системы и качества перевода. Основными сложностями в процессе для специалистов, как они сами потом отмечали, стали порядок слов и рамочные синтаксические конструкции в немецком языке. Проблему создавала и специальная военная и юридическая терминология. Типичный пример: в русском, французском и английском языках отсутствовали эквиваленты для воинских званий Третьего Рейха.

Советскую группу переводчиков, которую собрали в кратчайшее время, возглавил Е. А. Гофман. В своих воспоминаниях он писал, что его посадили в кабину практически на следующий день после приезда в Нюрнберг на первое заседание процесса. А еще он признавался, что в этот момент «не имел ни малейшего представления о задачах, которые ему предстояло выполнять».

А Т. С. Ступникова, переводчик на процессе, позднее вспоминала:

«В ветреный холодный вечер января 1946 года мне, переводчику штаба Советской военной администрации в Германии (СВАГ), приказал явиться к себе заместитель наркома НКВД Берии – сам генерал Серов <… > Аудиенция была короткой: „Мне доложили, что вы в состоянии осуществлять синхронный перевод“. Я молчала, потому что не имела ни малейшего представления о том, что означает термин „синхронный перевод“. В то время для меня существовал только письменный и устный перевод».

Кстати, после завершения Нюрнбергского трибунала многие работавшие на нем переводчики продолжили свою деятельность в ООН. А в мировых учебных заведениях для подготовки лингвистов появилась отдельная дисциплина «синхронный перевод».

В Нюрнберге каждая делегация обеспечивала перевод на свой родной язык. Перевод на немецкий язык делали американские переводчики. В каждой из четырех открытых сверху кабин одновременно сидели переводчики с английского, немецкого и французского. На столе кабины, перед стеклом, за которым сразу же начинались скамьи подсудимых и до них, не будь стекла, можно было дотянуться рукой, стоял переносной микрофон. Им завладевал один из переводчиков, в зависимости от того, выступал ли говоривший на английском, немецком или французском языке. Случалось, что за шесть часов работы французскому переводчику ни разу не пришлось произнести ни слова. Зато, когда выступали подсудимые и их защитники, немецким переводчикам приходилось потрудиться. Часто они работали без отдыха всю смену – полтора часа, а когда кто-то выбывал по болезни, то и две и даже три смены.

Среди иностранных переводчиков преобладали американцы. В основном это были люди солидного возраста и с большим переводческим стажем. Значительная часть из них были русские эмигранты, прожившие много лет в Великобритании или США. При знакомстве они нередко представлялись: князь Васильчиков, граф Толстой…

С точки зрения перевода процесс не всегда шел ровно.

Надо сказать, что, например, Герман Геринг неплохо понимал английский язык. Альфред Розенберг, родившийся в Ревеле (Таллине), в свое время учился в Рижском политехническом институте, а потом в московском МВТУ и знал русский. Ялмар Шахт прекрасно владел английским, а Иоахим фон Риббентроп и Альберт Шпеер бегло говорили по-английски и по-французски. От случая к случаю эти люди пользовались этим, чтобы блеснуть своей образованностью или смягчить излишне жесткий, на их взгляд, перевод свидетельских показаний или документов, изобличавших бесчеловечность совершенных ими преступлений. Некоторые подсудимые даже демонстративно снимали наушники, выражая свое недовольство тем, что говорится.

Из-за этого имели место случаи, когда во время заседаний вдруг все стопорилось. Переводчики (в основном американцы, советские себе такого не позволяли) вскакивали, тоже срывали с себя наушники, отказывались переводить. Судебное заседание прекращалось.

Но были моменты и посерьезней. Однажды, например, трибунал вообще несколько дней не заседал – стенографистки объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. И их требования были частично удовлетворены.

Не все ладилось и в работе советской делегации, хотя, по традиции тех лет, об этом никогда и нигде не говорили.

Переводчиков у нас было гораздо меньше, чем у делегаций других стран. Работы же для них оказалось, пожалуй, даже больше, чем у наших партнеров по трибуналу.

АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса

В своей книге А. И. Полторак, участник Нюрнбергского процесса с первого и до последнего его дня, рассказал такой случай.

Правильный перевод в обстановке Нюрнбергского процесса выходил далеко за рамки чисто технической задачи. Это подчас приобретало характер большой политики. И вот однажды имел место антисоветский выпад Отто Штамера, адвоката Геринга. Допрашивая одного из свидетелей, он весьма часто употреблял слово «besetzung», говоря об освобождении Польши советскими войсками в 1944 году. Слово это имеет два значения: «оккупация» и «занятие». По всему духу вопросов адвоката советский переводчик Е. А. Гофман понимал, какой смысл вкладывает тот в слово «besetzung», и потому перевел его как «оккупация». Р. А. Руденко тут же заявил протест. Западные судьи, которым их переводчики перевели это слово в его нейтральном звучании, не поняли, чего добивается главный советский обвинитель. Был объявлен перерыв. Суд удалился на совещание. Советский переводчик разъяснил суть дела. Суд возвратился в зал и объявил о своем решении: в протоколе заседания слово «оккупация» должно быть заменено словом «освобождение». Доктор Штамер возражать не посмел.

Не обходилось, впрочем, и без откровенных казусов.

А. И. Полторак пишет:

«Мне вспоминается сейчас один забавный казус. Показания давал Геринг. Переводила их очень молоденькая переводчица. Она была старательной, язык знала хорошо, и на первых порах все шло гладко. Но вот, как на грех, Геринг употребил выражение „политика троянского коня“. Как только девушка услышала об этом неведомом ей коне, лицо ее стало скучным. Потом в глазах показался ужас. Она, увы, плохо знала древнюю историю. И вдруг все сидящие в зале суда услышали беспомощное бормотание:

– Какая-то лошадь? Какая-то лошадь?..

Смятение переводчицы продолжалось один миг, но этого было более чем достаточно, чтобы нарушить всю систему синхронного перевода. Геринг не подозревал, что переводчик споткнулся о троянского коня, и продолжал свои показания. Нить мысли была утеряна. Раздалась команда начальника смены переводчиков: „Stop proceeding!“ Напротив председательского места загорелась, как обычно в таких случаях, красная лампочка[4]4
  Микрофоны в зале имели желтую лампочку, чтобы предупредить оратора, что он говорит слишком быстро для переводчиков. Красный сигнал означал необходимость остановиться.


[Закрыть], и обескураженную переводчицу тут же сменила другая, лучше разбирающаяся в истории».

В богатой контрастами картине Дворца юстиции особое место занимали переводчики. Теперь мы уже привыкли к тому, что во время международных встреч и конгрессов, где дискуссии ведутся на многих языках, ораторы не прерывают своих речей для перевода. Перевод осуществляется синхронно: с помощью радиоаппаратуры немцы и болгары, французы и арабы, англичане и итальянцы сразу слышат на доступных им языках любое высказывание. Но тогда, в Нюрнберге, такая система перевода была в новинку, особенно для наших советских переводчиков. С микрофоном они работали впервые, и можно себе представить, как все мы волновались, имея в виду, какое огромное значение придается в судебном разбирательстве буквально каждому слову. Однако волнения эти оказались напрасными. Наши ребята (я называю их так потому, что почти все переводчики были еще в комсомольском возрасте) не ударили в грязь лицом.

АРКАДИЙ ИОСИФОВИЧ ПОЛТОРАК, участник Нюрнбергского процесса

Меры безопасности в Нюрнберге

Нервозность была обычным состоянием всех людей, работавших в Нюрнберге в послевоенные месяцы. Кстати, участники процесса и в 1946 году продолжали думать, что в руинах города могут находиться вражеские снайперы, поэтому без необходимости не покидали городские здания, которые контролировались американцами.

Судьи и ведущие адвокаты были обязаны передвигаться с вооруженной охраной. Часовые спрашивали у посетителей пропуск на каждом этаже здания суда.

Котельщик в доме британского судьи Джеффри Лоуренса оказался бывшим эсэсовцем, и американские власти арестовали его вместе с женой и дочерью (но их вскоре освободили).

Слежка была всеобщей: НКВД следила за советскими делегатами, Управление стратегических служб США (OSS – Office of Strategic Services) следило за НКВД, а отдел контрразведки НКВД – за OSS.

В середине декабря 1945 года генерал Лерой Хью Ватсон, отвечавший за безопасность, провел проверку персонала зала суда, и два сотрудника были уволены из-за выявленного нацистского прошлого. В том же месяце произошло ужесточение мер безопасности в связи с подозрением в саботаже судебного автотранспорта.

^{Тюрьма Нюрнберга. 1947 год}

4 февраля 1946 года на крышах Дворца юстиции и тюрьмы появилось несколько дополнительных пулеметов, а охранникам было приказано всегда носить с собой стрелковое оружие. Эти меры стали реакцией на слухи о том, что эсэсовцы из близлежащих лагерей для интернированных собирались устроить массовый побег и напасть на город (альтернативный слух предполагал, что группа антифашистов планировала нападение с целью убийства подсудимых).

11 мая 1946 года во Дворце юстиции были вновь усилены меры безопасности, поскольку накануне ночью неизвестный стрелок, укрывшийся в развалинах жилых домов, убил двух американских солдат, проезжавших мимо на джипе в сопровождении трех женщин. Новости о стрельбе вызвали панику и спровоцировали «охоту на немецкого убийцу», однако позднее выяснилось, что ответственным за стрельбу был американский солдат.

Чтобы было понятнее – бомбардировки превратили Нюрнберг в развалины, но Дворец юстиции пережил войну почти без ущерба. В пользу этого гигантского здания говорила его вместимость – там смогли устроиться около 1000 человек штата Международного военного трибунала. Кроме того, как уже упоминалось, Дворец был соединен подземным ходом с тюрьмой, куда поместили обвиняемых.

В целях безопасности советская делегация обнесла свою резиденцию на улице Айхендорфштрассе колючей проволокой. Сделано это было потому, что Вышинский хотел устроить очень красивое появление, чтобы советские представители прибыли ровно в день начала работы процесса. Но из-за непогоды они не сумели вылететь из Праги в Нюрнберг вовремя. Пришлось возвращаться и ехать на машинах. В результате советская делегация прибыла с опозданием. А в Нюрнберге было неспокойно. В городе постреливали, да и прочих инцидентов, порой просто нелепых, происходило немало.

Например, однажды зимой Р. А. Руденко доложили, что американские солдаты прямо возле советской резиденции греются у костра, разжигая пламя документами, предназначенными для трибунала. Невероятно! Роман Андреевич, конечно, возмутился и поставил в известность Роберта Джексона.

По этому поводу был составлен акт, в котором говорилось, что часовые американской военной стражи, охранявшей дом № 33 по Айхендорфштрассе, сидели около железной печки и грелись, бросая в огонь бумаги из пачки «документов Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР в районах города Сталинграда». Эта пачка документов, как было установлено проверкой, была взята американцами из общего количества документов, находившихся на грузовой автомашине «Студебекер», принадлежавшей советской делегации, которая находилась во дворе указанного выше дома.

Роберт Джексон был в шоке и ожидал страшного скандала. Но Р. А. Руденко посмотрел документы, увидел, что они малозначительные, и не стал поднимать лишний шум. И Джексон оценил это: с тех пор он с удовольствием приходил в гости к Роману Андреевичу, и они подолгу что-то обсуждали.

Кстати сказать, сам Руденко в Нюрнберге постоянно ходил в сопровождении телохранителей. Оба его охранника были из армейской разведки, они прошли всю войну, бывали в очень непростых ситуациях, ходили в тыл противника, брали «языков». Они были отличными стрелками, ловко орудовали ножом, отличались смелостью, смекалкой и спокойным характером. И они умудрялись так ловко прятать оружие, что даже в те зоны и помещения здания суда в Нюрнберге, куда с оружием в принципе не пускали, они пистолеты свои как-то скрытно проносили.

Позднее Р. А. Руденко вспоминал: «Кто-то один из них был со мной практически неотступно. У меня с ними были хорошие отношения, они вели себя очень грамотно, были не очень приметны, не выпячивали себя, им можно было поручить любую задачу, и они реагировали моментально, не задавая лишних вопросов. Я, как правило, вел себя с ними так, будто мы просто соседи по дому или какие-то знакомые – например, предлагал составить мне компанию по прогулке, или пройтись до здания суда, или проехаться в американский или английский сектор. Они подхватывали эту манеру, хотя было ясно, что они должны меня сопровождать практически везде».

Что же касается американских офицеров и юристов, то они базировались в местном «Гранд-отеле», журналистов же разместили в городке Штайн неподалеку.

По сути, «Гранд-отель» стал центром светской жизни города. Он был «ключевой точкой» для всего судебного сообщества, сформировавшегося в Нюрнберге за месяцы процесса. Это была гостиница на 270 номеров, и она стала центром заключения сделок и ведения интриг, являющихся важной частью любого судебного процесса (целый ряд ключевых вопросов был решен именно в «Гранд-отеле» в ходе неформальных переговоров).

Кабаре в отеле было основным развлечением в городе: там регулярно выступали певцы, танцоры, акробаты и жонглеры. Юрист Боб Купер потом говорил, что «Гранд-отель» был «противоядием от монотонности и депрессивности города». Однако многих участников процесса не вполне устраивало соседство городской разрухи и веселого досуга, и если американский судья Фрэнсис Биддл вспоминал потом о «великолепии колониальной жизни», напоминавшей ему произведения Киплинга, то француз Робер Фалько видел во всем этом «нечто тревожное».

И, конечно же, в «Гранд-отеле» происходили инциденты, которые по сей день остаются загадкой. Например, в декабре 1945 года около гостиницы, практически в самом центре Нюрнберга, был убит шофер руководителя группы советских контрразведчиков М. Т. Лихачёва, ефрейтор Иван Бубен. Это странное преступление не раскрыто до сих пор.

Вечером 8 декабря 1945 года в «Гранд-отеле», как всегда, собралась публика из разных стран. Незадолго до полуночи, примерно в одиннадцать часов, отдых посетителей ресторана прервало чрезвычайное происшествие. Около отеля стояла машина, в которой шофер ждал своего начальника. К этой машине подошел какой-то человек в форме рядового американской армии, рывком распахнул переднюю правую дверь и в упор выстрелил в шофера. Смертельно раненный Иван Бубен успел сказать: «В меня стрелял американец».

Начальник – полковник М. Т. Лихачёв – в тот момент ужинал в «Гранд-отеле», и тут же возникла версия, что убить хотели именно его, а не простого шофера, который ждал начальника в машине и в ресторан не заходил.

Есть и другое описание: якобы смертельно раненный Иван Бубен вошел во вращающуюся дверь отеля и там рухнул на пол, выкрикнув: «А еще союзники!»

А. Г. Звягинцев в своей книге «Нюрнберг. Главный процесс человечества» пишет:

«Поползли слухи о попытке покушения на Руденко, однако более вероятной целью был Лихачёв. Миссия, возглавляемая им, проводила в Нюрнберге очень большую и весьма полезную работу. Были все основания считать, что кто-то хотел запугать контрразведчиков, одновременно устранив их руководителя <…>

Лихачёв вместе с компанией поехал в Нюрнберг на очень заметном лимузине – на черно-белом „Хорьхе“ с салоном из красной кожи, про который говорили, что он из гаража Гитлера. У Лихачёва была привычка садиться впереди, справа от шофера. Не доезжая до „Гранд-отеля“, Гришаев и Соловов попросили остановить машину, поскольку остаток пути решили пройти пешком. Поколебавшись несколько секунд, к ним присоединился и Лихачёв.

Минутой позже кто-то в форме рядового американской армии рывком распахнул переднюю правую дверь остановившейся у „Гранд-отеля“ машины и в упор выстрелил в шофера Бубена. Лично я считаю, что жертвой нападавшего должен был стать Лихачёв, поскольку он наверняка думал, что Лихачёв, как всегда, сидит на своем обычном месте».

Михаил Тимофеевич Лихачёв с 1932 года работал в системе НКВД СССР. По свидетельству Л. Р. Шейнина – одного из заместителей Р. А. Руденко на процессе, Лихачёв с первых дней пребывания в Нюрнберге показал себя заносчивым человеком, чем вызвал к себе крайне негативное отношение окружающих. «И вот дошло до того, – писал Шейнин, – что Лихачёв вовлек в сожительство молоденькую переводчицу, проживавшую в одном с нами доме, и она забеременела. Лихачёв принудил ее сделать аборт и, найдя немца-врача, заставил его провести операцию, прошедшую неудачно».

По словам Шейнина, обо всем, что происходило в Нюрнберге, в особенности о скандале вокруг Лихачёва, Руденко сообщил прокурору СССР К. П. Горшенину, в то время находившемуся в Нюрнберге, Горшенин передал информацию в ЦК партии и начальнику СМЕРШа В. С. Абакумову. Лихачёва отозвали из Нюрнберга и посадили на десять суток под арест.

По прошествии времени Лихачёв стал заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и, занимаясь делом Еврейского антифашистского комитета, выместил зло на Шейнине, выбив на него, как считал сам Шейнин, компрометирующие показания, после чего тот был арестован.

Правда, и сам Лихачёв вскоре превратился из охотника в дичь. В декабре 1954 года он вместе с Абакумовым и другими руководителями МГБ СССР был осужден и расстрелян за фабрикацию дел с применением пыток.

В описанном выше инциденте несложно найти множество противоречий. Все-таки был ли Лихачёв в машине в тот вечер? Офицеры Б. А. Соловов и П. И. Гришаев вышли из автомобиля непосредственно у отеля или не доезжая до него? Зачем советским офицерам было гулять в вечернее время по разрушенному городу? Иван Бубен умер на месте или успел зайти в гостиницу? И, наконец, зачем американцу было ни за что ни про что убивать простого русского шофера?

Подоплека этой детективной истории станет чуть яснее, если знать, что в Нюрнберге имело место соперничество двух советских правоохранительных ведомств. Следствием, в том числе предварительным допросом подсудимых трибунала, занималась прокурорская группа во главе с Г. Н. Александровым, подчинявшаяся главному обвинителю от СССР Р. А. Руденко. А вот оперативные вопросы решала специальная следственная бригада Главного управления контрразведки СМЕРШ, которой руководил М. Т. Лихачёв.

Между ними были трения. Как пишет А. Г. Звягинцев, «некоторые работники группы питали подозрения друг к другу, обменивались упреками, а иногда дело заходило еще дальше».

В Нюрнберг была направлена большая группа работников госбезопасности и СМЕРШа. Среди них: полковник М. Т. Лихачёв <…> капитан П. И. Гришаев, руководивший впоследствии бригадой по делу Еврейского антифашистского комитета, Б. А. Соловов и др. Они следили за каждым шагом советских представителей, внося нервозность в их работу.

НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк

В частности, еще до начала процесса контрразведчики сообщили в Москву, что в ответах обвиняемых при допросах часто слышатся антисоветские выпады, а «товарищ Александров слабо парирует их». Тому пришлось письменно оправдываться перед прокурором СССР К. П. Горшениным: мол, никаких выпадов со стороны обвиняемых ни против Советского Союза, ни против него лично не было, и надо пресечь различного рода кривотолки, «так как все это создает нервозную обстановку и мешает дальнейшей работе».

И тут буквально напрашивается несколько версий.

Во-первых, кто-то мог иметь все основания, чтобы запугать контрразведчиков, одновременно устранив их руководителя, деятельность которого вызывала раздражение у многих советских работников в Нюрнберге.